Кирилло-мефодиевистика, история становления письменной христианской культуры славянства, давно уже стала отдельной и обширной отраслью славистики, накопившей практически необозримую историографию (Ильинский, 1934; Попруженко—Романски, 1942; Дуйчев—Кирмагова— Паунова, 1983; Подскальски, 1996, с. 94-95, примеч. 294; КМЕ, 1-2). В ее рамках речь о Руси заходит обычно в связи с проникновением кирилло-мефодиевского письменного наследия на Русь в конце X— XI в., его укоренением здесь и дальнейшим развитием (Подскальски, 1996, с. 94-127, где прочая многочисленная литература). Значительно реже поднимается вопрос о возможном месте Руси в рамках собственно моравской миссии великих первоучителей славянства свв. Кирилла и Мефодия в 60—80-х гг. IX в. (см. прежде всего: Ламанский, 1903, апрель, с. 345-385; май, с. 136-161; июнь, с. 350-388; декабрь, с. 370-405; 1904, январь, с. 137-173). Однако за недостатком материала и вследствие трудностей с истолкованием даже тех скудных данных, что имеются (достаточно упомянуть, например, «Еуаггелие и Псалтирь, русьскыми писмены писано», обретенные преп. Константином-Кириллом, согласно его «Житию», в Херсонесе на пути к хазарам в 860/1 г.: Жит. Конст., гл. 8, с. 12; Gerhardt, 1953, S. 78-88; Schramm G., 1994, s. 89-91, где развивается гипотеза А. Вэйана, который предложил получившую широкое хождение конъектуру «сурьскыми письмены»: Vaillant, 1935, р. 75-77), историки, как правило, склонны ставить под сомнение какую-либо прямую связь между кирилло-мефодиевской миссией в Моравии и до-Олеговой Русью (Müller L., 1987, s. 46-48). И все же исследовательская мысль, углубляясь в первые века отечественной истории, неизбежно снова и снова сталкивается с этим вопросом. И дело здесь, конечно, не только в его очевидной важности для русского национального самосознания.

Едва ли подлежит сомнению, что очевидная активизация миссионерской деятельности Византии на севере в конце правления императора Михаила III (842—867), в первое патриаршество Фотия (858—867), явилась ответом на поразившее греков явление руси под стенами Константинополя в июне 860 г. (Cumont, 1894, р. 33 [так называемая «Брюссельская хроника»]; Müller С., 1870, р. 162 [современная осаде проповедь патриарха Фотия; русский перевод: Ловягин, 1882, с. 430-436]; Laehr, 1930, Exkurs I, s. 91-95 [сжатый, но емкий обзор источников]; Vasiliev, 1946; Mango, 1958, р. 74-82; Müller L., 1987, s. 32-44). Уже в конце того же 860 г. в Хазарию двинулось византийское посольство, миссионерскую подкладку которого, как она изложена в «Житии преп. Константина-Кирилла» (который был участником посольства) (Жит. Конст., гл. 8-11, с. 11-24), не стоит недооценивать из-за известной трафаретности «прений с иудеями». В 863 г. тот же Константин с братом Мефодием в ответ на просьбу моравского князя Ростислава (846—870) отправляется с миссией в Моравию. В следующем 864 г. следует крещение болгарского хана Бориса (Подскальски, 1996, с. 22-23, примеч. 62). Примерно на то же время приходится и почти чудесное в изложении патриарха Фотия превращение «в жестокости и в скверноубийстве всех оставляющих за собою так называемых» «рос»-руси из врагов Ромейской империи в ее «подданных и друзей» (῾υπήκοοι και πρόξενοι), вместе с христианством принявших греческого (архи)епископа (об этом, как и о крещении болгар, сообщается в энциклике Фотия восточным патриархам от 867 г.: PG, 102, col. 736D-737А; Phot., р. 49; русский перевод: Россейкин, 1915, с. 279-280; о крещении Руси ок. 865/6 г. сообщает также «Продолжатель Феофана»: Theoph. Cont. IV, 33; V, 97, р. 196.6-15, 342.20-344.18; Продолж. Феоф., с. 84, 142-143; Müller L., 1987, s. 57-66). Таким образом, сам ход исторических событий — приблизительная синхронность начала моравской миссии славянских первоучителей и упомянутого так называемого «первого крещения Руси», их соположенность в рамках миссионерских усилий Константинополя 860-х гг. — содержит провоцирующую исследователя загадку, настойчиво подталкивая его к поискам связи между этими фактами.

Мы предполагаем сосредоточить внимание на двух памятниках, прикосновенность которых к кирилло-мефодиевской теме обусловлена их связью с южнонемецким монастырем Райхенау, одним из древнейших культурных центров Германии (Reichenau, 1—2; Reichenau, 1974): «книге побратимства» (liber confratemitatum) этой обители (своеобразном соединении монастырского помянника со списками здравствующих лиц, находящихся в молитвенном общении с братией) и небольшой анонимной этногеографической записке, за которой в науке закрепилось, как выясняется, не вполне верное название «Баварский географ» («Geographus Bavarus»). Начнем с последнего, как наиболее проблематичного.

«Баварский географ» (продолжаем, во избежание недоразумений, пользоваться этим традиционным названием, условность которого станет видна из дальнейшего) дошел в единственном списке в составе сборника, хранящегося в Баварской государственной библиотеке (Die Bayerische Staatsbibliothek) в Мюнхене: Clm 560, fol. 149v—150r (Cat. Monac., №560, p. 154-155), и в оригинале носит заглавие «Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam Danubii» («Описание городов и областей к северу от Дуная»); современное кодикологическое описание сборника см.: Herrmann Е., 1965, s. 212-213. Издания многочисленны; важнейшие из них перечислены нами в другой работе (Назаренко, 1993б, с. 12), где дано также новое издание латинского оригинала, полный русский перевод и подробный лингвистический и исторический комментарий к отдельным этнонимам (там же, с. 7-51). В настоящей главе, чтобы облегчить ориентацию в неудобочитаемом тексте, отсылки даются на листы и строки рукописи, поэтому адресуем читателя к изданиям, в которых имеются ее факсимиле или фотокопии (Schiemann, 1886, s. 24; Zakrzewski, 1917, s. 4; Horak — Travnicek, 1956; Herrmann E., 1965, s. 220-221; Hellmann, 1965, s. 712-713; Nový, 1968, s. 140-141), и слегка модифицируем (наряду с некоторыми исправлениями) собственное издание, воспроизводя в нем разбиение на строки в рукописи; лигатуры и титла раскрыты, однако сохранена пунктуация оригинала, а также свойственное ему употребление прописных и строчных (кроме числительных). Что касается транслитерации имен в переводе, то при обилии неясных названий необходимо было избрать единую систему передачи имен, чтобы избежать влияния на транслитерацию того или иного сугубо гипотетического толкования (или наоборот). Поэтому, исходя из фонетических норм древневерхненемецкого языка, нами приняты следующие соответствия: 1) буква «s» латинского оригинала передается через русскую «ш» везде, где неочевидно, что речь идет об этимологическом слав. s (например, в Surbi ← слав. *sъrb- «сорбы»); 2) латинская буква «z» транслитерируется как русская «с» за исключением ее положения в суффиксе слав. *-itj-, где мы пишем русскую «ц», и этнонима Caziri, в котором она соответствует, очевидно, греческой «ζ». При переводе от различения терминов civitas и urbs мы отказались, так как в памятнике они явно употребляются как синонимы.

(Fol. 149v)

1 Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam

danubii. Isti sunt qui propinquiores resident finibus danaorum

quos vocant nortabtrezi. ubi regio in qua sunt civitates.

L.III. per duces suos partite. Vuilzi. in qua civitates XCV. et

5 regiones IIII. Linaa. est populus qui habet civitates VII.

prope illis resident quos vocant bethenici. et smeldingon. (a)

et morizani. qui habent civitates XI. Iuxta illos sunt qui vocantur

hehfeldi. qui habent civitates VIII. Iuxta illos est

regio quae vocatur surbi, in qua regione plures sunt quae habent

10 civitates. L. Iuxta illos sunt quos vocatur (b) talaminzi. qui

habent civitates XIIII. Betheimare (c) in qua sunt civitates XV.

Marharii habent civitates XI. Vulgarii regio est inmensa et populus multus

habens civitates V. eo quod multitudo magna ex eis sit et non

sit eis opus civitates habere. Est populus quern vocant merehanos.

15 ipsi habent civitates XXX. Iste sunt regiones que terminant

in finibus nostris. Isti sunt qui iuxta istorum fines resident, (d)

Osterabtrezi. in qua civitates plus quam C. sunt. Miloxi. in qua civitates

LX.VII. Phesnuzi. habent civitates LXX. Thadesi. plus quam CC. urbes

habent. Glopeani. in qua civitates. CCCC. aut eo amplius. Zuireani.

20 habent civitates CCC.XXV. Busani. habent civitates CC.XXX.I. Sittici regio

inmensa populis et urbibus munitissimis. Stadici. in qua civitates.

D.XVI. populusque infinitus. Sebbirozi. habent civitates XC. Unlizi.

populus multus. civitates CCCXVIII. Nerivani habent civitates.

LXXVIII. Attorozi. habent CXL.VIII. populus ferocissimus.

25 Eptaradici. habent civitates CCLXIII. Vuillerozi. habent civitates CLXXX.

Zabrozi. habent civitates CCXII. Znetalici habent civitates. LXX.IIII.

(fol. 150r)

1 Aturezani. habent civitates. C.IIII. Chozirozi. habent civitates. CC.L.

Lendizi. habent civitates. XC.VIII. Thafnezi. habent civitates. CC.L.

VII. Zerivani. quod tantum est regnum ut ex eo cuncte gentes

sclavorum exorte sint et originem sicut affirmant ducant.

5 Prissani civitates LXX. Velunzani civitates LXX. Bruzi plus

est undique quam de enisa ad rhenum. Vuizunbeire. Caziri. (e)

civitates. C. Ruzzi. Forsderen. liudi. Fresiti. Seravici. Lucolane.

Ungare. Vuislane. Sleenzane. civitates XV. Lunsizi.

civitates XXX. Dadosesani. civitates XX. Milzane. civitates

10 XXX. Besunzane. civitates. II. Verizane. civitates X. . (f)

Fraganeo. civitates XL. Lupiglaa. civitates XXX. Opolini.

civitates XX. Golensizi. civitates V. (g)

(а) между smel и dingon пробел, как для одного i

(b) так в рук.; надо либо quos vocant, либо qui vocantur

(с) так отчетливо в рук., вопреки принятому всеми издателями чтению Becheimare

(d) отсюда текст написан более светлыми чернилами

(е) Caziri обведено впоследствии другими чернилами (по предыдущему тексту? по стертому?)

(f) между двумя точками на правом краю страницы пропуск в 4—5 знаков

(g) отдельно от текста в правом нижнем углу страницы помещена приписка рукой XI в.: Suevi non sunt nati, sed seminati. Beire non dicuntur bavarii, sed boiarii, a boia fluvio («Свевы не рождены, а посеяны. Бейры зовутся не баварами, а бойарами, от реки Бойа»).

«Описание городов и областей к северу от Дуная. Те, которые расположены ближе к пределам данаев (антикизированный вариант этнонима Dani — «даны, датчане». — А.Я.), зовутся нортабтрецы (т. е. северные ободриты. — А.Н.). Это область, в которой 53 города, поделенных между их князьями. Вильцы — [область], в которой 95 городов и 4 [меньших] области. Линаа — народ, у которого 7 городов. Рядом с ними расположены [те], кого называют бетеницами, смельдингами и морицанами, у которых 11 городов. Поблизости от них находятся [те], кого называют хехфельдами, у которых 8 городов. Поблизости от них находится область, зовущаяся сурбы, в каковой области много [меньших областей], в которых 50 городов. Поблизости от них [те], кого называют таламинцы, у которых 14 городов. Бетеймары — [область], в которой 15 городов. У мархариев — 11 городов. Булгарии — огромная область и многочисленный народ, у которого 5 городов, потому что их великое множество и им нет надобности иметь города. Есть народ, который называют мереханами, у них 30 городов. Вот эти области граничат с нашими пределами. Вот кто находится поблизости от их пределов. Остерабтрецы (т. е. восточные ободриты. — А.Н.) — [область], в которой более 100 городов. Милоксы — [область], в которой 67 городов. Пешнуцы имеют 70 городов. Тадеши — более 200 городов. Глопяны — [область], в которой 400 городов и более. Свиряны имеют 325 городов. Бушаны имеют 231 город. Шиттицы — [область], изобилующая народами и весьма укрепленными городами. Штадицы — [область], в которой 516 городов и бесчисленный народ. Шеббиросы имеют 90 городов. Унлицы — многочисленный народ, 318 городов. Нериваны имеют 78 городов. Атторосы имеют 148 [городов], народ свирепейший. Эптарадицы имеют 263 города. Виллеросы имеют 180 городов. Сабросы имеют 212 городов. Снеталицы имеют 74 города. Атуресаны имеют 104 города. Хосиросы (косиросы?) имеют 250 городов. Лендицы имеют 98 городов. Тафнецы имеют 257 городов. Сериваны — это королевство столь [велико], что из него произошли все славянские народы и ведут, по их словам, [свое] начало. Пришшаны — 70 городов. Велунцаны — 70 городов. Брусы (пруссы? — А.Н.) — во всех направлениях больше, чем от Энса до Рейна. Висунбейры. Кациры — 100 городов. Руссы. Форшдерен лиуды. Фрешиты. Шеравицы. Луколане. Унгаре. Вишлане. Шленцане — 15 городов. Луншицы — 30 городов. Дадошешаны — 20 городов. Мильцане — 30 городов. Бешунцане — 2 города. Верицане — 10 городов. [Область?] фраганов— 40 городов. Лупиглаа — 30 городов. Ополины — 20 городов. Голеншицы — 5 городов».

Из текста видно, что, по замыслу составителя, «Баварский географ» должен был стать перечнем племен и народов, ближних и дальних соседей Франкской державы, состоя как бы из двух «слоев»: первый — это «области», которые «граничат с нашими (т. е. [Восточно]франкского государства. — А.Н.) пределами» («... regiones, que terminant in finibus nostris»), второй — следующий за ним — те, «кто находятся поблизости от их (соседей франков. — А.Н.) пределов» («... qui iuxta istorum fines resident»: fol. 149v.l5—16). Однако фактически он оказался значительно шире и представляет собой каталог этнонимов (зачастую не поддающихся идентификации), которые разбросаны от Эльбы до Волги и от Балтики до Дуная. Есть среди них, как мы видели, и русь (Ruzzi), упомянутая рядом с хазарами (Caziri) и совершенно загадочными Forsderen liudi (если это один, а не два названия) (fol. 150r.6—7). В нашу задачу здесь не входит комментирование всех названий, фигурирующих в «Баварском географе» — это с должной подробностью сделано нами в упомянутой выше работе. В данном случае мы постараемся по возможности выяснить, где, когда и при каких обстоятельствах возникла эта географическая записка, откуда и каким путем попали в нее сведения о руси и других племенах и народах Восточной Европы.

«Баварский географ» введен в науку в 70-е гг. XVIII в.; его обнаружил в Мюнхене посланник французского короля Людовика XV в Саксонии граф дю Бюа и опубликовал во французском переводе (du Buat, 1772, р. 144-188), в котором памятник был использован уже Η. М. Карамзиным (1, примеч. 44). За истекшее время вокруг этого загадочного текста сложился ряд необоснованных суждений, которые от постоянного повторения сделались почти общепринятыми. К их числу относится, например, датировка рукописи XI–XII вв. (Zeuss, 1837, s. 601, 640; Keltsch, 1886, s. 506; Wattenbach, 1904, s. 289; Zakrzewski, 1917, s. 9; Łowmiański, 1955, s. 23 и przyp. 48; Свердлов, 1, c. 15; и др.); эта ошибка, зафиксированная даже каталогом рукописей Баварской государственной библиотеки (Cat. Monac., р. 154), объясняется, вероятно, тем, что рукописный сборник, содержащий «Баварский географ», состоит из двух частей, составленных в разное время, причем первая из них (fol. 1r—88v) действительно относится к XI в. Палеографическая оценка второй части сборника Clm 560 (fol. 89r—150r) Б. Бишоффом привела известного специалиста к заключению, что рукопись возникла в первой половине или середине IX в. («Баварский географ» — не позднее IX в.) в скриптории швабского монастыря Райхенау (Bischoff, 1960, s. 262, Anm. 3). «Баварский географ» является припиской на обороте последнего листа трактата Боэция о геометрии и палеографически составляет единое целое со второй частью сборника (Herrmann Е., 1965, s. 214; Nový, 1968, s. 139-140; некоторые оговорки см. ниже). Позднее Б. Бишофф, по его устному сообщению от 1959 г., приводимому В. Фрице (Fritze, 1982, s. 439-440), высказался якобы в пользу второй половины IX в. («Баварский географ» — около рубежа IX–X вв.) и против связи рукописи со скрипторием Райхенау, хотя остался убежден в его происхождении из южношвабского региона вокруг Боденского озера; невозможно отдать предпочтение этому сообщению перед ясным указанием самого Б. Бишоффа, опубликованным годом позже, в 1960 г., которое, к тому же, находит себе кодикологическое подтверждение: из всех средневековых каталогов библиотек швабских и баварских монастырей (доступных благодаря собранию «Mittelalterliche Bibliothekskataloge Deutschlands und der Schweiz») трактат Боэция о геометрии числится только в библиотеке Райхенау (см. также чуть ниже). Датировка рукописи Х в., выдвинутая В. Фрице (Fritze, 1951, s. 326), была впоследствии им оставлена, но тем временем позаимствована другими авторами (Bartonkova, 1969, s. 285; Гюзелев, 1981, с. 68).

Уже Б. Бишофф вскользь указал на возможную связь между Clm 560 и одним из древнейших сборников библиотеки Райхенау — так называемым Reginbertinus II (по имени Регинберта, монастырского библиотекаря 30— 40-х гг. IX в.). Это предположение развил чешский историк Р. Новы, дополнив его рядом кодикологических наблюдений (Nový, 1968, s. 132-140). Cod. Reginbertinus II включен в каталог монастырской библиотеки, датируемый 835/46 г. (Lehmann Р., 1918, s. 258; Holder, 1918, s. 91); в его содержании, помимо прочих текстов, значатся трактаты Арата об астрономии и Боэция о геометрии, составляющие вторую, древнейшую, часть Clm 560. Р. Новы обратил внимание на два обстоятельства (Nový, 1968, s. 137-139). Во-первых, трактат Алкуина о риторике и диалектике, следовавший в cod. Reginbertinus II за сочинением Боэция, «с вероятностью, близкой к достоверности», отождествляется с другой рукописью мюнхенского собрания — Clm 6407, причем нумерация тетрадей в Clm 6407 продолжает нумерацию в рукописи Боэция из Clm 560 (это лишает вероятности осторожное предположение П. Леманна, сопоставившего рукопись Алкуина из Райхенау с cod. Oxfordensis [Bodl.] iun. 25 начала IX в.: Lehmann Р., 1918, s. 232). Во- вторых, очевидна и связь рукописей Арата, Боэция и Алкуина из каталога 835/42 г. с рукописями, составлявшими 356-й кодекс библиотеки Райхенау по древнейшему из сохранившихся каталогов (ibid., s. 250; Holder, 1918, s. 79); каталог дошел в единственном списке XVII в., но содержит эксплицитную датировку восьмым годом императора Людовика Благочестивого (814—840), т. е. 821/2 г. В нем значатся «Из небольших сочинений Боэция ... три книги о геометрии и [книга] Алкуина о диалектике и риторике; одна книга Арата об астрологии» («De opusculis Boetii... de geometria libri III et de dialectica et rhetorica Alcuini; Arati de astrologia liber I»): в каталоге Регинберта 835/42 г. этой записи соответствует: «... книга об астрологии Арата, и книги геометров Боэция, и две книги Алкуина о риторике и диалектике» («... liber astrologiae Arati et libri Boetii geometricorum et libri duo Alcuini de rhethorica et dialectica ...»). Исходя из этих наблюдений, Р. Новы сделал заманчивый, но, по нашему мнению, поспешный вывод: не только рукопись Боэция из Clm 560, но и приписка к ней («Баварский географ») возникли до 821 г. (Nový, 1968, s. 139-140).

Первое несомненно, коль скоро мы принимаем атрибуцию второй части Clm 560, данную Б. Бишоффом. Но можно ли это заключение распространить и на «Баварский географ»? Из того, что писец, нумеровавший тетради (проставлявший кустоды) рукописей Боэция и Алкуина, когда они составляли еще единый кодекс, учел fol. 150 нынешнего Clm 560, еще вовсе не следует, что этот лист был к тому времени уже заполнен текстом. Обычай средневековых писцов оставлять про запас чистые листы известен; кстати говоря, и во второй части Clm 560 так и остался незаполненным лист fol. 101v (как и 150v). «Баварский географ» не упоминается в каталоге 835/42 г. при описании cod. Reginbertinus II, хотя записка не могла рассматриваться как часть текста Боэция, который заканчивается на середине fol. 149г (половина страницы осталась при этом чистой) недвусмысленным «Explicit ... Boetii liber artis geometriae» («Конец ... книге Боэция об искусстве геометрии»).

Графический облик текста fol. 149v—150r, хотя и выказывает общее сходство с предыдущим текстом Боэция (начертание букв, стандартное количество строк, цвет чернил), демонстрирует и заметные отличия. Ранее (Назаренко, 1993б, с. 8; он же, 1994а, с. 36) мы были склонны видеть причину этих отличий в меньшей аккуратности почерка и объяснять последнюю тем, что писец «Баварского географа» работал уже после того, как тетради рукописи Боэция были сведены в кодекс: писать на толстом конволюте было неудобно, поэтому вертикальные составляющие литер на fol. 149v имеют разнящийся наклон, а строки на, очевидно, свисавшем fol. 150r заметно «падают» слева направо. Отсюда делался вывод, что «Баварский географ» был записан после того, как cod. Reginbertinus II оказался разъят на части и рукопись Боэция — отделена от рукописи Алкуина, служившей, как мы видели, продолжением ее в cod. Reginbertinus II. Время этого отделения можно установить с достаточной точностью: дело в том, что рукопись Алкуина из Райхенау (Clm 6407) еще в IX в. послужила протографом для списка Clm 13084 фрайзингенского происхождения (Bischoff, 1960, s. 90; Nový, 1968, s. 138). Поскольку cod. Reginbertinus II зафиксирован еще и каталогом библиотеки Райхенау 842/50 г. (Holder, 1918, s. 91), то мы получали подтверждение датировки рукописи «Баварского географа» Б. Бишоффом второй половиной IX в. Однако повторное внимательное ознакомление с рукописью заставляет нас внести коррективы в изложенные рассуждения. Разнящийся наклон вертикалей при ближайшем рассмотрении обнаруживает не случайный (что как раз и могло бы свидетельствовать о неаккуратности), а систематический характер: «длинные» литеры («1», «d», прописные и т. д.) стоят строго вертикально, тогда как строчные обычной высоты имеют явный наклон вправо; это действительно производит впечатление «шатающегося» неаккуратного почерка, но на самом деле является своеобразной «маньеристской» манерой письма. Далее, строки на fol. 150r выглядят «падающими» из-за того, что последний лист при одной из реставраций сборника был подклеен косо, фактически же строки строго параллельны верхнему обрезу страницы. Таким образом, время отделения Clm 6470 от cod. Reginbertinus из числа датирующих признаков изготовления существующего списка «Баварского географа» надо исключить, что, разумеется, никак не может поколебать палеографической оценки Б. Бишоффа.

Неоднократно предпринимались попытки датировать «Баварский географ» на основе его содержания; эти хронологические оценки колеблются от рубежа VIII–IX вв. до конца IX в. Так, исходя из интерпретации (сугубо гипотетической) моравских реалий, Л. Гавлик относил памятник к 817 г. (Havlik, 1959, s. 282-289); эта датировка была поначалу поддержана П. Раткошем, который, однако, впоследствии отказался от нее в пользу более поздней — между 833 и 890 гг. (Раткош, 1985, с. 83, 94, примеч. 8). Данные о болгарах в «Баварском географе» приводили некоторых исследователей к датировке 30—40-ми гг. IX в. (Гюзелев, 1981, с. 68-81), а об ободритах — периодом вскоре после 844 г. (Fritze, 1952, s. 326-542; idem, 1960, s. 147; idem, 1982, s. 440-441); примечательно, что те же самые данные об ободритах заставили Л. Дралле относить памятник к существенно более раннему времени — вскоре после 795 г. (Dralle, 1981, s. 43-44). Подобно В. Фрице, о периоде несколько позже 844 г. говорит и X. Ловмяньский (Łowmiański, 1955, s. 31-45).

Такой разброс результатов заставляет подходить к ним с осторожностью. Кроме того, необходимо учитывать также следующий нюанс. Легко заметить, что «Баварский географ» — памятник неоднородный и распадается по крайней мере на две неравные по объему и достаточно несхожие по содержанию части (это разделение, как уже говорилось, прямо зафиксировано самим составителем записки): первая перечисляет славянские племена вдоль восточной и юго-восточной границы франкских земель (все они известны по другим источникам: Назаренко, 1993б, с. 15-22, коммент. 3-17), вторая, которая и содержит упоминание о Руси, иногда отклоняется от формуляра первой части (количество «городов» то приводится, то нет) и часто называет этнонимы, которые не поддаются идентификации. Последнее давало даже повод считать иные из них плодом фантазии составителя (Brückner, 1924/1925, s. 193-224; Łowmiański, 1958, s. 11-21); думаем все же, что такие подозрения следует отнести к издержкам гиперкритицизма. Неясные названия «Баварского географа», этимологически зачастую совершенно прозрачные, не более загадочны, чем, например, названия ряда далматинских жуп в трактате Константина Багрянородного «Об управлении империей» (Const. DAI, cap. 30.91-94, 1967, р. 144; 1989, с. 132, 133), которого, однако, вряд ли кто-либо осмелится обвинять в измышлениях. Все недоумения вполне объяснимы нашим недостаточным знанием славянской — а в особенности паннонско-славянской («перекрытой» венграми) и восточнославянской — этнонимической номенклатуры раннего периода.

По вероятной гипотезе X. Ловмяньского (Łowmiański, 1955, s. 18-30), названные две части «Баварского географа» возникли разновременно; это значит, что все датирующие соображения, извлекаемые, как правило, из содержания первой, наиболее ясной, части, действительны для второй части и для памятника в целом только в той мере, в какой они образуют terminus post quem, коль скоро можно считать очевидным, что вторая часть, явно, хотя и непоследовательно, копирующая формуляр первой, возникла после нее. На настоящий момент наиболее аргументированной выглядит гипотеза В. Фрице, приурочивающая первую, наиболее раннюю, часть памятника ко времени вскоре после 844 г. На этот год падает поход восточнофранкского короля Людовика Немецкого (840—876) на ободритов, в результате которого они лишились своего «короля» (rex) Гостомысла (Gostomuizli), а земля их была поделена «между князьями» («per duces») (Ann. Fuld., a. 844, p. 35). Именно тогда у ободритов возникла та политическая ситуация, которую описывает и «Баварский географ»: «...нортабтрецы («северные» ободриты в отличие от «восточных» ободритов, вероятно, дунайских, также упоминаемых в записке: Назаренко, 1993б, с. 22, коммент. 18. — А. Н.), область, в которой 53 города, поделенных между их князьями» (fol. 149v.3—4: «...nortabtrezi. ubi regio in qua sunt civitates. L.III. per duces suos partite»); она просуществовала не очень долго, так как под 862 г. «Фульдские анналы» снова говорят о князе всех ободритов (Ann. Fuld., р. 56). Заметим, что эта датировка согласуется с полученной выше кодикологическим путем для записки в целом: после 842/50 г.

Переходим к вопросу о месте и обстоятельствах создания «Баварского географа» в его окончательном виде. Южнонемецкое происхождение памятника бесспорно. Оно подтверждается не только судьбой единственной рукописи, но и характерным сравнением размеров земли пруссов с расстоянием между реками Энс и Рейн — по всей вероятности, потому что эти реки образовывали в VIII–IX вв. привычный восточный (см., например: Ann. reg. Franc., а. 791, р. 88) и западный рубежи собственно восточнофранкских территорий на юге. В свое время Э. Кухарский предлагал читать вместо Enisa (Энс) Emsa (Эмс) (Kucharski, 1925, s. 81), но в такой конъектуре нет необходимости (это чтение иногда встречается в литературе, но уже как недоразумение: Херрманн, 1988, с. 164). Высказывавшиеся до сих пор соображения о целях и месте создания «Баварского географа» сводятся к двум главным точкам зрения: составитель памятника имел в виду цели миссионерской деятельности южнонемецкой церкви среди соседних славянских народов и работал в одном из таких миссионерских центров — в Регенсбурге или Зальцбурге. Первая из названных гипотез наиболее полно развита X. Ловмяньским (Łowmiański, 1955, s. 23-31, 52-54) и успела войти в справочную литературу (Hellmann, 1976, s. 862, 867, Anm. 5; и др.), вторая — Э. Херрманном (Herrmann Е., 1965, s. 214-219). Поскольку существующая рукопись, очевидно, не является оригиналом ни для одной из двух частей памятника, такие гипотезы имеют право на существование. Вместе с тем, сами по себе они не выглядят в должной мере обоснованными.

Предположение о регенсбургском происхождении «Баварского географа» опирается, в сущности, исключительно на традиционное представление, будто рукопись вышла из скриптория монастыря св. Эммерама в Регенсбурге (из сравнительно новой литературы см.: Preidel, 1954, s. 34; Łowmiański, 1955, s. 23-24; Horak—Travnicek, 1956, s. 63; Свердлов, 1, c. 15-16; и мн. др.). Оно относится к числу тех устойчивых недоразумений в отношении «Баварского географа», о которых мы уже упоминали. О том, что рукопись была создана в монастыре св. Эммерама или хотя бы ему принадлежала, нет ровным счетом никаких данных. Столь же мало оснований считать, что она вообще пребывала когда-либо в каком-нибудь из баварских монастырей. Вводящее в заблуждение название «Баварский географ» возникло по неизвестной причине под пером Я. Потоцкого (Potocki, 1796. р. 281); в Мюнхенскую придворную библиотеку рукопись попала в 1571 г. вместе с собранием известного нюрнбергского библиофила Херманна Шеделя (Н. Schädel) (1410—1485), который, несмотря на то что имел связи с монастырем св. Эммерама, мог приобрести ее где угодно (Nový, 1968, s. 133-134; здесь необходимые археографические данные). Также непонятно, почему один из этапов в судьбе манускрипта Э. Херрманн связывает с монастырем Прюль (Prüll) близ Регенсбурга, основанным в 997 г. (Herrmann Е., 1965, s. 214); во всяком случае, в каталоге монастырской библиотеки XII в. он не значится (Ineichen-Eder, 1977, №39, s. 401-403).

Не лучше обстоит дело и с «зальцбургской» гипотезой. Э. Херрманн (Herrmann Е., 1965, s. 217) усматривает некоторую текстуальную близость между «Баварским географом» и одним из достоверно зальцбургских памятников 870-х гг. — «Обращением баваров и хорутан» (Conv. Bag.). Однако это сходство ограничивается отдельными примерами из области общеупотребительной лексики (plaga, regio, civitas, «ех meridiana parte Danubii», «in aquilonali parte Danubii») и едва ли, не будучи подкреплено другими аргументами, может служить достаточным основанием для того, чтобы видеть в «Баварском географе» продукт деятельности того или иного зальцбургского скриптория.

Таким образом, обе гипотезы построены, по сути, только на общих соображениях: активном участии монастырей-кафедральных капитулов св. Эммерама в Регенсбурге и св. Руперта в Зальцбурге в миссионерской деятельности среди славян, а в отношении Регенсбурга — еще и на его известных торговых связях с востоком Европы (см. главу III). Этого, разумеется, недостаточно, иначе с не меньшим правом можно было бы искать составителя «Баварского географа» и при других причастных к миссионерской деятельности баварских кафедрах, например — Фрайзинге или Пассау.

В свете сказанного наиболее прочным звеном в реконструируемой истории «Баварского географа» выглядит достаточно твердо установленная связь рукописи со скрипторием Райхенау второй половины IX в. Вероятное время создания памятника (после 844 г.) и время написания существующего списка (после 842/50 г.) практически совпадают, поэтому логично задаться вопросом, не является ли единственный список «Баварского географа» оригиналом? В какой мере вероятно возникновение подобного памятника в Райхенау? Аргументы в пользу именно такого решения есть и кажутся весомыми.

Прежде всего, надо заметить, что в тексте свидетельства его вторичности, вообще говоря, никоим образом не могут служить доказательствами его происхождения в целом от какого-то протографа. Так, пробел в конце строки fol. 150r.10 — признак того, что писец существующего списка не сумел прочесть какой-то термин своего оригинала или, вероятнее всего, столкнулся с лакуной уже в этом последнем; на это указывает и специфическая грамматическая форма открывающего следующую строку этнонима Fraganeo, которую мы можем интерпретировать только как genetivus pluralis древневерхненемецких основ на -i или на -ja; таким образом, эта форма требует наличия объясняемого слова (Назаренко, 1993б, с. 49, коммент. 61). Далее, явно испорченным является чтение Betheimare (fol. 149v.11) вместо правильного Beheimare («чехи»; см. обзор форм этого этнонима в источниках: Graus, 1980, Beilage V) в первой, более древней, части записки. Однако, в силу компилятивного характера памятника, все это говорит лишь о том, что работавший в Райхенау составитель «Баварского географа» пользовался какими-то письменными источниками не только для первой, но и для второй части своей записки.

Землеописательный памятник в том виде, как он представлен «Баварским географом», вряд ли мог служить каким-либо практическим целям, будь то миссионеров, будь то купцов или политиков — для этого он слишком рыхл, неопределен и недостоверен. Совершенно отсутствуют какие бы то ни было ориентиры по сторонам света или указания на расположение описываемых народов друг относительно друга (опять-таки за исключением первой части, где находим ремарки типа «iuxta illos sunt...» — «поблизости от них находятся...»); контраст с такими практическими землеописаниями, как рассказы о путешествиях Оттара и Вульфстана в составе древнеанглийского перевода Орозия, изготовленного при короле Альфреде (871—899) в 80—90-е гг. IX в. (Oros. Alfr., р. 13-18; древнеанглийский оригинал и русский перевод с небольшими купюрами см.: Матузова, 1979, с. 23-27), очевиден. Данные о количестве «городов» в «Баварском географе», помимо первой его части и, вероятно, группы силезско-лужицких этнонимов в конце записки (от Vuislane-вислян до Golensizi-голяшичей в Опавской котловине: fol. 150r.8-12; Назаренко, 1993б, с. 46-51, коммент. 54-64), явно фантастичны и не могли иметь никакой практической ценности. Единичные глоссы также носят скорее ученый, нежели практический характер; например: «Сериваны — это королевство столь велико, что из него произошли все славянские народы и ведут [отсюда], по их словам, свое начало» («Zeriuani. quod tantum est regnum ut ex eo cuncte gentes sclavorum exorte sint et originem sicut affirmant ducant»: fol. 150r.3-4; к возможному толкованию этого загадочного сообщения мы еще вернемся; см. также: Назаренко, 1993б, с. 34-35, коммент. 40). Несомненная компилятивность памятника, составленного из разностильных частей (так, по характеру формуляра В. Фрице выделяет не две, а целых четыре части: Fritze, 1982, s. 441; idem, 1987, Sp. 1270), свидетельствует скорее о его кабинетном происхождении, в котором совместилась видимость учености (см. ниже о связи формуляра «Баварского географа» с «Notitia Galliarum») с интересом коллекционера к этно- и географическим раритетам.

Такой живой интерес к вопросам географии, картографии, астрономии и космографии характерен для книжников Райхенау уже с эпохи первого культурного взлета монастыря при аббате Хейтоне в 10-е гг. IX в. (о естественнонаучных интересах здешних ученых см.: Hartig, 1925, s. 633-636). В этой связи важно указать на упомянутую в Регинбертовом каталоге монастырской библиотеки 835/42 г. «карту мира в двух свитках» («Марра mundi in rotulis II»: Lehmann P., 1918, s. 248). P. Новы не исключает даже, что «Баварский географ» был составлен в соответствии с легендой этой карты (Nový, 1968, s. 144), хотя надо заметить, что обычно связь была обратной: легенда карты составлялась по уже существующим хорографическим описаниям (von den Brincken, 1968, s. 118-186). Так или иначе, примечание «в двух свитках» показывает, что то была не типичная для раннего средневековья компактная карта мира, помещавшаяся, как правило, на одном листе и ограничивавшаяся главным образом античной и библейской этно- и топонимической номенклатурой (образцы таких карт см.: Miller, 1— 6; Чекин, 1999); высказывались даже предположения, что Райхенау был причастен к сохранению для потомства уникальной римской карты — знаменитых «Певтингеровых таблиц» (Lieb, 1974, s. 31-33). Еще более существенно для нашей темы, что в IX в. библиотека Райхенау располагала списком части (Germania I, Germania II) позднеантичного описания церковно-административного деления Галлии и Германии, так называемых «Notitia Galliarum» (MGH АА, 9, р. 584-612; Preisedanz, 1925, s. 669-670; Nový, 1968, s. 136-138); эта подробность особо показательна, поскольку формуляр первой части «Баварского географа», положенный, в общем, в основу всего памятника (название с указанием количества «городов»), заимствован, как уже говорилось, именно из таких позднеримских «описаний провинций» («laterculi provinciarum»: Fritze, 1960, s. 147, Anm. 55; idem, 1982, s. 441; idem, 1987, Sp. 1270).

Интерес к далеким странам и определенная осведомленность о них выступают в Райхенау порой неожиданно в сугубо церковных текстах. Преемник Регинберта на посту библиотекаря и знаменитый писатель Валафрид Страбон (ум. в 849 г.) знает «со слов веродостойных братьев» о таком далеко не общеизвестном факте, как сохранение остатков богослужения на готском языке «у некоторых скифских народов» в местах близ устья Дуная («...fidelium fratrum relatione didicimus, apud quasdam Scytharum gentes, maxime Tomitanos, eadem locutione (Gothica. — A. H.) divina hactenus officia celebrari»: Wal. Strab. De eccles. rer., cap. 7, col. 927). Возможно, под этими «веродостойными братьями» следует подразумевать самого аббата Хейтона (806—823) и его преемника Эрлебальда (823—838), которые в 811 г. приняли участие в посольстве императора Карла Великого (768—814) в Константинополь (Böhmer, I, №458). Какая-то полученная от них информация вполне могла отразиться и в «Баварском географе». Во время пребывания посольства в Византии в сражении с болгарами погиб император Никифор I (802—811); не этим ли объясняется несколько панегирическая характеристика болгар в «Баварском географе»: «Булгарии — огромная область и многочисленный народ, у которых только пять городов, потому что их великое множество и им нет надобности иметь города» («Vulgarii regio est inmensa et populus multus habens civitates V. eo quod multitudo magna ex eis sit et non sit eis opus civitates habere»: fol. 149v.l3-15)? Хейтон оставил описание своего путешествия, до нас не дошедшее, несколько претенциозно назвав его на греческий манер «Odoporicum» (← греч. ῾οδοιπορικόν «дорожник»), но оно было доступно еще известному хронисту XI в. Херманну из Райхенау, отметившему, вероятно, воспроизводя авторское название: «Хейтон ... будучи послан в Константинополь, написал свой дорожник» («Heito ... Constantinopolim missus, odoporicum suum scripsit»: Herim. Aug., p. 102). В построенном при Хейтоне в Райхенау соборе св. Марии специалисты усматривают византийские влияния (Lehmann Е., 1963, s. 80-84; Erdmann — Zettler, 1974, s. 506). В связи ли с греческими амбициями Хейтона или по другим причинам, но в Райхенау знали несколько по-гречески в отличие, скажем, от Фульды, центра восточнофранкской образованности той поры (Hauck А., 2, s. 635, Anm. 3; s. 674, Anm. 4); упомянутый Валафрид учился греческому языку в Райхенау у местного монаха Веттина. Подчеркнем, что и в «Баварском географе» можно отметить такую редчайшую для латиноязычных источников раннего средневековья вещь, как грекоязычную этнонимику: Eptaradici (fol. 49v.25) скорее всего является транслитерацией греч. ῾επτα ράδικες «семь корней» — варианта названия одного из племен мисийских славян, которых Феофан именовал «так называемыми семью славянскими родами» (τας λεγομένας ῾έπτα γενεας των Σκλαυινων: Theoph., p. 359; Чичуров, 1980, с. 38, 62 [греческий текст и русский перевод], 120-121, коммент. 300 [о соотношении этих «семи родов» с упоминаемыми тут же Феофаном нижнедунайскими северянами]; Назаренко, 1993б, с. 30, коммент. 31).

Существенным для нашей темы является и то, что Райхенау — по крайней мере во второй половине IX в. — явно имел отношение к политике восточнофранкских королей на юго-восточном пограничье со славянами. Еще в 741 г., когда баварский герцог Одило основал монастырь в (Нижнем) Альтайхе ([Nieder-]Altaich), он переселил сюда монахов из Райхенау (Hauck А., 1, s. 326 и Anm. 2). Уникальное письмо маркграфа Арбо (того самого, под надзором которого составлялся «Раффельштеттенский таможенный устав» [см. главу III] и во владения которого входила Баварская восточная марка) к королю Арнульфу (887—899) о моравских делах сохранилось в единственной рукописи, использованной при переплете одной из книг монастырской библиотеки Райхенау (Schwarzmaier, 1972, s. 55-66). Наконец, в книге побратимства (liber confraternitatum) монастыря, к рассмотрению которой мы сейчас и перейдем, встречаем, во-первых, целый список с именами карантанских священников (под отдельным заглавием «Nomina presbiterorum de Carantana»: Verbrüd. Reich., Taf. 108), а также имена моравского князя Святополка (870—894), соперника и преемника Ростислава, и его современника нитранского епископа Вихинга: «Uuichinc, Szuentebulc» во главе группы из немецких и славянских имен, которые, тем самым, тоже, вероятно, связаны с Моравией (ibid., Taf. 63 В4-5). Это замечательное обстоятельство заставляет внимательнее присмотреться к другим записям в «книге побратимства» и прочих поминальниках Райхенау.

Действительно, именно с ними оказалось связано одно из наиболее значительных открытий последних десятилетий в области кирилло-мефодиевистики. Изучение синодиков Райхенау в ходе подготовки их нового издания выявило в них не только имена лиц, имевших самое непосредственное отношение к деятельности свв. Константина-Кирилла и Мефодия в Моравии, но и имена самих славянских первоучителей.

В списке здравствующей братии «островного» (Райхенау расположен на острове Боденского озера) монастыря («Nomina vivorum fratrum Insulanensium»), составленном в своей основе при аббате Эрлебальде в 824/25 г. и впоследствии пополнявшемся, в самом начале рядом с именем аббата Хейтона почерком примерно середины IX в. (Schmid К., 1985, s. 365) на свободном месте (запись сделана, когда первая и вторая колонки уже оформились в целом: Zettler, 1983, s. 284) добавлено Methodius (Verbrüd. Reich., Taf. 4 Al), а в книге побратимства находим греческую запись: ΜΕΘΟΔΙΟϹ, ΛEON, IΓNATIOC, IOAKIN, CΥMEON, ΔΡΑΓΑΪС (ibid., Taf. 53 D4). Эта группа греческих имен была замечена еще К. Байерле (Beyerle, 1925, s. 1103), который считал их носителей греческими паломниками; он же отождествил между собой обоих Мефодиев. Впервые в связь со св. Мефодием Моравским и его учениками эти записи поставил, кажется, В. Бурр (Burr, 1964, s. 56), а за ним — и другие исследователи (Mareš, 1971, s. 107-112 [по палеографическим признакам Ф. Мареш пришел к заключению, что греческая запись сделана выучеником одного из греческих скрипториев IX в.]; Флоря, 1981, с. 157-159, коммент. 9), хотя такое сопоставление встречало и авторитетные возражения. Так, X. Лёве предпочитал видеть в Methodius/ΜΕΘΟΔΙΟϹ из синодиков Райхенау константинопольского патриарха Мефодия I (843—847), известного поборника иконопочитания, с которым Хейтон мог, по мысли исследователя, познакомиться во время своего путешествия в Византию (Löwe, 1982, s. 341-362).

Однако в ходе дальнейших изысканий обнаружились новые аргументы в пользу «кирилло-мефодиевской гипотезы». Во-первых, выяснилось, что названная группа греческих имен (за исключением ΔΡΑΓΑΪС, но с прибавлением ряда других) находит себе соответствие и в добавлениях к списку здравствующей братии Райхенау: «Ignatius, Leo, Hiltibald, Ioachim, Lazarus, Uualger, Simon»: (Verbrüd. Reich., Taf. 5 D4). Обнаруживший эту запись А. Цеттлер установил, что, по хронологической структуре синодика, она относится к 870-м гг. и сделана той же рукой и теми же чернилами, что и латинские имена Methodius и Kyrilos (см. чуть ниже) (Zettler, 1983, s. 287-288). Во-вторых, как указал А. Цеттлер (ibid. s. 293-294), Lazarus мемориальной записи из Райхенау можно соотнести со сподвижником св. Мефодия Лазарем, упоминаемым в послании папы Иоанна VIII (872—882) к своему легату Павлу Анконскому от 873 г.: «Что же касается гонителей монаха Лазаря, проследи, чтобы приговор был вынесен в соответствии с апостольскими канонами» («De percussoribus vero Lazari monachi vide, ut secundum apostolorum canones iudicium proferatur»: MGH Epp., 7, №21, p. 285). В таком контексте сопоставление записи Kyrilos, возглавляющей список покойных монахов Райхенау («Nomina defunctorum fratrum Insulanensium»), с братом св. Мефодия св. Константином, в монашестве Кириллом, скончавшимся в 869 г. в Риме, выглядит прямо-таки неизбежным. После этого всякие сомнения должны были отпасть, и итог дискуссии в пользу «кирилло-мефодиевской гипотезы» был подведен известным знатоком и издателем помянников Райхенау К. Шмидом (Schmid К., 1985, s. 361-372; см. также: Labuda, 1987, s. 191-192).

Характерно, что перед приведенной выше группой латинских имен вероятных учеников св. Мефодия значится некий Choranzanus, т. е. «хорутанин», «карантанец» (этот латинско-славянский этноним в роли немецкого личного имени встречается и в других текстах: Förstemann, 1, Sp. 375), что подтверждает принадлежность по крайней мере некоторых из перечисленных имен славянскому окружению св. Мефодия. Имя передано в славянской огласовке с характерным переходом лат. а → слав. о при сохранении носовых; усматривать в нем искаженное личное имя слав. Gorazdъ (Schmid К., 1985, s. 367-368) и лингвистически затруднительно, и излишне. В то же время, достойно внимания, что список содержит также немецкие имена — Hiltibald, Uualger (к ним, вероятно, следует добавить также Liutgar, внесенное между упомянутым Choranzanus и Ignatius). А. Цеттлер о них не упоминает (и даже молча опускает в своей цитате из помянника), хотя, думается, совершенно напрасно. Ведь перед нами свидетельство того не известного до сей поры факта, что в окружение славянских первоучителей входили не только славяне, принадлежавшие, судя по именам (Choranzanus!), к латинско-немецкому культурному кругу, но и, вероятно, немцы — очевидно, те, кто были так или иначе причастны к миссионерской деятельности среди славян. Это проливает дополнительный свет на всю сложность взаимоотношений свв. Константина-Кирилла и Мефодия с немецким духовенством. Окончательную и уже, в сущности, излишнюю точку в проблеме идентификации Methodius/ΜΕΘΟΔΙΟϹ ставит упомянутое выше обстоятельство, что книга побратимства Райхенау содержит также имена князя Святополка и епископа Вихинга — одного из главных противников св. Мефодия в Моравии.

Сам факт записей (греческая часть которых была сделана, очевидно, не греком, а либо кем-то из учеников св. Мефодия, либо местным знатоком греческого языка из Райхенау, на что указывают характерные слуховые ошибки: ΛEON, CΥMEON вместо правильного ΛΕΩΝ, CΥMEΩN и IOAKIN вместо IOAKIM), равно как и расположение имен свв. Кирилла и Мефодия во главе соответствующих списков (покойной и здравствующей братии) говорят о почетном пребывании моравского архиепископа в Райхенау (Schmid К., 1985, s. 370-372), которое можно отнести к концу швабского изгнания св. Мефодия, начавшегося в 870 г. известным синодом баварских епископов в Регенсбурге (Schutz, 1974, s. 1-14). В данном случае для нас несущественно, был ли именно Райхенау тем швабским («засълавъше в Съвабы»: Жит. Меф., гл. 9, с. 75) монастырем, где св. Мефодий пребывал в ссылке, или только одной из остановок на его возвратном пути из Швабии в Моравию, после того как он был освобожден по приказу папы. Первое представляется довольно вероятным, учитывая, что Вихинг, вождь баварско-моравской оппозиции св. Мефодию, по происхождению был швабом и, как считают, до своего назначения в Нитру какое-то время являлся членом кафедрального капитула в Констанце близ Райхенау (Schwarzmaier, 1972, s. 64, Anm. 42; Löwe, 1983, s. 356, Anm. 127).

Так как время пребывания св. Мефодия в Райхенау — начало 870-х гг. — вполне вписывается в полученные выше сроки создания здесь «Баварского географа», то образующееся совпадение места и времени выглядит весьма красноречиво, особенно ввиду полной неопределенности, царящей в вопросе о целях составителя «Баварского географа» и источниках его информации во второй части записки. Это совпадение станет еще ярче, если принять во внимание, что практически все упоминаемые в ней этнонимы из числа более или менее надежно идентифицируемых могут быть поставлены в связь с деятельностью кирилло-мефодиевской миссии.

Так, в конце записки перечислена компактная группа силезско-лужицких племен, дополненная вислянами, селившимися на Верхней Висле в районе Кракова (всего 11 наименований от Vuislane до Golensizi: fol. 150r.8-12; между Ungare, т. е. венграми в южнорусской степи, и Vuislane-вислянами явно пролегает разрыв в географической последовательности перечисления). Названные области в той или иной степени находились в сфере территориальной экспансии Великоморавского государства при Святополке. Историки спорят о формах этой экспансии, характере возможной зависимости лужицких, силезских и малопольских племен от моравских князей и даже о самом существовании последней (см. обзорные работы: Havlik, 1960, s. 9-79; Łowmiański, 4, s. 325-358; Labuda, 1988b, s. 83-166, особенно 108-151). Для нас детали этой дискуссии не столь уж важны, равно как и тот факт, что сами завоевания Святополка происходили уже после 872/3 г. — даты предполагаемого создания «Баварского географа» (так, «Житие», сообщая о попытках св. Мефодия крестить князя вислян — «поганьска князя сильна вельми ... в Висле», относит их ко времени архиепископства святого: Жит. Меф., гл. 11, с. 75), поскольку ясно, что в миссионерских усилиях свв. Константина-Кирилла и Мефодия не могли так или иначе не учитываться непосредственные славянские соседи Моравского княжества Ростислава, а это, естественно, должно было иметь следствием целенаправленный сбор информации о них.

Показательно и то, что надежно идентифицируемые этнонимы «Баварского географа», относящиеся к Восточной Европе, концентрируются вдоль пути, уже в IX в. связывавшего немецкое и мораво-паннонское Подунавье со Средним Поднепровьем и Хазарией (см. главу III). Это непосредственные восточные соседи вислян Lendizi-лендзяне (fol. 150r.2; проблема их идентификации и локализации обсуждена в главе VIII), Busani (fol. 149v.20) — летописные бужане: «... бужане зане седоша по Бугу послеже велыняне» (ПСРЛ, 1, стб. 11; 2, стб. 8), Ruzzi-русь рядом с Caziri- хазарами (fol. 150r.6-7). С известной вероятностью сюда можно отнести также Zuireani (fol. 149ν.19), если связывать это название с гидронимом слав. Svirь в верховьях Днестра (на что вроде бы указывает соседство Zuireani в перечне «Баварского географа» с Busani: Назаренко, 1993б, с. 24-25, коммент. 23), и Unlizi (fol. 149v.22-23), коль скоро верна распространенная, хотя и не бесспорная, интерпретация этникона как названия летописных уличей, которых, принимая во внимание датировку «Баварского географа», следовало бы в таком случае искать в Поднепровье южнее Киева (НПЛ, с. 109; Рыбаков, 1950, с. 3-17; Березовец, 1963, с. 145-208; Назаренко, 1993б, с. 26-28, коммент. 28). В рамках нашей гипотезы соблазнительно было бы и Velunzani (fol. 150r.5) соотнести с летописными волынянами (такая идентификация была, действительно, недавно предложена: Горский, 1997, с. 277-278). Не отрицая подобной возможности и сознавая спорность предложенной нами в свое время интерпретации цепочки этнонимов Velunzani (поморские волыняне?) — Bruzi (пруссы) — Vuizunbeire (весь?) — Caziri как отражения коммуникаций по волго-балтийскому пути (Назаренко, 1993б, с. 37-40, коммент. 46), все же продолжаем считать, что сама форма этнонима, как она зафиксирована в «Баварском географе», отсылает нас к топониму слав. *Velynьcь, который засвидетельствован в отношении именно поморского (в устье Одры) («Велынец, который иначе прозывался Юлином» — «Welunecz, quod alias Julin dicebatur»: Chron. Polon. m., cap. 8, p. 15), а не восточнославянского Волыня.

Особо следует сказать об уже упоминавшейся глоссе «Zerivani, quod tantum est regnum, ut ex eo cuncte gentes Sclavorum exorte sint et originem sicut affirmant ducant» (fol. 150r.3-4). Возможно, то же самое славянское этногенетическое предание воспроизведено и у арабского писателя середины X в. ал-Масуди: «Это племя называется велиняне, и за этим племенем, бывало, следовали в древности все племена славян, так как главный царь был у них (у этого племени) и все их (славян) цари повиновались ему (этому царю) ... Это племя — корень из корней славян, который почитается среди их племени...» (Ковалевский, 1973, с. 70-71; Горский, 1997, с. 277-278). Во всяком случае, с таким пониманием дела хорошо согласуется одна из предложенных этимологий названия Zerivani ← слав. *Čьrvjane (Lehr-Splawiński, 1961, s. 265; Назаренко, 1993б, с. 34-35, коммент. 40), наводящая на мысль о локализации племени в районе древнерусских «Червенских градов» (ПСРЛ, 1, стб. 81, 269, 271; 2, стб. 69, 244, 246, 286 и далее) в верховьях Западного Буга, на левом его берегу. Вместе с тем необходимо иметь в виду, что прочтение названия племени у ал-Масуди неоднозначно; вариант «в.линана»-волыняне является результатом конъектуры и с этой точки зрения имеет полноправного конкурента — «в.литана»-велеты (лютичи) (Lewicki Т., 1951, s. 108-110; Бейлис, 1989, с. 57-58). В то же время, ввиду неясности локализации Zerivani, вполне допустимо искать их по другую сторону Карпат, а глоссу «Баварского географа» о происхождении славян сопоставить, в таком случае, с этногенетическим преданием о первоначальном обитании славян «по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска», которое отразилось в «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 5; 2, стб. 5), но своим источником имело так называемое «Сказание о преложении книг на славянский язык» — памятник, в самостоятельном виде не сохранившийся и принадлежавший к литературе кирилло-мефодиевского круга (Шахматов, 1940, с. 80-92; Никольский Н. К., 1930; Истрин, 1931, с. 308-332; Флоря, 1985, с. 121-130). Таким образом, и эти сведения могли бы входить в тот блок информации о славянах, который был почерпнут в Райхенау от святителя Мефодия или его окружения.

Итак, нам представляется достаточно обоснованной гипотеза о том, что «Баварский географ» был составлен в южношвабском монастыре Райхенау после начала 870-х гг. — времени пребывания в монастыре св. Мефодия и некоторых его учеников, причем единственная сохранившаяся рукопись, возможно, является оригиналом памятника. Информация о сербо-лужицких, малопольских, чехо-моравских, дунайских и восточноевропейских племенах в записке восходила, как можно думать, к св. Мефодию или его окружению и отражала этногеографический кругозор кирилло-мефодиевской миссии уже в первый ее период (до ссылки св. Мефодия). Эта информация второй части «Баварского географа» была доступна его составителю в виде каких-то не вполне удобочитаемых записей, сделанных, возможно, на основе устного рассказа, чем объясняется как по меньшей мере один пропуск в существующей рукописи, так и, вероятно, довольно сильно искаженная форма ряда названий, затрудняющая их этимологизацию. Отнюдь не исключено также использование и других устных и письменных источников — например, рассказов аббата Хейтона или его дорожника. Данные о количестве «городов» во второй части (быть может, за исключением племен сербо-лужицкой группы) добавлены скорее всего самим автором «Баварского географа» с целью соблюсти единство формы с первой частью, также основанной на письменных источниках, но уже немецкого происхождения.

Надо подчеркнуть, что полученный результат имеет и более общее значение: он лишний раз ставит под сомнение хрестоматийное представление об исключительно византийско-болгарском источнике древнерусского христианства. Явная заинтересованность моравских миссионеров в восточнославянском «хинтерланде», отразившаяся в номенклатуре «Баварского географа», показывает, что интенсивные коммуникации по «пути из немец в хазары» (см. главу III) использовались ими для сбора этно-географической информации с миссионерскими целями, а значит, вполне могли служить поддержанию их контактов со своими коллегами, миссионерами патриарха Фотия в Киеве.