Рассказывать о работе актеров можно бесконечно. И каждая страница будет интересной и увлекательной, потому что любая удачная роль — это месяцы упорных поисков и большого творческого напряжения.
Артистов много. Мы долго, думали, о ком из них рассказать в этой книге, и решили написать о Вове Семенове.
Знаете такого артиста? Нет? А жаль! Он сыграл самую главную роль в очень хорошем фильме «Нахаленок», поставленном по короткому, но удивительно задушевному рассказу Михаила Шолохова.
Володе Семенову совсем немного лет. Ему исполнилось недавно восемь… Но не будем забегать вперед. Начнем по порядку.
…Больше всего на свете Вова Семенов любил трамваи и автомобили. И если его спрашивали, кем он будет, когда вырастет, он твердо отвечал:
— Вагоновожатым и шофером.
— Как? Сразу и тем и другим?
Вова на минуту задумывался, потом объяснял, что вагоновожатым он будет работать днем, а когда люди уснут, он будет перевозить на машине всякие грузы. Володина любовь к транспорту объяснялась просто: мама у него водила по Москве трамваи, а папа — грузовые машины.
По утрам Вова отправлялся в детский сад. Там он руководил работой большого объединенного парка игрушечных автомашин, автобусов и троллейбусов, делая перерыв только для того, чтобы поесть или понаблюдать за настоящими «Москвичами», «Волгами» и могучими самосвалами, бесконечной вереницей проносившимися мимо. В такие минуты Вова стоял у ворот детского сада, заложив по-отцовски ручонки за спину, и с завистью глядел на машины.
Однажды у соседнего дома собралась толпа людей. Все они были какие-то необычные: говорили шепотом, двигались медленно. Вова заинтересовался. Он увидел, как подошла черная крытая машина, а из подъезда вынесли гроб. Вова понял, что кто-то умер, и сердце у мальчонки сжалось от никогда еще не испытанного, но сильного чувства. Вова впервые увидел похоронную процессию. Что-то дрогнуло у него в груди, а в глазах засветилось недоумение и скорбь. «И зачем это нужно обязательно умирать?» — подумал Вова.
К мальчонке, пораженному траурным видом толпы, подошел незнакомый молодой мужчина.
— Ты из детского садика? — спросил он.
Вова утвердительно кивнул головой.
— А хоронят какого-нибудь папиного или маминого знакомого? Да?
— Нет, — ответил Вова. — У нас никто не умер. — Помолчав, он добавил: — И не умрет!.. Я мертвых только в кино видел. Но они там убитые на войне были, а не просто мертвые.
— А ты любишь кино?
— Люблю, а еще я машины люблю и трамваи.
Так начался этот серьезный разговор, который закончился вечером с участием Вовиных родителей. Режиссер А. Маркелов объяснил им, что студия ищет мальчика для съемок в фильме «Нахаленок».
— Что же за таланты открыли вы в нашем сыне? — спросил Вовин отец. — Почему именно его выбрали?
— Лицо… и глаза! — коротко сказал режиссер, вспоминая выразительные глаза мальчонки, опечаленные чужим горем. И еще вспомнился режиссеру сценарный эпизод: Нахаленок стоит у телеги и смотрит на убитого отца. Если бы взять Вову в тот момент, когда он смотрел на похоронную процессию, и перенести его в кадр к телеге с убитым отцом, то, по мнению Маркелова, эпизод вышел бы исключительно правдиво и трогательно. Вот почему режиссер подошел на улице к мальчонке, а затем побывал у него дома и получил согласие родителей на съемку их сына.
С этого дня и началась творческая биография шестилетнего «актера» Вовы Семенова.
С режиссером Маркеловым Вова сразу же подружился, и, когда через несколько дней они поехали на студию, оба были довольны друг другом и разговаривали, как равный с равным.
— Ты только не бойся — будь, как дома! — говорил Маркелов.
— А я и не боюсь! — отвечал Вова.
Он действительно не испытывал никакого страха и даже не растерялся, очутившись в просторной студийной комнате среди десятка других мальчишек, отобранных для пробы. А дальше все было, как в детском саду. Ребята по очереди читали стихи, играли, бегали, прыгали. Вова оказался самым шустрым. Он подсказывал, когда кто-нибудь из мальчишек забывал очередную строку стихотворения, придумывал новые игры.
Часа через два ребята заскучали и запросились домой. Один Вова не унывал. Может быть, поэтому режиссер-постановщик Е. Карелов все чаще и чаще посматривал на него. Выждав удобный момент, он спросил:
— Ты тоже хочешь домой?
— Нет.
— А почему?
— Хочу сниматься.
— А сумеешь?
— Сумею!
— Попробуем… Давай сыграем вот как: я буду твой отец, а ты — мой сын. Я тебя подыму на руках под потолок, а ты вырывайся и кричи сердито: «Пусти, батянька!»
Вова скорчил недовольную гримасу.
— Какая же это игра?.. Давайте лучше в кондуктора и пассажиров! Чур — я кондуктор! Первый сказал!
— А в отца с сыном, значит, не умеешь? — спросил Карелов. — Не можешь, значит?
— Да могу! Только не интересно!
— Раз можешь, — начинай!.. А ну!..
Постановщик поднял Вову над головой. Мальчонка забарахтался в руках и закричал:
— Пусти, папка!
— Не папка, а батянька! — поправил его Карелов. — Тут точность нужна!
Вова обиделся, что ему приходится играть в такую глупую игру, и сердито пропищал сверху:
— Пусти, батянька!
Он и не знал, что это — одна из сценок фильма. Но произнес он свою первую в жизни сценарную фразу так естественно и задористо, что она помогла постановщику сделать выбор. Остальные мальчишки были развезены по домам, а Вова Семенов утвержден на роль Нахаленка.
Прошла еще неделя, и каждый день был для Вовы праздником. Никогда еще взрослые не уделяли ему столько внимания. Вова помнил, как здо́рово досталось ему однажды от мамы за то, что он измазал себе лицо углем. А тут, на студии, большие серьезные дяди и тети сами подкрашивали ему брови, рисовали на носу и щеках веснушки, надевали Вове на голову «чужие волосы», приклеивали к ушам какие-то липучие полоски, отчего его уши смешно оттопыривались. В добавок ко всему Вову нарядили в незнакомую рубашку, в штанишки с помочами и в таком виде сфотографировали. На этом «игры» закончились. Так по крайней мере заявил Карелов, а по-Вовиному — дядя Женя. Постановщик подозвал загримированного Вову, усадил на колени и сказал:
— Пока мы только играли, а теперь пора и поработать. Ты не возражаешь?
Вова не возражал, и его познакомили с тремя актерами. Работа заключалась в том, чтобы одного актера Вова выучился называть батянькой, второго — дедуней, а актрису — маманькой. Сам Вова с этих пор перестал быть Вовой и должен был откликаться только на два имени — Минька или Нахаленок.
С этой задачей Вова справился на отлично, и Карелов торжествовал, благословляя случай, благодаря которому съемочная группа приобрела такого понятливого маленького «актера». Но уже первые съемки показали, что радоваться рано.
Вову обставили многочисленными осветительными приборами, нацелили на него киноаппарат. Прозвучала команда. Дали свет. И тут произошел казус — Вова запротестовал.
— Зачем столько ламп? — возмутился он. — Светло и так! Они только глазам мешают, и жарко от них.
Вова заслонил глаза рукой и никак не хотел открыться. Маркелов и Карелов в два голоса уговаривали его, объясняли, зачем нужны лампы. Но Вова был неумолим. Пришлось задымить павильон, чтобы свет не очень резал глаза.
— Хорошо теперь? — спросил Карелов.
— Лучше, — снисходительно ответил Вова.
— Тогда — за дело! Сейчас твой батянька спросит у тебя, помнишь ли ты, что он делал тебе пароходики и вы вдвоем пускали их в пруду. А ты должен ответить: «Помню!»
Вова подумал. Потом помотал головой.
— А я не помню.
— Я знаю, что ты не помнишь. Мы ведь это нарочно будем говорить!
Вову этот довод не убедил.
— Лучше мы вперед пустим пароходик, а потом я и вспомню. Хорошо?
Он посмотрел на Карелова такими чистыми и правдивыми глазами, что у постановщика не хватило смелости настаивать на лжи даже во имя искусства.
К реквизиторам срочно послали ассистента за игрушечным пароходиком и вручили его артисту Д. Нетребину, исполняющему роль отца Нахаленка. Вова со своим «батянькой» съездили к реке и играли там около часа. Затем они снова вернулись в павильон и предстали перед киноаппаратом.
— Помнишь, сынушка, как в позапрошлом году я тебе пароходы делал? — произнес Нетребин сценарную фразу. — Помнишь, как мы в пруду их пускали?
— И не в пруду, а в реке! — поправил его Вова.
Карелов в отчаянии схватился за голову. Он уже по опыту знал, что Вова будет стоять на своем и никакого пруда не признает. Выручил Маркелов. Он предложил заменить реплику, и постановщик вписал в сценарий вместо пруда реку, внутренне содрогаясь от мысли, что дотошный Вова заметит еще одно несоответствие: Нетребин в своей реплике упоминал позапрошлый год. Маленький «актер» мог восстать и против этой неправды. К счастью, Вова не заметил подвоха, и съемка кадра прошла без новых осложнений.
Натурные съемки проводились в сорока километрах от Москвы — в селе Дмитриевском. К моменту выезда на натуру Вова немножко освоился с основами профессии актера. Он уже привык к свету прожекторов и к своим партнерам, знал в основных чертах содержание рассказа «Нахаленок». Правда, не все ему было понятно. Но ведь и Минька-Нахаленок понимал лишь главное. Он сознавал, что отец борется с кулаками, что все бедняки хотят построить хорошую, счастливую жизнь. Слышал Нахаленок и про Ленина. Он представлялся ему могучим добрым великаном. Подобные картины возникали и в Вовином воображении, когда он слушал рассказы постановщика фильма. Разница была только в том, что Минька своими глазами видел развернувшиеся в деревне события, а Вова знал о них из разговоров с Кареловым. Об одном пока не рассказывал постановщик — о том, что батянька должен погибнуть. Это печальное известие Карелов приберегал к концу, чтобы оно прозвучало неожиданно и помогло Вове естественнее сыграть сложный эпизод.
В общем, Вова поехал на натурные съемки вполне подготовленным и в самом расчудесном настроении. Ему было известно, что в первый съемочный день он будет изображать купающегося Нахаленка. А кто из мальчишек не сможет хорошо сыграть такую сцену!
Аппарат установили на берегу мелкой речонки. Погода стояла отличная. Солнце пекло. Вова разделся и по команде режиссера ринулся к реке… Нет, не ринулся. Он только хотел ринуться, но после первого же шага остановился и задрыгал ногой. Оказалось, что и трава, такая мягкая на вид, и камешки, такие гладкие и ровные, ужасно колются. Вова не привык бегать босиком и, скособочившись, приседая и охая, с трудом добрел до реки. Кадр был испорчен и для оператора, и для Вовы. Настроение у него резко упало.
Но это была временная трудность. Через неделю ноги попривыкли и трава кололась не так больно. Но зато возникла другая трудность. Вова на собственном опыте узнал, что такое искушение.
Как обычно, вокруг съемочной площадки собиралась толпа любопытных. Особенно много было ребятишек. С завистью и восхищением глазели они на маленького «актера». И Вова, конечно, поглядывал на них. И той, и другой стороне хотелось поближе познакомиться друг с другом. Местные мальчишки быстро сообразили, как это сделать. Однажды они явились к съемочной площадке не с пустыми руками — принесли с собой соблазнительные, только что с грядок огурцы, спелую вишню и сливы. Все эти дары были потихоньку от взрослых издали предложены Вове. И тот не вытерпел.
Выждав, когда туча закрыла солнце и съемки прервались на несколько минут, Вова выскользнул со съемочной площадки и, сбросив с плеч сладкое актерское бремя, превратился в обычного мальчонку. Он мигом познакомился со всеми сверстниками и, забравшись в кусты, принял от них бесчисленные дары. И не только принял, но и стал их уплетать за обе щеки. Это приятное занятие было прервано на самом интересном месте.
Выглянуло солнце. Оператор подошел к кинокамере. Актеры заняли места. Режиссер приготовился дать команду. И в этот момент все заметили, что Вова исчез.
— Нахаленок!.. Нахаленок! — долетело до Вовы.
И Нахаленок вылез из кустов, весь измазанный красным вишневым соком. Карелов укоризненно приподнял брови, а гримеры бросились к «артисту», чтобы привести его в порядок. Съемку продолжили, но к вечеру Вова почувствовал легкое недомогание. Даже дары, если их очень много, могут принести вред.
Дня два Вова не снимался и, лежа в постели, выслушивал душеспасительные разговоры Маркелова и Карелова. Особенно насторожился он, услышав одну многозначительную фразу.
— Ты, конечно, помнишь, что дедунюшка однажды рассердился и выдрал Нахаленка ремешком? — спросил Карелов.
Вова мотнул головой.
— А ведь эту сцену придется снимать, — продолжал постановщик и, притворно вздохнув, повторил: — Ничего не поделаешь — придется снимать.
Вова испытующе посмотрел на Карелова, а тот добавил:
— Я могу замолвить словечко, чтобы он не очень тебя… А?.. Только — уговор дороже денег! Больше ты ни одного огурца, ни одной ягодки у ребят брать не будешь. Договорились? Я сам тебе все достану и дам!..
Карелов протянул руку. Вова подал свою. Соглашение было заключено. Но Вова после этого разговора все же с опаской поджидал дня съемок эпизода порки и был особенно ласков с артистом Д. Ильченко, исполнявшим роль деда. А когда день этот наступил, Вова провел дипломатическую разведку.
— Дедунюшка! — сказал он Ильченко. — Я бы тебя никогда не стал дразнить! Это дядя Женя требует… А я бы ни за что!..
Ильченко догадался, куда клонит его маленький «партнер», и ответил, заговорщически прищурив добрые глаза:
— Вот спасибо, внучек!.. Все ясно!.. Ты меня понарошку, и я тебя тоже понарошку! Так что — не бойся!..
Начались съемки. Дед молится: беззвучно шепчут молитву старые губы, голова склоняется до пола, лоб касается половицы. И тут — стук! Это Нахаленок стукает утюгом в такт земным поклонам, которые отбивает старик.
Второй кадр. Дед поймал внука, и вот уже ремешок взвился над его спиной. Вова съежился, ожидая удара. Мало ли что договорились, — а вдруг?.. Но ремешок лишь пощекотал и опять поднялся, не причинив никакой боли. Вова осмелел и блестяще сыграл всю сцену. А после съемок он полюбил дедунюшку уже не сценарной, а настоящей детской любовью. Да и в дядю Женю Вова поверил теперь крепко. Он знал: как скажет дядя Женя, так и будет, — и сам стремился помочь ему во всем.
В сценарии есть такой эпизод: злая попадья дерет за уши Нахаленка. Роль попадьи исполняла Э. Цесарская — актриса опытная и талантливая. Но этот эпизод никак ей не давался. Она боялась сделать Вове больно. Сняли несколько дублей — все не то! Карелов вместе с актрисой старался найти жесты, которые выглядели бы натуральными и в то же время были бы безопасными для Вовы. Еще проба… Еще съемка… Еще дубль… Но сцена оставалась искусственной. Зрители не поверили бы, что Нахаленка по-настоящему оттаскали за уши. И тогда вмешался Вова. Он догадался, в чем загвоздка, и потребовал дернуть его за ухо со всей силы, твердо обещав не пролить ни слезинки. Актриса была вынуждена воспользоваться Вовиной самоотверженностью, но потом долго его целовала и не успокоилась, пока порозовевшее ушко мальчика не перестало гореть. А Вова чувствовал себя настоящим героем и больше не боялся никаких съемок. Впрочем, был еще один случай…
Из разговоров Вова знал, что ему предстоит сниматься в аду. У него не было четкого представления о «подземной обители грешников». Он, пожалуй, склонен был думать, что вообще ни ада, ни рая нет. И все же какая-то смутная тревога охватывала Вову каждый раз, когда он слышал о подготовке к съемкам ада.
— Запомни, — предупреждал Вову Карелов, — никакого ада не существует. И чертей — тоже! Это все сказки! Ты веришь мне?
— Верю, — отвечал Вова.
— И не побоишься?
— Не побоюсь…
Но одно дело — сказать, а другое — выполнить обещанное. Декорация ада была внушительно-мрачной. Какие-то рогатые и лохматые существа прыгали вокруг котлов и огромных сковородок. Одни тащили хворост, другие — точили ножи. От куч хвороста валил дым, виднелось красное пламя.
Если бы Вова не так самозабвенно и безоговорочно верил Карелову, если бы маленький «актер» не привык к условностям киноискусства, он ни за что бы не решился сесть на одну из сковородок. Закрыв глаза, с замершим сердечком, Вова разрешил посадить себя на место грешника. И… ничего страшного не произошло. Сковорода была совсем не горячая. Присмотревшись, Вова понял, что под ней среди хвороста — не огонь, а красные электрические лампочки. И ему даже стало обидно, что в аду нет никаких ужасов.
К сожалению, Вова переживал напрасно. Сцена ада в фильм не вошла. Ее изъяли в процессе монтажа.
Пришел черед снимать самый важный кадр — Нахаленок у телеги с мертвым отцом. До самого последнего момента Вова не знал, что предстоит делать ему. Чтобы подготовить мальчика, постановщик сначала провел съемку Ильченко. Съемочную площадку задымили. Бандиты, по сценарию, подожгли деревню, поэтому дым был уместным фоном. И вот из дыма неожиданно появляется Вовин дедунюшка. Взлохмаченная борода, скорбное выражение лица, горящие ненавистью глаза. Всем своим обликом актер мастерски выражал горе, обрушившееся на седую голову деда.
Вова никогда не видел Ильченко в таком настроении. Предчувствие чего-то страшного и неотвратимого овладело мальчиком.
— Дедунюшка! — испуганно крикнул он, когда кадр был снят. — Чего ты?
Артист не ответил. Вместо него к Вове подошел Карелов и объяснил, что отец Нахаленка убит бандитами, и, значит, мальчик должен заплакать. Карелов показал, как надо плакать. Но, как ни старался Вова, слезы не хотели литься из его глаз. Тогда «поплакал» Ильченко, но и это не помогло. Карелов понял, что задал мальчику непосильную задачу, и решил положиться на случай.
Ассистенты подкатили телегу. Артист Нетребин улегся в нее, безжизненно свесив руки. Кто-то предложил для большего эффекта загримировать актера: подсинить нос, как у мертвеца, брызнуть на рубашку краской под цвет крови. Но Карелов не согласился — боялся испугать Вову.
Маленького «актера» подвели к телеге. Нетребин замер.
— Постой, подумай, почувствуй! — как взрослому сказал Вове Карелов.
Все умолкли. Напряженная тишина воцарилась кругом. Вова стоял и смотрел на неподвижного батяньку. Вспомнились мальчику легкие проворные руки Нетребина. Как они умело пускали в реке пароходики!.. А сейчас одна рука неудобно подогнута под бок, вторая висит, как плеть. Неужели они никогда не зашевелятся, не оживут?.. И нахлынула на Вову нестерпимая жалость. Он захлопал ресницами. Из глаз выкатились слезинки.
— Батянька! — всхлипнул он и ухватился за свисавшую с телеги руку.
Это был один из лучших кадров фильма, и последний. Как раз на нем и закончилась съемка Вовы Семенова в роли шолоховского Нахаленка.
А теперь Вова снялся в другой кинокартине. Она называется «Бей, барабан». И кто знает, — пройдут годы, и, может быть, маленький «актер» станет известным профессиональным артистом.