Рафа больше не подбадривал и ничего не говорил. И так было понятно, что поисковики потеряли целый день. Мать мальчиков то охала, то начинала плакать, быстро успокаивалась или силой останавливала себя, но через несколько минут снова заливалась слезами. К тому моменту, когда все отдохнули и напились воды, наступила кромешная темнота.

Рафаиль повел волонтеров вдоль водохранилища. Скоро показалась дорога и ожидающий нас автобус.

– Кто не ориентируется в ночном лесу, оставайтесь дома. Идут только те, кто знает местность хорошо. В ночном лесу очень опасно! – инструктировал Рафа, когда автобус мчал по неосвещенной дачной дороге. – Кто идет, одеваемся для температуры двенадцать градусов. С собой рюкзак, воду, репеллент. – Он загибал пальцы. – Обязательно зарядить телефон. Час на сборы, соберем по обычному маршруту. Ждите на остановках.

Фары выхватывали из темноты узкую дорогу без разделительной полосы, заборы, калитки, кусты. Один раз автобус резко затормозил: на повороте улицу переходила бабушка. Водитель посигналил, та разразилась руганью в ответ.

Волонтеры выходили на остановках.

– Тебе, получается, меньше времени на сборы, минут тридцать-сорок, – сказал Круглов. – Автобус стартует с твоей остановки. Или ты… – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Нет, нет, я поеду, – поспешно отозвалась я, хотя минуту назад думала остаться дома. – Переоденусь и приду на остановку. Я хорошо тут все знаю.

– Так и подумал, – одобрительно кивнул Круглов. – Ну, давай тогда, до встречи.

Он выпрыгнул на своей остановке. Я осталась в автобусе одна, и водитель подвез меня прямо до подъезда.

Отец был дома, чистил ружье, постелив тряпицу на пол в прихожей. В зале работал телевизор. Пахло горелым.

– У тебя подгорает что-то, – сказала я и пошла в свою комнату.

Присела на кровать. Из-за неудобной обуви ноги ныли. Хотелось лечь и уснуть. Отец на кухне громыхал духовкой. Открыл окно, тихо ругаясь. Я написала Серёже, что у меня все хорошо и просила передать привет детям, если будет звонить. Потом поискала в чемодане одежду для ночной вылазки. Переоделась, умылась, нанесла крем.

– Пирог готов! – крикнул отец из кухни расстроенным голосом.

На кухне стоял сизый дым, но пахло вкусно. Рыбный пирог – единственное, что отец умел готовить, кроме яичницы. Наверняка приготовил, чтобы отметить мой приезд. Мы ели, я рассказала о мальчишках и поисках. Отец нахмурился:

– Плохо дело, запропадут пацаны.

Он дал мне свою куртку и штаны, репеллент от комаров и клещей и стал собираться сам.

– Ты куда? – удивилась я.

– Дак я же тоже… эт… помогаю, – ответил отец, натягивая такой же, как у меня, наряд.

Я изумленно молчала.

– А чего? Места знакомые. Сколько мы тут с тобой исходили. Сначала звали, теперь сам.

Он затянул шнурки на запястьях и лодыжках, надел сапоги.

– Тебе в этой обувке холодно будет. – Отец кивнул на кроссовки, выданные Витей.

Но дома обуви по размеру мне не нашлось, мои городские кроссовки не подходили, поэтому мы последний раз проверили, все ли взяли, и спустились на остановку.

Автобус уже ждал нас. Отец с водителем пожали друг другу руки. Я села на сиденье посередине, отец – на откидное сиденье рядом с водителем. До меня доносились обрывки их разговора.

– На чушку сейчас не пойдешь, лист мешает.

– На белку можно.

– Белка порченая пошла. Лишай али што.

Мы останавливались и собирали людей. Наконец автобус заполнился и свернул в сторону, где через Гордеевку перекинулся охраняемый железнодорожный мост. Ехали в тишине, нарушаемой негромким разговором водителя с отцом.

– Генку-то Ивановского прихлопнули.

– Да ну? Отобрали?

– Разрешение-то? Отобрали. Штраф вмазали.

– Да ну? Большой?

– На изюбра без бумаги-то – да. Дак егерь-то сказал, ни на кого больше не даст. А у Генки-то своих трое.

Автобус трясся по грунтовой дороге между частными домиками, потом перебрался через автомобильный мост, который требовал ремонта уже лет тридцать. Шедший параллельно железнодорожный мост, ярко освещенный, с блокпостами по обоим берегам, уходил в распадок между сопками – разорванное звено цепи, окружавшей город.

Пазик остановился на круглой поляне, где находился настоящий лагерь. В двух освещенных палатках выдавали компасы и одежду, в третьей записывали добровольцев. Тарахтел электрогенератор. И хотя здесь были люди, свет и живое тепло, хищная чернота тайги все равно пугала. От мысли, что сейчас придется в одиночку нырнуть в ее чрево, становилось дурно. Принцип поиска оставался прежним, инструкции я слушала вполуха. Витю и Рафу не было видно. Родители мальчиков стояли впереди, я видела вздрагивающую спину матери и медвежий силуэт отца.

Прикатил еще один автобус, высадил новую порцию людей. На нем приехали Рафаиль и Витя. Витя остался в толпе, а Рафа подошел к человеку, дававшему инструкции. Я не очень понимала, какая в отряде иерархия. Кажется, слушались самого опытного. Когда говоривший закончил, слово взял Рафаиль.

– По поводу диких животных. Они в лесу есть, – весомо произнес он.

В толпе раздались смешки.

– Но не так близко к городу. Во всяком случае, встретить медведя и тигра вероятность почти нулевая. Мы распределим вас так, что более опытные будут чередоваться с менее опытными. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Начали распределять участки на карте. Нам предстояло разойтись веером на сто восемьдесят градусов от начальной точки – поляны. Крайние двинутся вдоль реки, которая петляет, но тем не менее течет почти по прямой. Так мы получали наибольший охват, но чем дальше в лес, тем больше добровольцы удалялись друг от друга. Насколько я знала, ночью поиски не ведутся – слишком велик риск. Но здесь, видимо, действовали свои правила.

Меня определили как опытную в паре. Поэтому со мной поставили не Витю или Рафу, а какую-то женщину примерно моего возраста, в шапке и закутанную шарфом по самые глаза. Мы не понравились друг другу с первого взгляда, поэтому, обменявшись короткими кивками, двинулись по навигатору в нужную сторону. На кромке леса я остановилась и оглянулась назад. Слышалась негромкая речь, тут и там мелькали огоньки фонарей. Палатки, люди и автобусы отсюда казались ненастоящими, словно мираж надежности и безопасности. Мы вошли в тайгу.

Стоило сделать несколько шагов вглубь, как исчез свет от палаток. Никакие звуки, даже гул электрогенератора, не проникали в лес. Остались только мы вдвоем с напарницей, лучи фонариков и наше тяжелое дыхание. Изо рта вырывался пар, хотя было градусов двадцать тепла. Я знала эту лесную магию. С наступлением темноты лес превращался в гигантского черного монстра, поглощающего свет, звуки и запахи. Лес цеплялся за одежду колючками шиповника, бросал под ноги непроходимые кусты, переставлял болотные кочки, чтобы заманить в самую трясину. В детстве мне казалось, что он может даже перемещать сопки. Выйдя из палатки рано утром, я видела совсем не тот ландшафт, что помнила с вечера.

Фонарики у нас были мощные, охотничьи, плюс у каждой – светодиодный налобный фонарь. Но темнота съедала свет. Ему было негде отразиться, хотя он старался как мог – выхватывал из темноты кусты, деревья, высокую траву. Нас обступал пугающий хруст веток, скрип деревьев. Высоко в черном небе светила одинокая звезда.

– Мирон! Тихон! – вдруг закричала напарница, и я вздрогнула от неожиданности.

Мы замерли, прислушиваясь. До нас донеслись голоса волонтеров, идущих поблизости. Мальчики не отзывались.

Дальше пришлось продираться через кусты. Один раз мы полезли напрямик через валежник, вместо того чтобы обойти его, и моя напарница застряла. Пока помогала ей выбраться из веток, я разодрала штаны, которые не должны были рваться, и порвала завязку на запястье, защищающую от клещей. Напарница вылезла из валежника тоже порядком потрепанная, мы сели рядом и стали пить чай из ее термоса. Даже познакомились, пока я поливала хлоргексидином наши царапины.

Ее звали Наташей, дома ждали муж и дочка. Она училась в параллельном классе и узнала меня сразу, как только увидела. В темноте я не различала Наташиных глаз и не могла прочитать ее. Какое счастье – быть обычным человеком и не знать о людях ничего лишнего. Когда только начала читать, я полюбила темноту за то, что она скрывает глаза.

Наташа спросила, что будет теперь, когда нашли Веру, и кто, по-моему, убил и украл ее из морга. В голосе моей напарницы звучало жадное любопытство и ни капли сочувствия. У меня прямо руки зачесались врезать ей в лоб. Но я ответила «не знаю» на оба вопроса и стала промакивать кровь на руке. Потом спросила у Наташи, зачем ее понесло в ночную тайгу. Она ответила неопределенно – «мальчиков жалко» – и перевела разговор на другую тему.

Мы встали и снова пошли по навигатору. Скоро уткнулись в сопку с крутым склоном. Получалось, что нам нужно подняться на нее или обойти. Сопка была высокой, мы выбились из сил, пока забирались на ее чистый, без единого дерева, гребень. В темноте смутно виднелись гребни соседних сопок, утыканные кедрами и елями, чьи острые верхушки смотрели в небо. Летом за них цепляются облака, висят и дозревают, а потом проливаются дождем. Отсюда был виден оранжевый отсвет города, сияла огнями телевышка. Мы отошли совсем недалеко, хотя прошло уже несколько часов, и совершенно выдохлись.

Температура заметно понизилась. Движение перестало согревать, и по телу поползли холодные змейки. Валивший изо рта пар мгновенно остывал и оседал на лице прохладой. Кожа рук заледенела, пока только снаружи – внутри еще носилась разогретая спусками и подъемами кровь. Я сгибала-разгибала кисти, но от этого стало хуже, и я спрятала руки в рукава куртки, которая, к счастью, была мне велика.

На других сопках мигали фонарики, до нас доносились далекие крики. Со стороны города приближался грохот вертолета. Вскоре показался и он сам. Мигая красными огоньками, вертолет петлял между сопками, едва не задевая вершины деревьев, и мощным прожектором светил вниз. Он сделал круг и над нами, подняв вихрь. В такт его рокоту застучало сердце.

После звонка отцу выяснилось, что он шел с напарником недалеко от нас и должен был спуститься к Прозрачному ключу. Склон нашей длинной узкой сопки, насколько я помнила, вел в распадок, где петлял вытекающий из ключа ручеек. Нам предстояло спуститься по круче как можно осторожнее: уже выпала ночная роса, мои кроссовки и Наташины сапоги скользили по ней. Половину пути я попросту съехала на рюкзаке.

Однако внизу никакого ручья не оказалось. Он мог и пересохнуть, но, вероятнее всего, я перепутала сопки и отец с напарником ждали нас где-то в другом месте. Связи внизу не было, и все, что оставалось, – идти прежним путем по заданной траектории и звать мальчишек. Мои уставшие глаза замечали: вот следы кабаньих копыт, вот припечатанные к земле тонкие кусты. Некоторое время мы шли по хорошо вытоптанной тропе. Я надеялась, что она выведет нас к ручью, но тропа петляла и никуда не выводила.

– Надо останавливаться, – сказала я. – Их тут нет, городские не ушли бы так далеко.

Наташа тяжело дышала – устала с непривычки. Зачем только потащилась в ночную тайгу? Но мы передохнули и пошли дальше по намеченному на карте маршруту. Взбирались и спускались с сопок. На одном из спусков Наташа не удержалась и проехала вниз по склону, раздался удар и негромкий вскрик. Я поспешила к ней. Наташа сидела на земле, налобный фонарик освещал оголенную ногу. Сначала мне показалось, что она тоже порвала свои туристические брюки, но, подойдя ближе, я увидела кровь. На бедре Наташи чернела страшная рана с рваными краями. Острый сук поваленного дерева пропорол ей ногу. Я кинулась к напарнице, на ходу снимая рюкзак. В рюкзаке не оказалось ничего, чем можно перетянуть рану. Но я продолжала бестолково рыться в нем, думая, что все, сейчас она умрет у меня на руках от кровопотери.

– Мой ремень возьми, – хрипло подсказала Наташа.

С виду она была спокойна, хотя, скорее всего, просто заторможена от шока. Она держала ногу выше раны и сжимала так, что пальцы побелели. Она не отпустила руки, когда я, неловко дергая и чертыхаясь, снимала с нее ремень. Тканевый, с пряжкой-креплением.

Я отцепила руки Наташи от бедра, она вскрикнула, а потом тихо завыла.

– Да заткнись ты, – рявкнула я.

Перетянула бедро ремнем – кровь уже не текла. Я с ужасом подумала, что это потому, что вытекать больше нечему, подложила ей под спину свой рюкзак, помогла откинуться на поваленное дерево, на сук которого она напоролась. Наташа была бледна, но на вопросы отвечала и не выглядела напуганной. Хорошо, что она в шоке и не понимает, в каком скверном положении мы оказались.

Стояла глубокая ночь. Телефон в распадке не ловил. Судя по тому, как хлюпала земля вокруг Наташи, крови она потеряла много.

– Поднимись наверх. Позвони оттуда, – сказала Наташа.

Я боялась оставлять ее одну. Низкие облака над головой дозрели, закапал легкий дождик, пока еще морось, водяная пыль. Нужно было срочно вызвать помощь, а потом – искать укрытие. Но сначала я дала Наташе чаю. Она сделала несколько глотков, бессильно откинулась назад и, кажется, задремала. Я поправила ей рюкзак, накинула на голую ногу свою куртку и стала карабкаться по мокрому склону, ежесекундно поскальзываясь.

Подъем занял минут десять, еще столько же я прыгала по вершине, размахивая телефоном, где не появилось ни одной полоски сигнала. Я звала отца, потом Тихона и Мирона, никто не откликался. Внизу слабо светился налобный фонарик моей напарницы. Он не двигался, и я усилием воли отгоняла мысль о том, что она умерла. Небо посветлело. До восхода оставалось где-то полчаса. Дождь становился сильнее, но я беспомощно стояла на вершине сопки, боясь принять решение. Связь так и не появилась, но, когда посветлело еще немного, невдалеке стали видны два электрических столба. Я мгновенно скатилась по склону, пробежала мимо спящей Наташи и, преодолев метров двести леса, обходя лужи и бурелом, отцепляя от себя ветки дикой малины, оказалась на открытой местности.

В низине когда-то была деревня. Жители покинули ее еще до пожаров. Потом огонь уничтожил брошенные дома. Сейчас природа уже брала свое. Пожарище зарастало. Кое-где среди травы и деревьев торчали печные трубы.

А вдалеке стоял дом. Покосившийся, заросший мхом, но все же дом, живой, каким-то чудом не тронутый ни пожаром, ни разрушением.

Из его трубы вился дымок.