– По отдаче денных часов баталия только началась…
Полковник Яков Афанасьевич Саплин обернулся и мелко, но с большою охотою и силой засмеялся. В круглых темных глазах горела неукротимость, нисколько не пригашенная годами.
– А фельдмаршал Миних приказал подполковнику Манштейну встать во главе отряда в двадцать человек и немедленно арестовать фаворита. А если герцог Бирон возразит в чем, приказал, убить на месте без пощады указанного герцога. Бирон, известно, зло. После шведа, может, главное.
Полковник Саплин перевел дыхание и понизил голос, не желая, чтобы возница услышал его:
– Подполковник Манштейн, следуя сей официи, приказал выбранным гвардейцам следовать за собой в некотором отдалении. Часовые беспрекословно пропустили подполковника, считая, что, как всегда, Манштейн идет к герцогу по какому-то важному делу. Так подполковник дошел беспрепятственно до дворцовых покоев. Не зная, однако, в каком именно покое спит фаворит, подполковник впал в некоторую олтерацию. Чтобы избежать шума и подозрений, ни к кому нельзя было обращаться, хотя в коридоре появлялся кто-то из слуг. Не желая терять время, боясь иметь несчастие получить в будущем неудовольственный ордер, подполковник Манштейн, чтя строгие принсипы, проверил несколько двустворчатых дверей и легонько толкнул ту, которая показалась ему незапертой. Она и оказалась незапертой, в чем, конечно, вина нерадивых слуг, забывших задвинуть верхние и нижние задвижки, а тем самым испортивших диспозицию фаворита. Открыв дверь, подполковник Манштейн сразу обнаружил большую кровать, на которой глубоким сном почивали герцог и его супруга. Не забывая своей официи, подполковник подошел к кровати и резко отдернул занавеси. Герцог и его супруга проснулись и вскрикнули. Так оказалось, что без всякой стрельбы пал фаворит. Впрочем, – довольно мрачно заметил полковник, – крики в тех покоях давно звучат… Всякие крики, даже страшные… Видишь, как хорошо, что мы не слышим дворцового эха…
Полковник Яков Афанасьевич Саплин еще сильнее понизил голос, от чего неистовство его только возросло:
– А подполковник Манштейн оказался с той стороны, где лежала герцогиня, поэтому герцог сумел вскочить с кровати. Но и в такой невыгодной диспозиции подполковник не потерял лица. Догнав фаворита, крепко держал его, пока не подоспели гвардейцы. Говорят, фаворит при этом сильно ругался по-немецки и, не оглядываясь, сыпал ударами направо и налево. Гвардейцы, осердившись, вытащили герцога во двор, там повалили ударами прикладов на землю и, чтобы не кричал, вложили в рот носовой платок. А руки фаворита связали длинным шарфом одного из офицеров. Потом нагого, чтобы впредь не забывал принсипов, снесли до гауптвахты и только там накинули на фаворита простую солдатскую шинель.
– А затем?..
– А затем без всякого уважения бросили в поджидавшую у гауптвахты карету фельдмаршала.
– А ты, Яков Афанасьич? – негромко и настороженно спросил Крестинин.
– А я что?.. Я в деревне… – опечалился бывший неукротимый маиор. – Дни провожу в экзерцициях. После фриштыка, утреннего кушания, хожу на рыбные пруды, о чем не раз рапортовал тебе. У меня в прудах любая рыба растет. Прямо как на Камчатке. Такая выдается в иное лето, что средняя пушка меньше весит. А если бы оказался во дворце в тот день…
– Молчи, Яков Афанасьич! Совсем законов не боишься.
– Какие законы? – удивился бывший маиор. – Нет, Иван, в России законов.
– То есть как нет? А что есть тогда?
– Гвардия! Только гвардия! Ничего, кроме гвардии! Толстая Нан знала, что делала, когда прибавила к преображенцам и семеновцам своих верных измайловцев и конногвардейцев.
Рубанул рукой:
– Хамшарен!
– А Бог, Яков Афанасьич?
– На Бога надежды слабы.
– Зачем говоришь, как брат Игнатий?
– Не поминай попа поганого. – Выругался. – Неужто он еще жив?
– Не думаю. Но узнать трудно. После того как год назад взяли графа Андрея Ивановича Остермана, думный дьяк Кузьма Петрович совсем отошел от дел. Пытался, правда, поговорить с Семеном Андреевичем Салтыковым, да какой от того толк! «Монах Игнатий? – удивился Семен Андреевич. – Да кто такой?» У него, у Семена Андреевича, в руках вся московская контора Тайной канцелярии, а он как бы совсем ничего не знает. Повторил: «Монах Игнатий? Не знаю». И посмотрел на Кузьму Петровича так, будто хотел в него глубоко проникнуть…
Крестинин вздохнул:
– Думаю, что нет уже давно на свете брата Игнатия. Считай, что и не было никогда.
– Не брат он, а поп поганый!
Коротко передохнув, воздуха не хватило, Крестинин медленно покачал головой:
– Время такое, что страшно, Яков Афанасьич. Сам сижу в деревне, на десяток верст ни одного соседа, а все равно страшно. Признаюсь, даже на Камчатке не было так. Увижу пыль на дороге или сквозь пургу крик, сразу думаю – а что там за люди скачут, кто такие пылят? Может, за мной едут? Может, получен на меня приказ? Может, вспомнили загадочного тайного господина Чепесюка, теперь едут с вопросами? Раньше гостям радовались, теперь боимся. Раньше гость приезжал, чего только не наслушаешься. А теперь новости одни. Только и слышишь: этого дворянина взяли, и этого дворянина взяли… Этот дворянин пропал, и этот пропал… Известных графов, князей, людей из самых древних русских родов – всех выводят… Кругом шпион на шпионе, не протолкнешься. В Москве, в Санкт-Петербурхе страшно зайти в кабак. Немедля подслушают, немедля прицепятся, после второй чаши крикнут слово государево. Люди на улицах боятся друг друга, не смотрят в глаза, ночью не спят, прислушиваются к шуму – а что это за пролетка остановилась у ворот? А чьих это лошадей цокают у ворот копыта? А почему это светится у ворот чужой фонарь? А не за хозяином ли пришли гвардейцы?.. Люди исчезают, Яков Афанасьич, будто их никогда не было. И никто не может сказать, где они, что с ними. Может, навсегда высланы в сторону Сибири, а может, в Москве убиты… Тайная канцелярия, Яков Афанасьич, работает без суда, в Тайной канцелярии нынче вообще не ведут никаких бумаг, а высылая человека в Сибирь, еще и имя ему меняют…
Наклонился к полковнику:
– Вот где нынче граф Андрей Иванович Остерман, где известный оракул?..
Усмехнулся:
– Вот то-то! Пошел по следам светлейшего князя Меншикова – и тоже выслан в Березов.
Сам удивился:
– Как поступил со светлейшим князем Меншиковым граф Андрей Иванович Остерман, так теперь и с ним самим получилось. Правда, светлейший из Санкт-Петербурха выезжал с поездом почти царским. Четыре кареты с запряжкой в шесть лошадей, да полтораста берлин, да одиннадцать фургонов и сто сорок семь слуг. Это уже позже у него все отняли. А граф Андрей Иванович просто исчез. Вот тебе и оракул. Не догадался. А может, догадывался, только сделать ничего не мог. Выслан тихо в Березов… И ты бы, Яков Афанасьич, висел сейчас в петле или в цепях шел в Сибирь, кабы думный дьяк не устроил мне аудиенцию с императрицей… За тебя просил, падал на колени. Анна Иоанновна, царство ей небесное, сам знаешь, ответила от души… Так что молись за душу графа Андрея Ивановича Остермана, полковник Саплин. Коли б не он, был бы ты так далеко, как люди и не ходят…
– Я человек военный, – ответил полковник Саплин и неукротимо пристукнул кулаком по острому колену. – Куда отправят, туда и пойду. Я первое слово в жизни произнес – солдат. Рос, молчал, а потом первое слово произнес – солдат. Уже позже позвал – тятя! И совсем позже – мамка! Выслали б, я бы и в Березове не пропал. Многому научен. Когда-то от Москвы до Санкт-Петербурха мог доскакать за двое суток. Под фортецию чувств… Подкопы…
Крестинин усмехнулся:
– А кто платил за загнанных лошадей?
– Сам платил. И сам дошел до Камчатки. И сам добрался до дальных островов. Многих немирных дикующих привел в полную десперацию, надежно охранял гору серебра. Коли б не поп поганый!
– Знаю, Яков Афанасьич, – вздохнул Крестинин. – Ты везде дома. Неистов, неукротим и одарен громадным терпением. Я так не могу. Я бы не высидел столько лет на острове.
– А в деревне?
– Да мне и в деревне неспокойно, – пожаловался. – Часто подхожу к окну, прислушиваюсь, не едут ли гости? Страшно. Сам знаешь, сколько людей похватано только по одному делу кабинет-министра Артемия Петровича Волынского. На что оракулом считался граф Андрей Иванович Остерман, а и он, наверное, никак не предполагал, что потащат на плаху самого кабинет-министра. Ишь, моду взял, немцев ругать при дворе! А потом любимую карлицу императрицы изволил по щекам бить. Не стесняясь, вслух говорил, что якобы дура наша толстая Нан!.. Да, может, все так и есть, но молчи!.. Кто скажет, где сейчас кабинет-министр? Разве спасло Артемия Петровича его великое богатство?..
Перекрестился на мелькнувшую по правую руку церквушку:
– Взяли Артемия Петровича в тридцать девятом, а до сих пор все помню… И тридцать седьмой помню, и тридцать четвертый, и все другие годы, когда события крутились, как в ужасном водовороте… А теперь опять… Редкий гость появится, спрашиваешь о людях с опаской…
Полковник кивнул. Что-то отразилось в выпуклых черных глазах. Сказал неукротимо:
– Я гостей ни о чем не спрашиваю. Ко всему приучен. По виду гостя могу сразу определить, кого еще взяли. Как нымылан по запаху. Редкий гость появится, сразу веду его к прудам, в которых развожу рыбу. Пусть посидит над прудом, полным красивой рыбы. Пусть подумает. Рыбы, как понимаешь, не знают своей официи и отеческой аттенции государя лишены. И о судьбе своей не догадываются. Вот насмотришься на рыб, мнящих себя свободными, а потом хватаешь любую и в огонь. А ты говоришь, законы… Какие законы на святой Руси?
Иван промолчал.
– Ездить, правда, гости стали реже. Так это и хорошо. Дни провожу в экзерцициях, много думаю. Не поверишь, Иван, – полковник тревожно глянул на Крестинина. – Иногда странное со мной происходит. Войдешь в пруд по колено, в воде серебро мелькает, чешуя, как полукопейка, и вдруг таким ужасным пахнет на тебя от воды. Встанешь, и слезы в глазах. Где все? Где жены переменные? Где малая Афака? Где большая Заагшем? Где Казукч, Плачущая?..
Где допоздна так сладко пели птицы…
– …Где море с накатом, где сопка в огне? Где каменные отпрядыши за крутым берегом? Где сам берег – обрывистый, в водопадах, в непропусках, весь забрызган пеной? Где на камнях морская трава, нарезанная на ленты? Где круглое небо над головой?.. – Поморгал глазами удивленно. – Иногда не знаю – было ли все? Или только приснилось?
– Было, – негромко, но твердо ответил Крестинин. – Но меньше думай об этом. И пусть лучше на берегу собственного пруда чем-то ужасным на тебя дохнет, Яков Афанасьич, чем в мерзком казенном подвале, а то в Березове или в Пелыме, где небо и земля сходятся…
– Знаю, Иван.
Крестинин перекрестился:
– Мне такое, Яков Афанасьич, начало чудиться еще раньше…
– Так ты книги читаешь.
– Хочу постичь самого себя. Хочу понять, правильно ль существую? Даже монах брат Игнатий и то успел что-то свершить, а я?..
– Опять поп поганый! Не поминай. Сиди в деревеньке и никуда не езди. Зачем тебе ездить, деньги портить? По списку очередного заговора сам по себе, смотри, бесплатно попадешь в Сибирь.
– На Камчатку хочу, – вырвалось у Крестинина. – На острова хочу.
– Молчи! Забудь! Разве тебя капитан-командор взял?.. – Выругался: – Хамшарен! И хорошо, что не взял. Говорят, что большая беда случилась на востоке с капитан-командором Витезом Берингом. Подробностей пока не знаю, но радуйся судьбе и прячься в деревне, Иван. Сиди тихо, помни, что теперь тебя и думный дьяк не защитит. Совсем одряхлел Кузьма Петрович. Да и где его покровители?
– Я не гулять хочу, – упрямо повторил Крестинин. – Я путь к островам знаю.
– Вот и молчи. Теперь все экспедиции считаются секретными, а ты такое говоришь вслух. По-хорошему, тебе даже о капитан-командоре следует забыть. А то спросят, откуда знаешь такое? Что ответишь? Сошлешься на исчезнувшего графа Андрея Иваныча?
– А чего ж?
– Молчи! – неукротимо повторил полковник. – Никуда больше не ходи, а то погибнешь, как капитан-командор. Никому не желаю такой страшной смерти. Лучше навести нас в Москве, моя супруга обрадуется.
Похвастался:
– У нас лучшие рыбные пруды в Москве. Супруга халат апонский оденет. Специально для тебя. По халату разбегаются диковинные птицы и растения, каких никто, кроме нас с тобой, никогда живьем не видал. После обеда в саду будем отдыхать на качелях. Выкурим по трубке. Приезжай. Я музыку выпишу.
С забора шумно сорвалась ворона, возчик вздрогнул, взмахнул вожжами, лошадь пошла быстрей.
– Вроде бы все как при великом государе Петре Алексеиче, а все равно не так, – выругался полковник. – Вспомню прежний Санкт-Петербурх, щемит душу. Нева под деревянными набережными, мокрые мельницы по берегам, по воде верейки да шлюпки, а то какой ботик появится. У воды сваи с железными кольцами, приставай где хочешь. На каждой набережной прогуливаются кавалеры в кафтанах шелковых да бархатных. Треуголки, шпаги, башмаки с огромными пряжками. У всех букли, а дамы в юбках, в самых широчайших, в круглых, на китовом усу – роброны, на версальский манер. На щеках румяна, мушки. А сделал шаг, окажется рядом шкипер, пахнущий морем. Или плотник с трубкой в зубах, в грубой куртке или в красной вязаной фуфайке, в грубых сапогах. Жизнь, Иван. Кипело все. И вот… Откипело… Говорят, великий государь Петр Алексеевич, умирая, слабой рукой вывел несколько слов неявственных на бумаге, из которых разобрали только: «Отдать все…» А что отдать и кому, того объяснить не успел. Перо выпало из рук. Позвал негромко цесаревну Анну, наверное, хотел ей дальше продиктовать, но, когда появилась цесаревна, говорить уже не мог. Два архиерея, псковский и тверской, стали увещевать государя, тогда, говорят, он снова несколько оживился. Его приподняли, он поднял руку: «Сие едино жажду мою утоляет; сие едино услаждает меня…» Даже повторил несколько раз: «Верую и уповаю…» А потом смолк. И только когда присутствующие стали с ним прощаться, произнес с большим усилием: «После…» И уже не сказал ничего. С того все и началось. Будто пролетел злой ангел. Вдруг тихо стало. Раньше до самой Сибири долетал стук топоров, визг пил, а теперь… Даже цельная гора серебра прекрасная Селебен и та брошена без присмотра…
– Молчи, Яков Афанасьич. Возница услышит.
– Вот видишь, – горько сказал полковник. – Уже и возниц боимся.
И крикнул вознице, оттягивая кожаный верх:
– Мужик! Кто в русском государстве самый большой дурак?
Крестинин замер. К его удивлению, мужик, обернувшись, плутовато заулыбался, десятки морщинок весело лучились по обветренному лицу, впадая, как реки и речушки в пегую бороду:
– Да мужик, ваше благородие.
– Вот видишь! – обрадовался полковник, оборачиваясь к Ивану. – Мужик! А продолжи расспросы, почему да как, наш возница тотчас сделает вид, что он-то и есть самый наиглавнейший дурак. Совсем как наш думный дьяк.
– Кузьма Петрович? – удивился Крестинин. – Это почему?
– А потому! – обрадовался полковник. – Я теперь Лизку свою думным дьяком пугаю. Знаешь, спрашиваю, Лизанька, на кого похож твой Кузьма Петрович? Ну? – спрашивает. А бывают, говорю, такие старухи. Приходят в церковь, осматриваются, потом ладят свечку перед Михаилом Архангелом, а вторую под ногами его, как бы перед дьяволом. Священник, конечно, сердится, пеняет такой старушке: зачем, старая, неправильно ставишь свечки? Почему две? Почему одна под ногами? А старушка и не стесняется: все равно, говорит, мне помирать скоро. А я не знаю, мол, батюшка, куда пойду – в рай или в ад. Потому и ставлю две свечки, хочу друзей повсюду иметь.
Крестинин усмехнулся:
– Похоже, похоже на нашего Кузьму Петровича. Только ведь Бога не обманешь. Кузьма Петрович в жизни многим помог, а теперь, правда, совсем один, всеми покинут. Говорит загадками, живет уединенно. Скоро, наверное, совсем забудут про Кузьму Петровича.
– А он, наверное, сам того хочет.
– Ну, не знаю… Может, и так… Сейчас всем лучше оставаться незаметными, пока пронесет мимо облако вредоносной саранчи. Вот пронесет облако, тогда все вылезем из щелей глотнуть чистого воздуха.
– Страшное говоришь.
– Так получается.
Они помолчали, глядя на каменные лабазы купца Стрешнева, как раз ехали мимо них. Потом Крестинин спросил:
– Что ж дальше?
– У тебя деревеньки, у меня пруды рыбные, – просто ответил полковник. – Не дам тебе заскучать, скоро пришлю в деревню ужасные отчеты тайной экспедиции господина капитан-командора Витеза Беринга, чтобы ты понял наконец, от каких ужасных опасностей уберегся. Обещали подробности не по официи. Не упустил случая визитацию кой-кому нанести и употребить вино с нужными людьми. Пришлю отчеты в деревню.
Добавил мрачно:
– Не по официи.
– Конечно, – кивнул Крестинин. – Обещаю, что никому на глаза не попадутся те бумаги. – Вздохнул: – Господина капитан-командора Витеза Беринга жаль. Я б на его месте действовал совсем иначе. Но каждому дан свой путь, каждый по-своему выбирает. Один, как тайный человек господин Чепесюк, однажды умирает от стрелы дикующего, другой, как брат Игнатий, проливавший живую кровь, пропадает в безвестности.
– Господин Чепесюк – человек государев, не поминай всуе, – со странной интонацией в голосе произнес полковник. – Жизнь, Иван, если не по официи, измеряется не количеством прожитых лет, а количеством добрых дел, тобою свершенных. Если судить по такому признаку, то тайный человек господин Чепесюк навсегда останется тайным. А вот брат Игнатий – в нем тайн нет. Как был поп поганый, так и останется.
Задумался. Потом снова заговорил:
– Я специальную тетрадь завел, Иван. Как бы продолжаю дело того монстра дьяка-фантаста Тюньки. Приезжай, увидишь. Все полезное, что узнал за всю жизнь, как в России, так и на островах, хочу изложить в той тетради. «Язык для потерпевших кораблекрушение», так прямо назвал тетрадь. Прячу ее в особый ларчик, а ларчик прячу еще дальше. В той тетради, Иван, все мысли мои и наблюдения, образы и обряды дикующих, предания старины. Подробно описал нравы переменных жен, почему прячу тетрадь даже от любезной супруги. Помру, тогда пусть читают. Особенная хвала государю Петру Алексеевичу вписана в ту тетрадь, но главное, Иван, занесены туда в определенном порядке самые разные и многие слова ительменов и коряков, чюхчей и камчадалов, слова мохнатых, помнишь, как монстр Тюнька того хотел? Коль такую тетрадь когда-нибудь распространить среди путешествующих в пространстве, то любой человек в будущем, будучи, как я, заброшен судьбою даже на самые дикие острова, сможет вступить в некоторую беседу с дикующими. А то ведь как получается? Дикующий видит, что ты бессильно лежишь на берегу, ну и идет к тебе. Может, с добрыми намерениями идет, может, просто по привычке держит копье в руке, но ты-то всего не знаешь. Ты боишься. Ругайся не ругайся, ведь трудно понять, что у дикующего в голове. Вот тут и приходит на помощь специальная тетрадь. Глянул по обстоятельствам, какое тебе необходимо слово, нашел в тетради и выговорил. Впредь всех путешествующих можно будет снабжать моей тетрадью.
Задумался.
– Я никуда, Иван, больше не хочу. Мне мой дом, моя супруга, мои пруды любезны. Оставшуюся жизнь буду «Язык для потерпевших кораблекрушение» совершенствовать.
Вдруг спросил:
– А ты?
– Я к морю хочу, – упрямо сказал Крестинин. – Хочу увидеть острова, сивуча, морского зверя, услышать. Не знаю, к чему такое, но постоянно лежит сердце к востоку.
– Не просись.
– Почему?
Полковник пожал плечами:
– Под фортецию чувств… Полная десперация… Прочтешь бумаги капитан-командора Витеза Беринга, сам все поймешь.
Добавил, помолчав:
– Жаль мне тебя, Иван.
– Почему?
– Ты, так думаю, впадешь в тоску. Сильно долго держался. Я умею такое определять. Вижу по глазам.
Крестинин засмеялся:
– В казенном подвале поп поганый Игнатий тоже сказал мне – сопьешься, дескать. А ты теперь говоришь – впаду в тоску. А я, Яков Афанасьевич, сам знаешь, не пью уже много лет, и тоски у меня нет, пока рядом Похабин…
Назвав имя Похабина, заметно помрачнел:
– Ну, почему вдруг тоска?..
Полковник угрюмо вздохнул:
– Не зарекайся, Иван.
И добавил:
– Мы о себе не всё знаем.
Почерк писца, снимавшего копии с отчетов, оказался внятен, хотя и не без некоторой изощренности. Крестинин ни разу не споткнулся, не затруднился, разбирая литеры. Просто ледяной холодок, вначале как бы лишь показавшийся, к концу чтения с силой охватил его, даже заставил вскочить внезапно, зябко прижаться спиной и сжатыми за спиной руками к широкому горячему обогревателю печи.
Господин капитан-командор…
Господин капитан-командор Витез Беринг…
Человек, которому Крестинин втайне завидовал, человек, к которому в свое время всяко старался пристать, человек, который медлительно, но с очень большим тщанием выполнял свой долг, очень несчастливо погиб вдалеке от Москвы и Санкт-Петербурха. С разрешения императрицы Анны Иоанновны после долгих сборов он все-таки ушел вторично на северо-восток, чтобы узнать наконец, да соединяются ли две суши – американская и азийская? Отойдя от суши, суда капитан-командора медленно двигались от Камчатки к северу, каждый матрос в три глаза следил за туманными берегами.
Да и как иначе? Секретная экспедиция капитан-командора оказалась большим предприятием, обдумываемым годами, обдумываемым и исполняемым сотнями людей опытных и умелых. Правда, о мореплавателях, ушедших на судах в северную сторону, долгое время не было никаких известий.
Но потом известия начали доходить.
Сперва они казались смутными: в них упоминалось о берегах Америки и о некоторой удаче, но при этом и о больших бедствиях. Потом начали доходить известия откровенно тревожные, а уже они сменились на известия бедственные. Все это накладывалось на то, что уже знали: капитан-командор Витез Беринг так и не заслужил удовольствия царствующего дома. Никакой удовольственный ордер со стороны новой императрицы так и не был выдан капитан-командору.
Крестинин всей спиной прижался к горячему обогревателю.
«Жизнь проживешь чужую… Впадешь в тоску… Сопьешься в своих деревеньках…»
Мысли лезли в голову несуразные, никак не связанные с бумагами экспедиции капитан-командора Витеза Беринга. Неявно, но стояло, стояло, стояло в сознании, что, попади он в ту экспедицию, сейчас бы лежал на холодном берегу, играло бы течение его трупом… Подбегал к столу, холодными руками разглаживал бумаги, внимательно всматривался в чертежи. От Шумагинских островов пакетбот господина капитан-командора Витеза Беринга «Святой Петр» шел все время на запад, вдоль цепи Алеутских островов, но всегда на некотором расстоянии от них. Когда с борта удавалось увидеть землю, считали, что это Америка. А если видели острова, то все равно считали, что это прибрежные острова, то есть американские. Дивились величине нового материка, края которого терялись в неизвестности.
8 сентября 1741 года, как записал в дневнике походный натуралист экспедиции Георг Стеллер, на море разразилась сильная буря, которая привела офицеров пакетбота в уныние. Стали сомневаться, удастся ли вернуться домой? Даже рассуждали, не придется ли зимовать в той же Америке, а то и в Апонии?
В Апонии! – задохнулся Крестинин. Георг Стеллер так и написал – в Апонии. Значит, понял, не имел этот Стеллер истинного представления о местах, где плыл пакетбот. Разве Апония лежит близко к берегам Америки?
Взглянув на приложенный к отчету чертеж, Крестинин засомневался еще сильнее. Если некий казенный человек, подкупленный неукротимым полковником Саплиным, верно передал на чертеже масштабы, то Апония, по Георгу Стеллеру, впрямь получалась лежащей неподалеку от Америки. А разве это так? Разве его, Крестинина, не носило по морю несколько недель, пока вообще не прибило к Камчатке?
К Камчатке, а не к Америке!
18 сентября 1741 года, со смутной тревогой вчитывался в казенные бумаги Крестинин, с северной стороны были замечены на пролете стаи мелких куличков, тянувшихся на юго-запад. Ну, раз мелкие кулички, значит есть близко земля! Когда его, Ивана, а с ним рыжего Похабина и неукротимого маиора Саплина долго несло по морю, никаких птиц не видели, только туман. Иногда вроде кричали птицы, но, может, это только казалось. Туман да волны как горы. Вот, собственно, и все. Что еще увидишь?
А экспедиции господина капитан-командора Витеза Беринга поначалу везло.
Например, увидели 24 сентября плывущее по морю дерево, что тоже говорит о близости земли, как и появление мелких куличков. А потом вынесло пакетбот под неизвестный остров, который был нанесен на карту как остров Святого Иоанна.
На этом везение кончилось.
Покрепчал ветер, иногда достигая необычайной силы – волны легко перекатывались через палубу пакетбота. Решили пойти назад, но в течение трех недель удалось продвинуться совсем немного. Штурман Эдельберг, один из трех опытных штурманов экспедиции, утверждал, что ни разу в своей жизни не видел такой жестокой бури, какая разразилась 27 сентября.
Крестинин прижимался спиной и руками к обогревателю печи, его странно морозило, во рту пересохло. Бог любит дураков, думал он. Я всегда был дураком. Бог любил меня за простоту, сам вел за руку по гиблым местам. Вот и не погиб, как капитан-командор…
Утром 30 сентября, узнал Крестинин из присланного полковником Саплиным отчета, поднялась от юго-запада еще более страшная буря, какой никто на пакетботе никогда не видел ни до, ни после случившегося. Такой сильной бури, писал в своих записках натуралист Георг Стеллер, даже представить нельзя. Каждую минуту усталые люди ждали гибели. Никто не мог ни лежать, ни сидеть, ни стоять. Управлять судном стало невозможно, пакетбот носило по воде как неуправляемую колоду. Половина команды лежала пластом от болезней, все другие были как без ума от сказочно ужасной и бессмысленной качки. Питались обгорелыми сухарями, но и такие сухари были на исходе.
«Не подумайте, – писал в отчете Георг Стеллер, – что я преувеличиваю наши бедствия: поверьте, что самое красноречивое перо не в состоянии было бы передать весь ужас, пережитый нами…»
1 октября буря продолжилась с еще большим неистовством, и офицеры пакетбота стали переговариваться о том, что следовало бы поискать убежища в новооткрытой Америке. В этот же день, как странный намек на что-то тайное, мачты и реи, вся снасть пакетбота покрылись огнями святого Эльма. В полумраке они светились, как облитые жидким, чуть колыхающимся огнем, а над мачтами, в низком сером небе, неслись, как стрелы, серые страшные облака, иногда сразу в нескольких противоположных направлениях.
2 октября ветер упорно дул с юго-запада.
6 октября ветер дул порывами, иногда срываясь на шквальный.
Вдруг разъяснилось, увидели вокруг судна ужасные волны и множество смеющихся акул. А 8 октября пришла новая буря со шквальным юго-восточным ветром, который через несколько часов повернулся с запада. Буря никак не хотела заканчиваться, она как бы только брала передышку, и опытный штурман Свен Ваксель попытался убедить господина капитан-командора, заболевшего цингой, направить пакетбот к берегам Америки, чтобы там перезимовать, но господин капитан-командор отказался. С упорством, достойным лучшего применения, он стоял на том, чтобы идти только к Камчатке, и не дал своего согласия на поворот.
11 октября в природе как бы наметилось затишье, море как бы начало стихать.
Но опять обмануло.
Уже вечером двенадцатого ударили шквалы, снежные заряды, вместе перемешались дождь и ледяная крупа. А над всем этим ужасом мореплаватели отчетливо видели цветную радугу. А под радугой стоял на севере некий высокий остров, ласковый и тихий. Назвали его в честь святого Маркиана, с тем пакетбот и пронесло мимо.
От нехватки воды и провизии, от ужасной непрекращающейся качки больные стали умирать. Сам господин капитан-командор Беринг давно уже не вставал на ноги, судном управляли штурманы Свен Ваксель и Софрон Хитрово. Свен Ваксель и записал:
«В нашей команде оказалось столько больных, что у меня не оставалось почти никого, кто мог бы помочь в управлении судном. Паруса к тому времени износились до такой степени, что я всякий раз опасался, как бы их не унесло порывом ветра. Заменить же их другими, за отсутствием людей, я не имел возможности. Матросов, которые должны были держать вахту у штурвала, приводили на вахту другие больные товарищи, из числа тех, которые были способны еще немного двигаться. Матросы усаживались на скамейку около штурвала, где им и приходилось в меру своих сил нести рулевую вахту. Когда же вахтенный оказывался уже не в состоянии сидеть, то другому матросу, находившемуся в таком же состоянии, приходилось его сменять у штурвала. Сам я тоже с большим трудом передвигался по палубе, и то только держась за какие-нибудь предметы. Я не мог ставить много парусов, так как в случае необходимости не было людей, которые смогли бы их снова убрать. И при всем том стояла поздняя осень, октябрь, ноябрь с сильными бурями, длинными темными ночами, со снегом, крупой и дождем…»
Только утром 4 ноября с пакетбота увидели высокую, на взгляд, надежную землю.
«Невозможно описать, – это уже Стеллер сообщал в своих записках, – как велика была радость, когда увидели землю. Умирающие выползали наверх, чтобы увидеть ее собственными глазами».
Поднялся даже больной господин капитан-командор.
Открывшаяся земля всем показалась Камчаткой, так велико было желание увидеть именно Камчатку. С пакетбота как бы узнавали окрестности Авачинской бухты, как бы видели вход в знакомую гавань, даже видели Шипунский мыс, даже маяк! Но то было ложное узнавание. На самом деле «Святой Петр» находился в виду всего лишь безымянного острова, определенного свыше Господом как последнее пристанище несчастного капитан-командора.
К моменту обнаружения острова все ванты на судне оказались перебитыми бурей, и парусами нельзя было управлять. Двенадцать человек из команды умерло, тридцать четыре оставшихся человека сильно страдали от цинги и были не способны к работе; еще десять с величайшим напряжением управлялись с судовыми делами. Все, кто мог стоять на ногах, собрались в каюте господина капитан-командора. На коротком общем собрании постановили идти к берегу, все равно, есть там удобное место для стоянки судна или нет, хотя сам господин капитан-командор Витез Беринг, поддерживаемый лейтенантом Овцыным, советовал поискать какую-нибудь гавань.
Якорь бросили в неудобном месте у открытого каменистого берега, канат тут же лопнул, и пакетбот понесло на камни. Каким-то чудом волны, подхватившие судно, все же поставили его совершенно невредимо в спокойную лагуну, между грудою черных опасных камней и берегом, на небольшой глубине четырех с половиной саженей.
Это случилось 5 ноября 1741 года.
С содроганием, чувствуя ужасный ледяной холод в теле, который не уходил даже тогда, когда он всем телом прижимался к горячему печному обогревателю, Иван вчитывался в выписки из вахтенного журнала, веденного на пакетботе штурманом Софроном Хитрово.
«4 ноября 1741 г., 7 часов вечера.
Ветер ONO, курс N, у марсели взяли последний риф, ветер крепчает.
4 ноября 1741 г., 10 часов вечера.
Закрепили грот-марсель, умерших солдат Давыдова и Попова спустили в море.
5 ноября 1741 г., 2 часа ночи.
Умер гренадер Иван Небаранов.
5 ноября 1741 г., 3 часа ночи.
Ветер NOO, курс NW, больных при команде 33 человека.
5 ноября 1741 г., 7 часов утра.
Капитан-командор со всеми обер– и унтер-офицерами и рядовыми служителями учинил консилиум, чтобы идти к видимой нами земле, за невозможностью управления судна работными людьми и худости такелажа, а также за неимением провианта и воды. Окончив консилиум, поворотили фордевинд и пошли WZW.
5 ноября 1741 г., 9 часов утра.
Осмотрели, что грот-ванты на правой стороне все перервались под свицсарвинем, чего ради спустили грота-реи.
5 ноября 1741 г., 2 часа дня.
Поставили грот-марсель.
5 ноября 1741 г., 5 часов дня.
В исходе сего часа пришли на глубину 12 сажен, положили дагликс анкарь, отдали каната три четверти.
5 ноября 1741 г., 6 часов дня.
В половине сего времени порвался у дагликс анкаря канат около 80 сажен, отчего нанесло нас на бурун, где было воды 5 сажен; в скором времени перенесло нас через бурун ближе к берегу на глубину четыре с половиной сажени; здесь мы положили плехт анкарь, отдали каната три четверти; пеленгов за темнотою взять было невозможно…»
Иван вновь всей спиной прижался к горячей печи.
Вспомнил: свицсарвень – это строп, стягивающий нижние ванты, а дагликс анкарь – левый становой якорь, соответственно, плехт – правый. Привычные когда-то слова звучали странно. Почувствовал, сейчас они из другого мира. Смутно ощутил, что сейчас они совсем из другого мира, в который он, Иван Крестинин, бывший секретный дьяк, уже, наверное, никогда не вернется…
Утром 6 ноября спустили единственную оставшуюся на борту шлюпку, на которой натуралист Георг Стеллер, а с ним несколько больных съехали на берег. Первая охота принесла полдюжины куропаток, а потом Стеллер счастливо наткнулся на куст настурциевых трав, которые сразу были отправлены на пакетбот как противоцинготные. Всю ночь натуралист и его спутники провели на берегу, обнаружив, к печали своей, стадо крупных морских коров. К печали потому, что все знали – у берегов Камчатки такие морские коровы не водятся.
8 ноября стали перевозить больных на берег и размещать в землянках, покрытых обрывками парусов. Перевезли на носилках и господина капитан-командора Витеза Беринга. Двенадцать человек матросов скончались еще во время плавания, а из тех, которые остались живы, девять человек умерли во время перевозки на берег.
14 ноября штурман Софрон Хитрово, остававшийся на пакетботе, записал:
«Маловетрие, пришел бот с берегу, привезена на нем 1 бочка воды, и повезли на нем на берег больных, меня да служителей 7 человек, притом померло на пакетботе служителей, которые намерены были ехать на берег, – матроз Иван Емельянов, канонир Илья Дергачев, сибирский солдат Василий Попков, да при выходе с бота на берег умер матроз Селиверст Тараканов…»
И дальше:
«От морозу кругом судна и на судне такелаж весь обмерз льдом. На берегу при свозе с пакетбота умер сибирский солдат Савва Степанов…»
И далее записал в журнале Софрон Хитрово:
«19 ноября я еще оставался на борту с семнадцатью людьми, в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами.
У меня на борту было лишь 4 ведра пресной воды, а шлюпка находилась на берегу.
Я дал сигнал бедствия, поднял на вантах грот-мачты красный флаг, а на гафеле вывесил пустой бочонок из-под воды и одновременно дал несколько выстрелов из пушки. Из этих знаков находившиеся на берегу люди могли усмотреть, что я нуждаюсь в пресной воде; однако ветер дул с такой силой от моря к берегу, что они не могли на шлюпке выгрести и добраться до корабля.
Я приказал бросить покойников в море.
На наше счастье, ночью выпал такой обильный снег, что можно было собрать его с палубы и заменить недостающую пресную воду.
Я оставался на корабле до 21 ноября, когда наконец прибыла лодка.
Меня на руках перенесли в эту лодку, а затем доставили в ту же землянку, где находились остальные больные.
Люди, находившиеся со мной на борту корабля, тоже были свезены на берег. За несколько дней до этого я переселился ради тепла в камбуз, так как видел, что многие из наших людей, как только их головы показывались из люка, немедленно умирали, словно мыши, из чего стало мне ясно, какой опасности подвергаются больные, попадая из духоты на свежий воздух; ввиду этого при переезде на берег я принял некоторые меры предосторожности. Я покрыл свое лицо почти целиком теплой и плотной шапкой, а другую такую надел себе на голову и все же на пути от камбуза до фалрепа три раза терял сознание. Я вполне уверен, что если бы не сумел предохранить себя вышеописанным способом от соприкосновения со свежим воздухом, то неизбежно умер еще на корабле, так как силы мои уже подходили к концу…»
Судя по запискам натуралиста Георга Стеллера, больной господин капитан-командор Витез Беринг и на берегу казался спокойным. Он даже спросил натуралиста, как он думает, что это за земля? По окончательному мнению Георга Стеллера, вряд ли это могла быть Камчатка, потому как звери, например песцы, на берегу совсем не боялись человека. Правда, казалось, что и Камчатка не должна быть далекой: растительность была такой же, как на полуострове, а затем на берегу была найдена оконная ставня из тополевого дерева, очевидно русской работы, уже совсем точно принесенная течением с устья реки Камчатки.
«Может, Кроноцкий нос?» – спросил господин капитан-командор.
Но и в этом Георг Стеллер сильно сомневался. Он, например, нашел ловушку на лисицу, зубья которой сделаны были не из железа, а из простых раковин. Такую ловушку, считал Георг Стеллер, могло принести волнами только из Америки, потому как на Камчатке давно известно железо. А главное, морские коровы…
1 декабря Софрон Хитрово записал:
«Посылан по берегу от капитана-командора Беринга матроз Тимофей Анчегов и с ним 2 человека служилых для уведомления и краткого осмотра земли, на которой мы обретаемся, матерой ли она берег или какой остров, и есть ли где на ней лес…»
8 декабря, за два часа до рассвета, господин капитан-командор Витез Беринг, начальник Камчатской экспедиции, скончался, наполовину засыпанный в темной землянке текущим с настила мелким песком, который он даже не позволял с себя отгребать, чувствуя себя под ним как бы в тепле. Господина капитан-командора Витеза Беринга похоронили в земле по протестантскому обряду.
Крестинин перекрестился.
После смерти Беринга в командование оставшимися людьми вступил лейтенант Свен Ваксель. Впрочем, все решения принимались на общих собраниях, на которых присутствовали как офицеры, так и унтеры и рядовые служители. Постановления проводившихся собраний также подписывались всеми присутствовавшими. Софрон Хитрово записал:
«Людей в таком бедственном состоянии приневолить к какой-либо команде было вовсе не безопасно».
А по словам лейтенанта Свена Вакселя, нельзя было уже распознать:
«…кто является господином, а кто слугой, поскольку уже не было разницы ни между кем, ни между чем – ни у слуги с господином, ни у подчиненного с командиром, ни в почтении, ни в работе, ни в пище, ни в одежде, и офицеры и господа, лишь бы на ногах шатались. Одинаково по дрова и на промысел пищи бродили и лямкою на себе таскали, и с солдатами и с слугами в одних артелях были…»
«В одних артелях были…»
Оставив бумаги, Крестинин подошел к окну.
В ночи несло снег, что-то мелькало, может, фонарь, понять было невозможно.
На секунду представил тьму промерзлой землянки, гнилой парус, свешивающийся к лицу, услышал змеиное шипение ползущего с настила мелкого песка, почувствовал могильную тяжесть на теле. А я-то! – ужаснулся. Я столько лет бродил в темноте, по собственной глупости, по непониманию. Все ждал чего-то – вот завтра! Все ждал, вот завтра случится что-то такое счастливое! А ничего счастливого не случалось. Гнусные кабаки, скрип телег, рожи варначьи, а то ужасное холодное море, дующее туманом, или стрелы дикующих, свистнувшие над головой.
Ради чего жил?
Кенилля…
Не утонул в море, не пал от стрелы, не умер в пути от непосильных усилий, не был убит хорошими мужиками. Ну и что? Герой известной гистории сын мелкого дворянина некий Василий, получив родительское благословение, сам, по своей воле, отправился на модную тогда службу матрозом, быстро и по собственному хотению овладел большими знаниями в Кронштадте, а потом поехал в Голландию – изучать арихметические науки и разные языки. Даже у разбойников, среди которых томилась флорентийская королевна, Василий не растерялся. Так оказался ловок, ну прямо Козырь, которого воры тоже выбрали атаманом…
А он? Крестинин?
Кенилля…
Вот долго искал убийц прикащика Волотьки Атласова. Пусть не всегда удачно, но искал, искал. А один из тех, кто ткнул Волотьку ножом, некий убивец Пыха, а на самом деле хороший мужик Похабин, много лет шел рядом и даже, случалось, спасал Ивана от смерти! Как это понять?
Ткнулся лбом в заледеневшее окно. Прав, прав, трижды прав оказался сендушный старик-шептун! Всю жизнь он, Иван Крестинин, бывший секретный дьяк, ходил не там и не по своей воле!
Ужаснулся: да как так? Разве не из-под его ног рушились камни на краю бездны? Разве не он умирал от жажды в байдаре? Разве не он пересекал новую землю Камчатку из края в край, плыл на бусе на юг и ветром был возвращен обратно?
Вспомнил: не один шел. Шли рядом, а то впереди, чугунный тайный человек господин Чепесюк. И вор рыжий Похабин. И неукротимый маиор. И гренадер Семен Паламошный с его ложным провидческим даром. И монстр бывший якуцкий статистик дьяк-фантаст Тюнька. И нымылан Айга, сердешный друг, ругавшийся на глупого камчатского бога Кутху…
Много их было. А он не понимал.
Да и как такое понять? Обожгло сердце тоской.
Неужели чужую жизнь прожил?
Перевел взгляд на бумаги:
«…Померло на пакетботе служителей – матроз Иван Емельянов, канонир Илья Дергачев, сибирский солдат Василий Попков, да при выходе с бота на берег умер матроз Селиверст Тараканов.
…От морозу кругом судна и на судне такелаж весь обмерз льдом. На берегу при свозе с пакетбота умер сибирский солдат Сава Степанов.
…Оставался на борту с семнадцатью людьми, в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами.
…Людей в таком бедственном состоянии приневолить к какой-либо команде было вовсе не безопасно…»
Неужто это и есть настоящая жизнь?
Обожгло сердце. Больше не мог смотреть ни в ночное, темное окно, ни в казенные бумаги. Прямо изнемог в тоске. Умирал от ужаса и отчаянья.
Крикнул:
– Похабин!
Явилось из тьмы помятое лицо рыжего неодетого Похабина (опять напился, скотина), глянуло на Крестинина, и показалось вдруг, что это не рыжий хороший мужик преданно и с любовью смотрит, а сам нечестивый есаул Козырь, беспутный мерзкий монах брат Игнатий.
– Чего, барин?
Запустил с гневом башмаком.
Как скажешь такому преданному, что он вор?
Он ведь даже и не догадывается, что барин давным-давно знает, чьими ножами был зарезан на Камчатке государев прикащик Волотька Атласов и кто такой был на Камчатке Пыха. Крикнул в тоске: «Дурак! Водки!»
И стал он пить.