1

…какой-то не такой берег.

Похабин озирался в недоумении.

Лодку они бросили давно, последние несколько часов шли пешком и, спустившись на берег, чего-то не поняли.

Все было знакомым, и вот все не так.

А может, такими они всегда и были, эти берега?

Замыты песком, забросаны плавником и ракушками, забрызганы стеклом медуз, беспорядочно завалены морской травой.

Ага, морская трава… Обычно эта подводная морская трава выбрасывается на берег длинными узкими валами, как ее выносит прибой. А здесь диковинный беспорядок, будто морскую траву неведомые крестьяне вилами растаскали, бросили подсушить, а она, наоборот, промокла.

И бревно торчит над головами.

Высоко над головами торчит из расщелины мокрое бревно.

Действительно высоко – три человека встанут друг другу на плечи и не достанут. К тому же расщепилось от удара. Кто с такой силой и так высоко бревно швырнул? И мертвая нерпушка на песке – об камни ее разбило. Одинокий линяющий песец жадно вытанцовывает над нерпушкой. А волны в море – в изломах, дикие. Вода то зелена в прогибах, то совсем прозрачна, то мутно выбрасывается на каменистый берег, исходит желтоватой несвежей пеной, шипит, потом откатывается обратно, будто не принимает ее земля.

И снова морщится море. Вспучивается, а потом проваливается от собственной тяжести.

Анкан.

Большая вода.

Берега каменные, крутые.

Поднимались, давили ногами хрупкие раковины – мышиные байдары, как считают дикующие. Папоротник по склону редок, желт, часто обломан, вывернут с корнями, а тот, что еще торчит, совсем измочален, склонен к земле, будто тянули его из земли бабы-пужанки.

Только зачем бабам-пужанкам папоротник?

– Волной тянуло, – объяснил, подумав, Похабин. Не нравилось ему на берегу. – Похоже, волна высоко взбегала. Так высоко, что весь берег объяла. Вон куда выбросило бревно.

Вздохнул.

Ну правда, что за мир?

Ракушки белые, морская трава.

Краб в камнях дразнится, помавает клешнями.

А мыс Атвалык оказался крутым мысом. Еще издали увидели, как входит мыс острием, как нож, в море, тонет в мутной пене. Со слов Айги помнили, что коли взойти на мыс, то внизу откроются полуземлянки и балаганы. Совсем хорошее место выбрали родимцы Айги: с востока подходы закрыты морем, с запада отрезают путь скалы, отроги горелой сопки, и с полночи – скалы, а с полдня, в общем, никто не страшен, чюхчи и коряки приходят не с полдня.

– Под фортецию чувств… – начал было маиор, но Похабин осторожно прервал:

– Давай, маиор, посторожимся. Не надо нам быть на виду. Надо посмотреть с мыса, с нымыланами ль барин?

Еще быстрей, не скользя и не оступаясь, двинулись по крутому склону, отмечая опытным глазом непонятное. Например, плавник, выброшенный на скалы. Люди не потащат так высоко плавник, ни к чему им это, да и сил никаких не хватит. Значит, выбросило волной.

– Не бывает таких больших волн… – Похабин подозрительно огляделся.

Длинные лужи на берегу, целые озера… Неопрятными грудами, набросанными как попало, наваляна подводная морская трава… Столько травы за одну ночь не натаскают даже бабы-пужанки… А вон линяющий песец танцует над дохлой нерпушкой, распустил кишки морскому зверю… Этот зверь сам издох? Или разбился о скалы?..

Чайки над водой. Вода у берега страшная, взбаламученная.

Чувствуется, что не малая глубина, а вода все равно мутная, взбаламученная. А чайки белые, крупные, сильно жалобятся. Их крик пронзителен, отдается в ушах. Море вдали, где зеленое, тяжкое, а где совсем стеклянное в ледяной голубизне, и ходит круто, совсем успокаиваться не хочет. Холодом, силой несет от страшной воды. Вздувается, крутится.

Далеко зашли, привычно удивился маиор.

На каменной террасе, плоско по камням выложенной мхами, некрасиво торчали кусты шиповника. Листья, ягоды – все безжалостно оборвано. Обычно так не поступают ни люди, ни медведи.

Присели на корточки под кустами.

Верх горелой сопки, снегами мощно ушедшей в небо, вновь окутало белыми испарениями. Рассматривая бревно, заброшенное в скальную расщелину, Похабин покачал головой:

– Загадочно попало туда бревно…

А маиор уже догадался. Неукротимый маиор Саплин много думал о природе вещей. На острове Симусир нашлось у него время и для этого. Бревно на скалы вбросило большой волной, объяснил он Похабину. Иногда тут землю так изнутри трясет, что поднимается на море волна, которая выше берега во много раз. Если от такой волны не убежать, она убьет, всех смоет. Перед такой волной ничто не может устоять. Ему, неукротимому маиору, мохнатые рассказывали на Симусире: есть в море острова, на которых никто не живет. Раньше многие жили, а потом живое смыло волной. Вот и здесь, похоже, прошла такая волна.

– Наверное, – согласился Похабин. – Вон видно, внизу у нымылан сильно покосились бадаганы. А некоторые упали. Это не от волны, это, наверное, от земного трясения, но все равно… Сильно суетятся нымыланы, спасают бедное борошнишко…

С каменистой террасы, поросшей ободранным шиповником, маиор и Похабин как на ладони увидели нымыланское стойбище. Многие балаганы там действительно были испорчены. Совсем кривые – как в таких жить? А поляну перед испорченными балаганами занимали живые люди. Большая часть стояла широким кругом, внутри которого шумно скакали другие. Потрясали короткими копьями, подпрыгивали, как птицы, взметывали вверх разом ноги, крича нелепыми зверообразными голосами. Крики нымылан мешались с криками чаек. Сразу не различишь: человек кричит или птица?

– Чего это они?

– Волнуются. Подкоп ведут под фортецию чувств…

– Нас увидели? Пугают? – испугался Похабин.

– Не нас, – перекрестился маиор. – В чем-то своем справляют нужду.

– В чем?

Но теперь Похабин и сам увидел: в центре круга среди дикующих прыгали дети, шишиги-девки, бабы-простыги, всякая шелуха. Прыгали и вскрикивали особенно нелепо и очень громко и что-то передавали из рук в руки, будто боясь потерять.

– Чего там?

– Тихо, – шепнул маиор, пожирая глазами зрелище.

И предположил:

– Может, Ивана зарезали?..

– Ты што? – зашипел Похабин. – Не могут барина зарезать. Он им родимец почти… – И вдруг сбавил голос, толкнул маиора. – Слышь, шебуршит кто-то… Как бы на нас не свалился…

Упали под куст.

Голый колючий куст насквозь просвечивал, но все же укрыл Похабина и маиора. Лежали, не выпуская из виду нымылан, диковинно скачущих под кривыми балаганами. «Да это ж у них дитя! – ахнул, присмотревшись, Похабин. – Смотри, маиор, дитя у них на руках!»

– Так то ж не наше дитя, не русское.

– Я не о том. Заморят они дитя. Оно ведь совсем малое и плохо одето. Зачем им прыгать с дитем?

– Шаманят.

– Зачем?

– Как-то слышал о таком на острову, – подумав, ответил маиор. – Мохнатые говорят, что дитя, рожденное в бурю, требует особенного внимания. Так сказать, под фортецию чувств… Без отеческой аттенции государя…

Похабин удивленно повернул голову.

Какая разница? Пусть даже рожденное в бурю, все равно дитя. Зачем шаманить? Зачем дитя малое, тщетное носить под холодным ветром?

– Если дитя в бурю родится, – неукротимо объяснил маиор, – дикующие раздевают такое дитя донага, а в руки дают простую морскую раковину. Мне так рассказывали.

– Не вижу раковину, – всмотрелся Похабин.

– И не увидишь. Это мелкая раковина. Бедное дитя раздевают, носят по кругу, от души корят бога Кутху, что вот-де раковина привыкла жить в соленой, не пресной воде, глупый Кутха, зачем выбрасываешь раковину на берег? Что вот-де волна должна накатываться только на край берега, а ты гонишь волну, глупый Кутха, прямо на скалы! Что вот-де любое малое человечье дитя обязано жить в тепле и в покое, глупый Кутха, зачем ты шумишь, зачем ты землю трясешь со страстью, зачем бурю устраиваешь?

– Тихо…

Опять затаились.

Вниз по склону с верхней терраски, удалясь сильно от балаганов, шумно сползал вниз, осыпая из-под ног камни, дикующий. Капор меховой парки поднят, не разглядишь – мужик спускается или баба? Но спускался без опаски, наверное, знал место, куда идет. И тащил узелок кожаного тряпья.

Затаились.

Помогло, что у дикующего был поднят капор, ничего не видел вокруг.

Дождавшись момента, Похабин от души дернул дикующего на себя, потом придушил рукой, заткнув рот грубой ладонью. Дикующий подергался, похрипел, потом затих. Приготовился, наверное, смерть встретить.

Откинули капор:

– Айга!

Айга посинелый, страшный, задыхаясь, пучил на Похабина и на маиора обесцвеченные испугом глаза.

– Чего шляешься здесь?

– Сипанг. Беда, – просипел, держась за горло, Айга. – Статки в море несу.

– Какие статки?

Айга печально просипел:

– Кенилля…

– Почему Кенилля? – не понял Похабин. – Почему беда? Куда несешь статки Кенилля?

– К воде несу. Хочу разметать статки в море. Так все нымылане делают.

– Да зачем, Айга?

– Беда… – голос Айги прервался. – Нет больше Кенилля…

Объяснил, закрывая глаза руками.

Три дня назад начало трясти землю. Сильно трясло, бог Кутха сердился, камни падали с обрывов, катились по берегу, балаганы покосились, некоторые попадали, завалились полуземлянки. Сопка, которая неподалеку, стала дергаться, как живая, потом плюнула страшным огнем и стала выпускать клубы дыма. Наверное, мертвые затопили очаг, хотят коптить большого кита. День сразу стал темным.

А потом было так.

Море испугалось шума, поднятого Кутхой, и откатилось далеко от берега. Испуганные нымылане с изумлением увидели илистое дно бухты, которого до того не видел ни один человек на свете. Известно, что не к добру видеть то, чего никто никогда не видел. Шевелились среди ослизлых валунов серые морские звезды, перепуталась с камнями темная подводная морская трава, в траве копошились крабы. Увидели: даже дерево лежит на морском дне, – может, обломки погибшей апонской бусы…

Вот была вода, и не стало воды.

Камчатские собачки мохнаты, никого не охраняют, никого не боятся, всегда хотят есть. Любой человек приходи, они не будут кусаться, люди для них друзья. А если предложишь кусок рыбы, станут сильно радоваться. А тут самая разная рыба красиво трепещет в лужах, хватай любую, грызи прямо на берегу, а собачки, взвыв жалобно, бросились почему-то от моря в сторону от живой рыбы. Кто-то из нымыланов, удивившись, бросился было грести из ям трепещущую рыбу, да крикнули умные старики:

– Хех! В гору!

И побежали нымыланы в гору.

Как-то враз поняли, что морская вода не насовсем отошла, скоро вернется. А когда вернется, то доброй не будет. Взмутят ее морские бабы-пужанки, сама тинная бабушка отомстит за то, что многие люди вдруг увидели ее неприбранный подводный дом – дно морское и рыб беспомощных. Разъяренная тинная бабушка все снесет.

Когда взбежали на гору, недосчитались Кенилля.

Всех детей сообща несли, стариков, баб слабых вели под руки, никого не потеряли, а Кенилля потеряли. Он, Айга, хотел побежать навстречу ревущей, вставшей на горизонте стене воде, только родимцы удержали.

Страшно было на мысу Атвалык! Ветер с моря бьет, сбивает с ног, воют перепуганные собачки, рыдают младенцы, а снизу, с берега, несется ужасный шум – может, из-под земли, может, из-под моря. Вода давно опомнилась, вернулась сердитая, одним ударом смела камни с земли, изломала нижний лес, выкинула бревна на скалы. Такого ни один нымылан не помнит.

А потом дождь пошел.

Дождем волну немного успокоило.

А нымылане сидели на террасе тихо, пятна от побоев сводили с тел морской травой – падали, когда бежали. Дивились, что нет с ними Кенилля. Отстала, наверное, мышеловка, смело Кенилля волной. Дивились: вот как сразу большой мир умаляется, когда исчезает даже один человек. Всего-то там какой-то птичкин голос, а жалко…

– Смыло? – засопев, спросил Похабин.

Айга кивнул.

Бормотал, спрятав лицо в ладони: смыло Кенилля, смыло малую шишигу… Взяла девку к себе тинная бабушка, сделает со временем бабу-пужанку… Ему, Айге, от этого не хочется жить… Объяснял, пряча лицо, что вот несет в море статки Кенилля, всякую одежонку. Сейчас бросит одежонку в море. Тут хорошая одежонка. Кенилля не в самом худшем придет к богу Кутхе. Он, Айга, думает, что бог Кутха, увидев Кенилля, обрадуется и заберет шишигу у тинной бабушки. Там у Кутхи все хорошо – птицы кричат негромко, трава по пояс. Пряча лицо, объяснял странным голосом: вот он, Айга, совсем не жаден. Сейчас бросит статки в воду, бог Кутха то увидит и, когда придет к нему когда-нибудь сам нымылан Айга, скажет: ты молодец, Айга, ты тогда ничего не пожалел для своей шишиги, хорошей одежды не пожалел для нее! – а потому бог Кутха и к нему, к нымылану Айге, хорошо отнесется, притеснять не станет, даст там теплую полуземлянку.

Отнял ладони от лица.

Лицо серое, взгляд нездешний.

Вздрогнул нымылан, с тоской подумал Похабин. Есть у камчадалов такая болезнь, называют – вздрогнул. Живет себе человек здоровый, веселый. Носит дрова, гоняет олешков, ловит рыбу. Вот смеется, вот жадно шарит ложкой в котле, вылавливая самые крупные куски мяса, зажигает его на живое, и вдруг в один миг что-то делается с таким человеком. Его лицо стареет, а взгляд становится нездешним. Встает он задумчиво и уходит прочь от котла, уходит глубоко в лес или к морю, не важно куда, там садится на камень или на старый пень и начинает горько плакать.

Если спросить такого – почему плачешь? – он не ответит.

Вздрогнул. Будет, плача, сидеть, пока не замерзнет или не умрет с голоду.

А то станет добычей какого зверя.

2

– А дитя, Айга? Чье там дитя? – негромко спросил маиор. – Чье дитя носят нымыланы у балаганов?

– То Кенилля опросталась дитем.

– Кенилля?!

Айга сумеречно кивнул:

– Она…

Пояснил сумеречно:

– Когда бежали, отдельно несли дитя… А Кенилля потерялась… Отдельно принесли дитя, а Кенилля нет…

Маиор перекрестился:

– Что будете делать с дитем?

– Девки присмотрят.

– А Иван? Нашел тебя Аймаклау?

– Нашел… – сумеречно кивнул Айга, почти не видя маиора. – Пришел Аймаклау… Сразу после волны пришел… Он чюхоч первый заметил, шли чюхчи грабить нымыланские балаганы. Аймаклау вовремя нымыланам крикнул, тех чюхоч немного было, испугались крика, ушли… Решили, наверное, что здесь русские с огненным боем… Теперь говорим Аймаклау: с нами живи, всегда живи, тебя чюхчи сильно боятся. Твое дитя вырастим, будешь нашим родимцем. Ясак принесем твоему царю…

– Нашему, – строго поправил маиор.

– И вашему принесем… – не понял маиора Айга. И погрозил в сторону полночи. – Чюхчи как волки… Ходят вокруг, всех хотят свести…

Встал, подошел к обрыву, побросал вниз борошнишко Кенилля. Что-то там сразу утонуло, что-то понесло волной. На это не смотрел. Бог Кутха да тинная бабушка, они все приберут.

– Идем, – негромко сказал маиор, вставая. – Идем, Похабин.

И крикнул: «Айга, не тронут нас твои родимцы?»

– Идем!