Витя не говорил, куда мы идем, очень спешил, срезал дорогу – мы петляли по протоптанным тропинкам между домами. Во дворах стояли новые детские площадки, но белье по-прежнему сушили на проволоке, натянутой между поржавевшими Т-образными стойками. Внутри город остался почти таким, каким я его помнила. Протоптанные дорожки. Заросшие палисадники. Кусты жимолости и боярышника жмутся к домам.

Тропами мы пришли к двухэтажному зданию, окруженному метровым забором из железной сетки. Витя открыл незаметную глазу калитку, а потом закрыл ее на задвижку изнутри. Знакомые выщербленные бетонные плиты. Новые стеклопакеты поставлены неаккуратно: торчит пена, контур не заделан. Витя повернул за угол, а я засмотрелась на Веру. Она улыбалась мне за стеклом. Это было окно рядом с нашей партой, откуда мы когда-то вместе выглядывали в школьный двор: кто курит, кто с кем целуется, кто сбегает с уроков через заднюю калитку.

– Сашк, ты заблудилась? – выглянул из-за угла Витя.

– Нет-нет, – ответила я, отворачиваясь от призрака в окне. – Просто задумалась.

– Вы, сценаристы, типа такие же двинутые, как писатели?

Вопрос был так внезапен, что я тянула «э-э-э-э…», пока мы не вошли в школу, а там Витя, к счастью, о нем забыл.

В актовом зале сидели не школьники – взрослые люди. Им что-то рассказывал и показывал мужчина в комбинезоне.

– Садись пока, – шепнул мне Витя, а сам отошел вглубь сцены и зашуршал там.

– По предварительным данным, ушли сегодня утром. С момента выхода из дома… – Мужчина в комбинезоне посмотрел на часы на руке. – Прошло семь часов сорок шесть минут. Прочесываем лес по ту сторону сопки. Фото детей скинул на почту. Выезжаем через пятнадцать минут, автобус – как всегда. Проверьте заряд телефонов. Вопросы?

– Компас дадите? – крикнули из зала.

– Да, – ответил Витя. Он спрыгнул со сцены, держа в руках приборы и одежду. – И кто с работы-учебы, подходите, найдем обувь и куртки.

Все в зале встали и потянулись к нему.

– Берем фонарики, батарейки. – Витя раздавал и то и другое.

Включались-выключались фонарики, стучали, сменяясь, батарейки.

– Держи! – Витя кинул мне непромокаемую куртку невообразимой расцветки, такую, которую видно издалека. Потом ушел за занавес и вернулся с кроссовками.

– Подойдут? Если нет, придется домой идти.

Кроссовки подошли. Не успела я понять, что происходит, как нас уже посадили в автобус и повезли.

– Это всё добровольцы? – прошептала я Вите.

– Даже не половина. Детей и охотников много теряется, старики и шизофреники – по весне. Сначала волонтеров было человек десять, потом, как нашли нескольких потеряшек, спонсоры подкинули денег на оборудование, дальше – статьи в газетах, мэр награды вручил. И как-то потихоньку набралось под сотню. Директриса разрешила использовать актовый как штаб.

– И что, находите?

– Почти всех. Одного еле живого старика я сам нашел в марте. У них как кукуха съедет, так идут по тайге бродить… А нашего главного-то не узнаёшь?

– Нет.

– Это ж Рафик, ваш с Веркой друган.

Я присмотрелась и узнала Рафаиля.

В маленьком городке сталкиваешься со знакомыми постоянно. Все друг другу приходятся родственниками или одноклассниками, бывшими или соседями, или просто знакомыми, с которыми видишься каждый день по дороге на работу. С кем служил, с кем рожала, у кого принимала роды, у кого покупаешь рыбу и стиральный порошок на рынке. В маленьком городе люди связаны сетью родства, дружбы, интриг и сплетен. Эта невидимая железная сетка держит крепко, связывает по рукам и ногам и одновременно защищает. А когда ты переезжаешь, тебя больше ничего не держит, но при этом ты становишься человеком без корней. Я так и думала о себе, особенно в первые годы после переезда: вот семя, подхваченное ветром, смытое дождем, принесенное на птичьих лапах на другой край земли.

Рафик продолжал давать инструкции, повысив голос, чтобы его слышали в шумном старом автобусе. Я никогда не узнала бы его. Он вытянулся, полысел и выглядел лет на пятьдесят, никак не на тридцать пять. На лбу – глубокие борозды морщин. Широкие скулы, живые внимательные глаза под нависшими бровями. Он был умным мальчиком, участвовал в олимпиадах по математике. Учителя говорили, что Рафаиль станет великим ученым.

Пытаясь поймать взгляд Рафы, я задавалась вопросами: что заставляет его заниматься поисками? какие ошибки он исправляет? Его карие глаза похолодели, когда он увидел и узнал меня. Но я не смогла в них ничего прочитать: было слишком далеко, автобус раскачивался и подпрыгивал. Рафик продолжал давать инструкции. Отвечал на вопросы с невозмутимым лицом.

Мы остановились у рынка, в автобус зашли еще несколько человек, все одетые по-таежному: обувь до колен, сапоги или ботинки, штаны и куртки защитного цвета. На одежде – затяжки от клещей.

Места в автобусе закончились, и вошедшие остались стоять. Все добровольцы были разные, невозможно было представить более разношерстную группу.

– Кто у вас волонтеры? – шепнула я Круглову.

– Самые разные. Так не скажешь, – шепнул он в ответ.

Я прочитала тех, кому удалось заглянуть в глаза. Обычные люди. Пожалуй, хорошие, добрые, искренне желающие помочь.

– С нами едут родители мальчиков, Владимир и Анна, – продолжал Рафаиль. – Они будут прочесывать лес вместе с нами.

С переднего сиденья обернулись и кивнули мужчина и женщина, похожие друг на друга, одинаково хмурые. У мужчины через щеку тянулся шрам, по сторонам которого шли два ряда выпуклых точек от иголки. Небрежно зашитая рана превратила лицо, в общем-то симпатичное, в рисунок кубиста, конструкцию из прямоугольных и треугольных фигур. Мрачным взглядом и движениями он походил на медведя. Засмотревшись, я не прочитала ни его, ни Анну, и они уже отвернулись. Мы выехали на дачную дорогу. От дач один рукав дороги поднимался серпантином на сопку, второй – мимо нее, глубже в лес и дальше от города.

Участки по шесть соток были огорожены разномастными заборами, где-то – сеткой, где-то – деревянными гнилушками. На месте некоторых дач выросли настоящие загородные дома, с высокими железными оградами и автоматическими воротами для машины. Но в основном здесь были картонные, доживающие свой век домики с заросшими огородами. Лишь кое-где виднелись ухоженные посадки картошки и ягодных кустов.

Мы проехали по берегу Гордеевки, в народе называемой говнотечкой, – даже не речки, а ручья с берегами, заросшими кустами ив и боярышника. Дальше пошли мои любимые виды: зеленые поля и сопки, на полях тут и там – одинокие дубы. Мы притормозили у детского лагеря; отряд детей с вожатой, державшей красный флажок, шел купаться на речку. Дети, лет по десяти, махали нам. Я помахала в ответ. Автобус тронулся дальше и остановился у серпантина.

– Идем на расстоянии голоса, – сказал Рафаиль.

– Что это значит? – спросил кто-то.

– Новичок? – уточнил Рафаиль.

– Я тоже не знаю, – сказала я.

Рафаиль раздраженно посмотрел на меня.

– На расстоянии голоса – значит, вы должны слышать людей, которые идут слева и справа от вас. Каждые сто или пятьдесят метров останавливаемся и зовем пацанов по имени. Мирон и Тихон. Прочесываем до водохранилища. Надо успеть до темноты. Все понятно?

– Да, – закивали добровольцы.

Я увязалась за Рафой, надеясь пойти с ним и прочитать его, но он отогнал меня.

– Ты ж в лесу как дома, – сказал он и велел идти по левую сторону от него.

За сопкой начинался чистый лес – именно лес, не тайга, домашний, парковый. Землю устилала мягкая опавшая хвоя и прошлогодняя листва. Ни валежника, ни непроходимых кустов, ни лиан лимонника и дикого винограда. Мы с отцом привозили туристов сюда, потому что здесь было безопасно. Непонятно, как кто-то мог тут заблудиться. Лес просматривался далеко вперед, спускался вниз от обзорной сопки к водохранилищу.

– Саша, – едва слышно позвал Рафаиль.

– Рафа, – отозвалась я и крикнула в другую сторону: – Витя?

– Тут, – ответил тот с небольшим опозданием.

Я прошла, как требовала инструкция, пятьдесят метров и громко позвала:

– Тихон! Мирон!

И с другой стороны Витя позвал:

– Мирон! Тихон!

Я остановилась, прислушалась. Никто не откликался.

Волонтеры спускались к водохранилищу. Солнце висело уже низко над горизонтом, оранжевый свет заливал лес. Дубы и ели с высокими кронами стояли далеко друг от друга. Я заходила под них и смотрела вверх – ни одного просвета. В дождь можно спрятаться под густыми кронами, они надежно защитят даже от ливня. Когда-то великое сибирское оледенение остановилось в Приамурье, оставило здесь растения и животных неогенового периода: реликтовые кедры и папоротник, лотосы и лимонник, леопардов и черепах. Великое оледенение надвигалось с севера, горы выпирающего льда тянулись к югу, все ниже и ниже, и, когда они добрались до Гордеева, замерло. Геологи считают, это случилось из-за океана: его горячее дыхание растопило лед. Но в детстве я думала, что это был храбрый Азмун.

Мама читала мне сказку об отважном нивхе[2], который победил голод. Он пришел к морскому старику и попросил рыбы для своего народа. Мудрый старик кинул в реку рыбу и приказал ей плодиться и кормить нивхов. И конечно, только у храброго Азмуна было достаточно отваги, чтобы одолеть холод.

Горы льда напирали с севера, сминая под собой леса, вынуждая животных бежать на юг, настигали их и хоронили под своей толщей. И тогда перед оледенением, перед горой разъяренного, все сметающего льда встал маленький нивх. Куртка и штаны из оленьей кожи, меховая шапка, сапоги. За спиной – деревянный лук и несколько стрел.

Азмун становится напротив громыхающей ледяной массы. За ним стоят дрожащие звери, они так устали убегать от холода, что прячутся за спиной человека.

Широкоскулое лицо Азмуна с узкими глазами ничего не выражает, но ему страшно. Он боится ледяной глыбы, боится, что она надвинется на него, сомнет, покорежит. Боится, что лед дойдет до стоянки нивхов – землянок с двускатными крышами, в одной из которых его жена хлопочет над близнецами, мальчиком и девочкой. А лед, переваливаясь острыми краями, подходит ближе и ближе, и Азмуну хочется бежать. Но он поднимает руку ладонью вперед и приказывает:

– Стой!

Лед замедляется, пока не останавливается прямо у вытянутой руки Азмуна. Никто прежде не разговаривал со льдом так дерзко.

– Убирайся обратно на север! – приказывает Азмун.

Лед замирает. Азмун пятится, сверху на него капает дождь. Он вытирает лицо, но дождь все сильнее. Азмун отступает, отступает и вдруг понимает, что это тает ледяная глыба. Следом за Азмуном приходит теплый поток воздуха, и глыба сдается под его натиском. С нее льет вода, глыба истекает слезами, пока от нее не остается озеро, похожее на Гордеевское водохранилище.

– Тихон! Мирон! – снова кричит Витя.

Я повторяю за ним, прислушиваюсь, но опять ничего. По стволу сосны передо мной спускается бурундук. Наверное, самочка – она кокетливо наклоняет голову вправо-влево и посвистывает. Потом спрыгивает на землю и без страха скачет ко мне. Не боится, привыкла, что подкармливают.

– У меня ничего нет, – говорю я бурундучку.

Зверек забирается обратно на сосну, садится на нижнюю ветку и возмущенно меня освистывает.

…Бурундуки, колонки, харзы, изюбры, горбоносые лоси и важенки, чушки и секачи, жирные сазаны и караси, кабарожки, клесты, медведи, бабочки-хвостоносцы, амба. Кабаньи тропы и гайны, берлога под мертвой липой, гигантские выворотни, липняки, ивняки и омшаники, болотистые ключи, увалы, поросшие осиной. Речки с подмытыми глинистыми берегами, опаленные пожаром вырубки, выгоревшие распадки с черными стволами. Дым стелется по земле – низовой пожар, – горящий торф обжигает ноги. Мертвые ели, мертвые кедры, все мертвое. Из мертвой земли пробиваются ростки дикого винограда и малины – выжили. Черемуха цветет густо, белые цветы пахнут приторно-сладко, кружится голова.

Одноствольные переломки, кулемки на колонков, глаголи, ячеистые сети, насторожки, капканы с рыбкой-приманкой, дробовики. Запах дыма и пороха, отдача долбит в плечо, юкола на завтрак, уха на обед, у палатки поднимается дым от костра.

Миллион воспоминаний закрутился пестрой каруселью, одно сменяло другое. Отец вскидывает ружье на плечо, прицеливается. Утки замерли на воде, смотрят в нашу сторону, но не видят нас; сейчас одна из них умрет. Я пробираюсь через бурелом, он цепляется за одежду, за голые руки, не пускает, царапает кожу, рвет одежду, но я не останавливаюсь, мне зачем-то нужно пройти сквозь него.

Видения заслоняют собой реальный мир, я спотыкаюсь и падаю на мягкую землю. Переворачиваюсь на спину. Деревья над головой очерчивают квадрат на оранжевом небе. Видения отступают, я сажусь на землю и думаю, что надо спуститься на дачную дорогу, поймать попутку, заехать за вещами – и сразу в аэропорт. Взять билет до любого города, если не будет прямого до Питера или Москвы. И лететь, лететь подальше от видений и призраков мертвых девочек.

Я поднялась, отряхнулась, пошла вниз, позабыв, что нужно звать детей.

– Саша, Сашка, ты тут?

– Тут.

– Чего молчишь?

– Задумалась, – ответила я и крикнула: – Тихон! Мирон!

Опять тишина в ответ.

Небо стало совсем оранжевым, захотелось посмотреть на закат. Я забралась вверх по толстым еловым сучьям, долезла до середины и увидела солнце. Далекие облака, подсвеченные снизу закатным заревом, вверху были темно-серыми. Надвигался дождь. Внизу лежало водохранилище, а за ним – зеленые волны сопок, которые уходили бесконечно далеко, бледнели, серели и исчезали. Из водохранилища тянулась серебряная ниточка Гордеевки. Последние солнечные лучи ласково грели лицо. Мне хотелось оторваться от земли и полететь над зеленым морем, но слева донесся голос Рафаиля:

– Тихон! Мирон!

Темнота в лесу наступает быстро, поэтому я слезла с ели и стала спускаться к водохранилищу, выкрикивая имена пацанов. Думала о них и о своих детях, сидевших под надежной защитой деда и кирпичного забора, пока не дошла до кромки водохранилища. Тронула воду носком кроссовки. На берегу постепенно собрались все участники поисков. Молча переглядываясь, пили воду. Тут отцу мальчиков позвонили. Он долго слушал, потом отозвал Рафу. Рафаиль внимательно смотрел в глаза отцу, пока тот говорил. Оба вернулись к нам.

– Полиция выяснила, что их видели утром на железке. Шли на север.

Повисло тяжелое молчание. Мальчишки двигались на север, через сопку Перевальную, в ту сторону, где была настоящая тайга. Сказали, что идут за Обзорную, но направились в другое место. Значит, они не заблудились, а сбежали из дома.

По кромке воды ходила Вера, босая, в летнем платье. Плескалась и напевала.