Влажный воздух зримо дрожал от безмерного, ни на минуту не смолкающего рева. Хрюкающие, лающие, ухающие морские звери заполонили коргу. Испугавшись или рассердясь, взревывали особенно ужасно. Нелепо скакали, падали, ласты отказывались им служить. Тысячи и тысячи зверей ревели и лаяли, а к берегу подплывали все новые. Набрав в грудь воздуха, шумно ныряли, разводя волну, другие, напротив, выпрыгивали над водой и рушились обратно, поднимая каскады пены.

Осень. Освежение воздуха.

Резкий ветер с моря заставлял плотнее запахивать кафтаны.

Люди Двинянина рылись, как медведи, в выметах, в длинной скользкой морской траве, в битых ракушках – пище зверя. Сильно дивились: морж – зверь в теле обильный, как питает себя таким?

Черный галечник. Бесконечность, дымка над морем.

А Павлик Заварза так постоянно и жалобился: все чужое. С невыразимым укором тряс маленькой головой: вот пока лето, подняться бы к острожку. Там живые деревья, там лес растет. А на низах реки пусто. Почему так?

– А почему у коровы рога вверх растут, а у моржа вниз?

– Ну, то дело Божье.

Отвернувшись от насмешника, Павлик с тоской лез грязным пальцем в рот, трогал десны: не кровоточат ли? Вчера вечером увидел на коже ног пепельные пятна. Их надавишь – они проминаются. Испугался: вдруг знаки цинготные? Вот и лазал украдкой в рот.

Влажным ветром из-за холмов выгоняло снежные заряды.

Сразу все дико вспыхивало, дивно светлело. Море начинало сильней шуметь, будто сама сердитая тинная бабушка, отобедав, ополаскивала за коргой свою мятую берестяную посуду.

– Помылся бы, – повел носом Лоскут. – Ты, Павлик, весь прогорк, рыбой пахнешь.

– То не от меня, то от моржей несет, – сомнительно объяснил Заварза.

Оборачиваясь, с испугом взглядывал на вздувшуюся Погычу, на плоские блины первого льда, сносимые течением, на тучных зверей, от берега до берега заполонивших черную отмель. Мелко клал крест: чужое. А в море невдалеке раскачивался малый кочик. На низкой корме, обдаваемой брызгами, широко расставив ноги, весело ругался Васька Марков. Низкорослый, лицо обветренное, посечено морщинами, как у моржа, усы обвисли, зато легкая шапка с собольим околышем лихо сбита на затылок. Кочик – некрытый, с обычной ременной снастью и шириной сажени полторы, не больше. Очень даже не лучший кочик. Но Ваську Двинянин назначил кормщиком, и он теперь весело ругался: бугром стал! А то ведь и не знал, как жить дальше. В Нижнем, впав в неимоверный кураж, сильно подогретый двойным горячим винцом, начисто прогулял порученную ему богатую кость торгового человека Агапитова. Боясь правежа, через дружка Федота Ветошку, тоже загульного, сговорился со Стадухиным: тот нуждался в людях. Вот добился теперь до кормщика. Радовался: добыча большая, рассчитается с Агапитовым.

Рассеивались снежные заряды, являлось Солнце.

Утесы стреляли зеркальными отблесками, рев морского зверя наваливался, как обвал, как морской накат. Самая сильная буря и та однажды смолкает, а здесь бесконечный шум, как в дни творения. Гришка с большой тоской смотрел на реку, заляпанную пресными блинами первого льда.

Камни. Кой-где песок.

Палочки тростниковые у берега.

Камень мрачен, песок мрачен, вода, серое небо. Понятно, что мрачность эта от Бога, но все равно ноет усталая душа – уйти бы отсюда.

– Пиши, Павлик.

Дежнев, горбясь, стоял под временным навесом.

Накинули на колья старый ровдужный парус, вот и получился навес. Если не от ветра, то от снега и дождя спасает. Пользуясь этим, медленно диктовал грамотею Павлику. А Заварза расправлял на коленях бумажный свиток, обмакивал гусиное перо в висящую на груди медную чернильницу.

– Государя царя и великого князя всеа Русии… – медленно диктовал Дежнев. – С новыя реки Погычи служилые и промышленные людишки Семейка Дежнев да Микита Семенов челом бьют…

Диктовал:

– А шли мы в судах на море, чтоб государевой казне прибыль учинилась… В устье новой реки Погычи – богатая корга… За губой далеко вышла в море… А на корге вылегает морской зверь, густо зуб заморный лежит… И мы того зверя промышляли и брали богатый зуб…

Вздохнул:

– Всего зверя ходили промышлять четырежды, зверь всегда вылегал по берегу… Но в другом году зверь на берегу вылегал позже, первый промысел пришелся только об Ильин день… А потому вылегал позже, что льды от берега не отнесло… Которые у нас люди – поморцы, те сказывают, что в Русском Поморье столь много подобного зверя нет…

– Правда? – переспросил Павлик.

– Как диктую, так и пиши.

Продолжил:

– И положили мы в государеву казну, служивые и промышленные люди, рыбья зуба весом три пуда, а числом четырнадцать… И мы, Семейка Дежнев и Микитка Семенов, со товарыщи, лес добыли, хотели людей с государственною казною отпустить морем в Якуцк… Однако море большое, сувои на нем великие… Без доброй снасти судовой, без доброго паруса идти морем не смели… Да иноземцы говорят, что не по все годы льды от берега отдирает… А посылать государевы казны пеши с невеликими людьми через немирные рода́ страшно, потому как многие людишки на тяжелых государевых службах побиты, а часть ушли с Мишкой Стадухиным… Матюшка Калин ушел… Калинко Куропот, Ивашко Вахов, другой Ивашко – Суворов… Семейка Зайко ушел, а с ним Богдашко Анисимов… – медленно перечислил Дежнев. – И на всех, кто ушел с Мишкой, имеется запись от покойного Семена Моторы…

– Как это? – не понял Павлик.

– Невелик головой – понимать, – хмыкнул Дежнев.

– А Стадухин, придя, всяко начал учать… Кричал, риялся, гнал с реки… Даже стал говорить, что это его корга… А не обходил он Большой каменный нос, это точно… Это я обходил… Тот нос вышел далеко в море, и живут на нем люди чюхчи… А против указанного носу живут на островах другие люди, называют себя зубатыми, сквозь губу пронимают по два зуба немалых костяных… А я на Погыче дикующих стал подводить под шерть, взял аманатов… Но тот Мишка, прознав про такое, из зла обошел ясачное зимовье и жестоко погромил анаульских и ходынских мужиков… Сказал я ему, что поступает он не гораздо, а он повел себя так, что мы, Семейка Дежнев и Семен Мотора, бежали нартяным путем на захребетную реку Пянжину…

Перекрестился:

– А во прошлом году дикующие ходынцы, родимцы аманата князца Чекчоя, клятвенно обещали, что повезут на оленях государеву казну через Камень на самую Анюй-реку, только им за то надо железа… И ушли бы, да помешал охочий человек Юшко Селиверстов, прозванный Двиняниным… Позвал его с нами на коргу, там отогнали коряцких людей, что живут неподалеку и под нас тайно для убийства приходят…

Гришка, прислушиваясь, внимательно поглядывал то на усердно выпячивающего губу Павлика, то на раскачивающийся на волнах малый кочик Васьки Маркова.

– А тот Двинянин не знает добра, послал промышленного человека в Якуцк… Тайно от нас, зависти ради… Написал в грамотке ложно, что богатую коргу приискал он с Мишкой Стадухиным… Будто бежали по морю семь суток… А это не так, не доходили они до Необходимого носу…

Спросил:

– Поспеваешь?

Павлик кивнул.

Маленькое, будто печеное, лицо морщилось от усердия.

– А даже от Необходимого носу новая река Погыча и корга еще далеки… Лжет Юшко, что доходил сюда…

Лоскут, зевая и мелко крестя рот, уставился из-за плеча Павлика на свиток.

– Служа государю, не желая порухи казне, дали мы Юшке два кочика со всею снастью… А Юшка один кочик сразу потерял своим небреженьем… Вода подошла, он покинул судно… И его людей разъяли мы по судам…

Павлик на Гришку не оборачивался, записывал за Семейкой.

– А промысел здесь идет сетьми-пущальницами, потому что река каменная, крутая… Рыбы красной приходит много… В верхах замирает, обратно не плывет… А белой рыбы добываем совсем мало, потому что сетей добрых нет… Все равно государевых аманатов красною рыбой кормить не смеем, чтобы им, с того корму оцинжав, не помереть, а нам из-за того в опале от тебя, от государя, не оказаться…

– Жалеешь? – вздохнул Лоскут.

Дежнев не понял, обернулся вопросительно.

– Говорю, жалеешь аманатов? – повторил Гришка.

– А как иначе? – нахмурился Дежнев, будто о чем-то своем подумав. – Не будет аманатов, нам ясак не понесут.

Продолжил:

– А во прошлом году родимцы аманата Чекчоя совсем не приходили к ясашному зимовью, потому что корму вокруг не было и Мишку боялись…

Снова вздохнул:

– Милосердный государь, вели нам, холопам твоим, служить вместе, пока с Погычи-реки казна опять не пойдет в Якуцк…

Остановился. Хмуро, в упор, глянул на Кокоулина:

– Своих людей Двинянину больше не отдам. Хватит! Пусть ему Евсейка служит.

– А ты из пинежан, – усмехнулся Лоскут.

– Я-то? – удивился Дежнев.

– Ну да.

– Как узнал?

– А слова выговариваешь по-своему, – усмехнулся Лоскут. – Скажем, не «полотенце» говоришь, а «плат». Не «чесанка льняная», а «пасма». Так пинежане говорят.

– Ну, точно.

– А еще смотрю, – нехорошо усмехнулся Лоскут, – ты одно слово скажешь, а у Павлика на бумаге выскочит другое.

– Это как так? – удивился Дежнев. – Никак не может такого быть. Павлик у нас грамотный. Как говорю, так и кладет слова. А то путаница.

– Это правильно, что боишься путаницы. – Гришка через плечо Заварзы внимательно разглядывал разворот бумажного свитка.

– Ты грамотный, что ли? – не поверил Дежнев.

– Да так… Есть немножко…

Сказал без всякой усмешки, и Павлик почему-то сразу покрылся жестокой бледностью. Отвернул голову, будто интересно слушать ругающегося Ваську. Подставил бледное лицо влажному ветру.

– Да неужто грамотен? – не верил Дежнев. – Я вот не сподобился.

Павлик Заварза откинулся ослабевшей спиной на столб навеса, под которым сидел. Маленькое лицо стало уже даже не бледным, а каким-то серым, пепельным, и пошли по нему нехорошие пятна, будто цинготные знаки.

– Помнишь Степана с Собачьей?

– Это который Свешников?

– Ну да. Прозвали Носоруким. Искали старинного зверя, у которого рука на носу. А было время, учил меня.

– Грамоте?

Дежнев замер.

Гришка без замаха ткнул Павлика кулаком в лоб.

Кулак тяжелый. Ударившись затылком о мокрый столб, Павлик закатил глаза и сполз с лавки на мокрую землю. Дежнев, наклонясь, аккуратно снял с груди Павлика медную чернильницу, только потом спросил:

– За что дерешься?

– Он не челобитную пишет, он на тебя сочиняет новый извет, – покачал головой Лоскут. – Он все твои слова пишет неправильно.

Поднял свиток, развернул.

– На бумаге получается, что ты специально хвалишь Двинянина: он-де и хозяйствен, и властен, и навел на реке порядок. Тебе не удалось, а он навел. А еще пишет, что ты лично подтверждаешь: Двинянин первым ступил на коргу.

– Ты что говоришь такое?

– А то, что вижу!

– Да неужто? – Дежнев оторопело наклонился над свитком. – Плохо не знать грамоты. Вот литеры вижу, а слово не разберу.

Ахнул. Сильно ткнули сзади скамьей.

Падая, увлек за собой Гришку.

– Стой!

Куда там! Павлик Заварза резво, как заяц-ушкан, бросился по галечной косе к мысу. Там лагерь Двинянина, там защитят. Там весело, там чай пауркен. Там вольные люди интересные вещи рассказывают. Расплескивал лужи, оставленные морем, но морской зверь морж, весь в безобразных шрамах, как в серых молниях, перегородил дорогу. Каждый зуб на пуд. Вскрикнув от ужаса, прыгнул в малую лодочку, приткнутую к берегу. Толкнулся веслом.

– Павлик, куда?

Однако Заварза знал – куда.

Отчаянно греб. И течение помогло.

Скоро приткнулся к низкому борту кочика.

Казаки рывком втянули беглеца на борт, привязали лодочку, посовещались.

Потом Васька Марков что-то сказал, и казаки обидно заржали.

– Мне бы пищаль, – зло сплюнул Гришка. – Я бы отсюда шаркнул, не промахнулся.

– Ты что, – испугался Дежнев. – Свои люди, русские!

Ну да, свои, хмуро подумал Гришка. А кто отпустил одноглазого аманата? Не ты? Кто клялся самыми страшными клятвами, что аманат сам сшел? Вот где сейчас тот одноглазый? Того и гляди приведет дикующих, побьют топорами и копьями.

– Па-а-авлик! – сложив руки рупором, крикнул Дежнев.

На кочике быстро заговорили, потом заржали еще обиднее. А Васька Марков вызывающе махнул рукой, указывая, дескать, к тебе не пойдем, Семейка! Дескать, теперь к нам приходи в гости!

– Поберегитесь! Куда при ветре отдерном?

На крик никто не откликнулся. Дежнев обиженно развернул бумажный свиток:

– Жалко Павлика. Я ему верил. Он писцовые книги вел. Знает, кому какой подарок делали, какая шла прибыль. Все статки расписывал под мою диктовку.

Протянул:

– Эх, Па-а-авлик… Выходит, я говорю, а моя бумага на меня указывает?..

– Я тоже тебе говорил. Зря чинишься с Юшкой. Зачем дал ему кочики?

– А чтобы не злобить людей, Гришка. Разве непонятно? Одну службу служим. А еще и такое, – ухмыльнулся. – Двинянин больше, чем нарты поднимут, рыбьего зубу не возьмет. Значит, остальное нам достанется. Да и сила у Юшки. Сам знаешь, какая у него сила.

Пожаловался:

– Лается, это Бог с ним. Лишь бы не пролилась кровь. Пока я тих и смирен, Юшко не станет ссориться. Жду.

– Чего?

Дежнев усмехнулся:

– Жду, когда успокоятся люди. Никакой обман, Гришка, не бесконечен. Веревочка вьется, вьется, а потом срок приходит. Я по пальцам просчитал аккуратно, когда, где и в чем оговорился Двинянин.

– А он оговорился?

– Много раз, – загадочно усмехнулся Дежнев. – Так что пусть пока тешит душу. Путь предстоит не близкий. Все нартным путем на Камень, на Анюй-реку. Он половину рыбьего зубу потеряет в пути. Собачки устанут, олешки устанут, начнет снимать груз. А мы подберем. Будем неторопливо следовать по его аргишнице и богатеть на ходу. Считай, он на нас работает.

Остро глянул:

– Знаю, Гришка, ты в обиде на меня. Ты один сидел зимой в уединенном зимовье, а я ничем не наградил. Но ты не напрасно сидел.

– О чем это ты?

Дежнев замялся.

Может, и хотел сказать, но переборол себя:

– Двинянин сегодня в силе. Не тороплюсь поэтому.

– Но, Семейка! – еще больше удивился Лоскут. – Если Юшка первым придет в Нижний, а потом в Якуцк, ты во всем окажешься не прав. Он же завалит приказную избу изветами на тебя.

– Там посмотрим, – уклончиво кивнул Дежнев и пожалел, глядя в сизое, в дымке море. – Ох, пропадут люди.

– Воры они!

Дежнев нахмурился:

– Если даже и воры, Гришка, то против собственной воли. Ну, правда, что можно высидеть в сендухе, не служа государю? Я на Ваську Бугра сержусь, но разве он чужой нам? Ему домой хочется – вольным.

– Все равно не понимаю, – покачал головой Лоскут. – Бугра жалуешь, Павлика жалеешь, даже об ядовитом Евсейке, крикнувшем на тебя государево слово, печалишься. А мне за тайное сидение в зимовье ничего не выделил?

– Такое только Богом вознаграждается.

Помолчали.

– А ты-то, Гришка, можешь писать слова?

– Ну, не так, как Павлик.

– Но понятно будет?

– Понятно.

– Тогда бери чернильницу. Перебелишь весь свиток. Как мне надо, так перебелишь. Отправлю скоро Бугра и Евсейку в Нижний. Здесь они только вред приносят. Их скоро даже Юшко погонит, такие у них плохие характеры. Помнишь, как с Ярофейкой Киселевым было?

Лоскут помнил.

В декабре сто пятьдесят восьмого в двадцать шестой день пришел в Нижний острожек сын боярский Василий Власьев и прочел перед служилыми, торговыми и промышленными людьми строгую наказную память: указанных беглых воров и смутьянов Ярофейку Киселева, Ивашку Пуляева, Ваську Бугра и прочих других немедленно брать в колодки и отправлять в Якуцк под охраной.

Ярофейка ничего не знал: он только что вернулся с сендухи.

Лег отдохнуть, вдруг явились с шумом Артюшка Солдат да Павлик Кокоулин. Как научил Евсейка Павлов, взяли Киселева силой и повели к сыну боярскому. Решили дураки заработать некую деньгу, в милость войти к прикащику.

Узнав про случившееся, Мишка Стадухин впал в гнев: на опытного крепкого Киселева были у него виды. Ночью неведомо как (Стадухин будто бы ни при чем) Ярофейка сбежал из казенки. Домой побоялся идти, сунулся с перепугу во двор к хорошему приятелю Матюшке Калину, а там пьют крепкое винцо сын боярский Власьев и Стадухин за столом. Увидев опешившего Ярофейку, Стадухин самым ужасным голосом закричал:

– Вор! Вор!

Но всем только мешал.

Так всем мешал, что упустили Киселева.

Только в походе увидели предательские Евсейка и Павлик, что идут рядом с усмехающимся Киселевым. Правда, бить Евсейку и Павлика Киселев не стал. Другая земля. Как бы пожалел. Но всегда помнил.

Дежнев вздохнул. Кочик Васьки Маркова совсем уже зашел за сизый мыс. Дай бог справиться с отдерным ветром.

– Пиши.

Опять медленно заговорил, подыскивая правильные слова:

– А тот изменнический Павлик Заварза, будучи приставлен к писчему государеву делу, по глупости своей прописывал все неверно… И когда стал я при случае учить того Заварзу, он, испугавшись, к Юшке бежал…

– Не совсем еще, – поднял голову Гришка.

– Все равно пиши.

Взяв свиток, взвесил в руке:

– Вот смотри, Гришка, какая вещь. Простые литеры на бумаге, а в приказной избе переведут на гербовый лист, и пойдет он в Москву в Сибирский приказ. А там разных бумаг много. Как приходит какая, так войско переместят или гарнизон пополнят. А некоторые люди по указанной бумаге пойдут на вечное поселение, борошна, живота лишатся. Вот какая сила заключена в простой бумаге.

– Ну и что? – сплюнул Лоскут. – Надо было весной зарезать Заварзу.

– Пожалей убогого. Не говори так.

Нюхали ветер: сколько в нем холода. Внимательно вглядывались в море. Прислушивались, как свистит в горах?

Осень. Темен бег воды.

– Будь я тобой, Семейка…

– А зачем? – не дал договорить Дежнев. – Вот Бог не велит сосне быть березкой. И тебе, Гришка, не надо быть мною.