Смеркалось. Северный ветер, подув с обеда, снес последние обрывки тумана, прочистил смутное небо. Вкусно пахло дымом. Низкая звезда Ичваламак, отразившись в тяжелой переваливающейся волне, выпустила колеблющийся лучик. Волна переливалась, лучик изгибался, а то совсем гас. Зато от тяжелых ударов о берег неожиданно вспыхивала вся волна. И вдали что-то вспыхивало. Может, призраки.
Скользнет что-то в сумерках, дохнет тоской.
Плывут, наверное, на байдарах сумеречные ламуты.
Вот переселились за море, а снедает ламутов тоска. Как сумерки, так пытаются плыть домой. Совсем безвредные ламуты, тихие, от долгого пребывания на воде наросли между пальцами перепонки.
Смещение теней, времени дым. Вот, Иван, сказал себе горько. Вниманием царствующей особы был отмечен. До края света дошел. Даже дикующую полюбил. А вот сидишь один на краю света… Вот, Иван, сказал себе, ты шел, думал, правда думал, что впереди – край земли, что ничего уже и нет за тем краем. А за тем краем оказались новые острова, а с тех островов еще что-то можно увидеть…
А плывут сумеречные ламуты да дым стелется…
Все – дым, подумал. Где чугунный господин Чепесюк, никогда не произносивший слов? Где хитрые хорошие мужики? Где монстр бывший якуцкий статистик дьяк-фантаст Тюнька? Где верные гренадеры братья Агеевы? Где гренадер Семен Паламошный с его ложным провидческим даром? Где черный монах брат Игнатий?
А Волотька Атласов, государев прикащик, присоединивший к России новый край? Он где? Кто помнит Волотьку? Может, думный дьяк Кузьма Петрович Матвеев в Санкт-Петербурхе… Или добрая соломенная вдова маиора…
Все – дым.
Откинувшись спиной на теплый, еще не остывший в сумерках камень, Крестинин видел перед собой смутное море, раскачивающееся тяжело. Закинув голову, видел небо – все в звездных веселых россыпях, как знаки на птичьей камлейке Кенилля… Вон, видел, красная стрела – звезда Ичиваламак, ярко стреляющая красным светом… А там олень – Елуе-Кыинг. Вечный олень, бежит по вечному кругу…
Все дым.
Дым шелковый, темный, как апонские ткани.
Беспрерывно текущий в ночи, как Млечный Путь.
Чигей-вай. Река дресвяная.
Как страшно, подумал, как широко распространился мир.
В детстве знал: есть Якуцк, есть плоская сендуха, в плоской сендухе кочуют дикующие и прячутся страшные люди-убивцы. Потом знал: есть Санкт-Петербурх, сырой плоский город, весь в дымах, плывущих над черепичными и деревянными крышами, машущий крыльями ветряных мельниц. Потом…
А потом ссорились в дымных острожках.
Умирали в море.
Все дым.
Чего ж ты, Иван? – сказал себе. Чего ж ты один?
Ведь многое нашел, первым вышел на острова. Многих иноземцев подвел под шерть, они поклялись на стволе пищали.
Задохнулся: Кенилля!
Море в дыму, в сумеречности, небо в звездном дыму.
Дресвяная река… Чигей-вай, как дым… течет через все небо.
Светлая, долгая, тайная, как река Уйулен, несущая долгие воды в море.
Кенилля…
Кенилля…
Вот ты, Иван, жил. Вот ты шумно шел в сторону большой воды, не глядя тыкал ножом в человека, которого считал врагом, жадно пил травное вино, грех за тобой над всеми дорогами стоял витыми столбами пыли, а сидишь вот один – на краю земли… Почему?.. И почему так сердце сосет?.. Получается, ты идешь, ты ищешь, ты, осердясь, бежишь от державы, а тем только распространяешь ее… Бежишь от державы, сердишься на державу, отмахиваешься, а отмахнуться нельзя, потому что держава заключена в тебе…
Как такое понять?
Вот ты, Иван, жил. В пургу ходил по сендухе, в безвестности сплавлялся по безымянным рекам, бил всякого зверя, плыл по воде, широкой как небо, сияющей, как Млечный Путь, Чигей-вай, скорбел сердцем и ел нечистое, терпел раны и кровь, забывал чтить святых, а сидишь один на краю света…
Смирись, сказал себе.
Что потеряно, то взял Господь.
Ты же знаешь теперь, что ничего не надо просить у Господа.
Он лучше знает, в чем мы нуждаемся. Смирись. Раз взял Господь, значит надо.
Но Кенилля… Голос птичкин…
Все равно смирись! Обязательно смирись.
Ведь все равно, как мог бы жить с некрещеной?
Волны медленно шли к берегу, замедлялись на отмелях, начинали вспухать, расти. Совсем сердитые подгребали под себя воду, вдруг обнажая дно. Краб, тоже сердясь, мотал тяжелой клешней, сердитая рыба, завалившись на бок, била хвостом по камню, а волны уже поднимались – над крабом, над рыбой, над камнями. Росли, росли и, наконец, взрывались чудовищными фонтанами.
Почему так?
Вот встает вода, видишь воду.
Вот падает вода, опять видишь воду.
Кенилля… Сердце сосало…
Зачем новые земли, новые острова, зачем казенка, в которой аманат стонет, зачем жирный олешек, сендуха, пузатая буса, диковинная трава бамбук, колючая соль на камне, зачем берега Апонии? Зачем Селебен – гора из чистого серебра? Зачем толстые рыбы, пугливый зверь, шорох дождя, звезды в небе, сумеречные ламуты на воде?
Ах, Кенилля…
Может, тут бежала – от балаганов…
Руки вытянув, бежала, птичкиным высоким голосом окрикивала дите…
«Явалет!» – окрикивала, зная уже: слаба, никак не добежит, ужасная волна встает за спиною. «Явалет! – окрикивала. – Дите!» И, оборачиваясь, видела встающую за спиной ужасную волну, видела камни бывшего дна, краб сердито помавал клешнями, рыба, смутившись, хвостом колотила по дну, а за спиной – эта огромная, выше неба, выше туч, все затмевающая ужасная волна…
Так не бежать, может?
Не в беге, может, дело? Не в рвущемся дыхании, не в неистовом нетерпении, не в новых звездах над головой?..
А в чем тогда?
Дым…
Посыпались камешки.
Кто-то подошел, тяжело опустился рядом на камень.
Глазом косо без удивления увидел – Похабин. Перекрестился, не узнавая себя, выдохнул:
– Похабин! Как там узнаю Кенилля? А? Ведь не крещена была, незнакома с Богом!
Похабин пожал круглым плечом, подтвердил:
– Наверное, не узнаешь.
Еще кто-то подошел.
Голос неукротимый:
– Неверие – зло. После шведа, может, главное. Захочешь – узнаешь, Иван. Я своих денщиков всех узнаю.
Подумав, маиор добавил утешительно:
– Военным артикулам научу тебя.
Иван не ответил.
Сердце сосет, море под ногами, дым, сумерки, звезды в небе.
Спросил:
– Как вы здесь?
– За тебя боялись.
– Хотели же уйти в Россию?
– Только с тобой вместе уйдем.
Вздохнув странно, Похабин наклонился к Ивану.
Так близко, что пахнуло на Похабина жаром.
– Ты весь пылаешь, – сказал.
Иван не расслышал.
Потом, ткнувшись пылающим лбом в плечо Похабина, в отчаянии спросил:
– А вдруг узнаю?
Ответа не ждал.
Какой ответ, если всюду ночь?
Но Похабин понял. Он понял и ответил:
– Ты, барин, встань. Пойдем с нами. Это в тебе жар говорит. Ты не спал сколько! А нам еще в Россию идти.
Ничего как бы особенного и не сказал.
Все равно прозвучало значительно. Чего, дескать, барин? – прозвучало.
Ну чего, ну чего теперь? Кто все такое странное знать может, кроме Господа?
Но ведь если так думать, то раз уж сошлись в этом миру, то в том и не такое может случиться.