Два десятилетия назад мы вынуждены были начать свою статью, посвященную одному из аспектов вынесенной в заглавие темы, с безотрадной констатации, что вопрос о происхождении имени «Русь» в настоящее время, кажется, столь же далек от разрешения, как и в эпоху М. В. Ломоносова и А. Л. Шлёцера (Назаренко, 1980, с. 46). С тех пор положение мало изменилось, и проблема происхождения имени «Русь» продолжает оставаться в ряду тех cruces interpretum, по отношению к которым накопление историографии никак не приводит к качественным переменам в знаниях о предмете. Несмотря на это, в умах большинства историков и научной публики парадоксальным образом по-прежнему господствует убеждение, что вопрос, по сути дела, давно исчерпан и др.-русск. русь (написание со строчной указывает на то, что имеется в виду этноним), так же как фин. ruotsi «шведы» (и аналогичные формы в языках других финских народов со значением либо «шведы», либо «русские»), восходит к некоему древнескандинавскому прототипу, в качестве которого, за редкими исключениями (Кирпичников — Дубов — Лебедев, 1986, с. 202-203; авторы пребывают в необъяснимом заблуждении, что «советские лингвисты за последние двадцать лет детально исследовали происхождение этого северного названия»), обычно постулируются либо гипокористики от сложных слов с первой основой др.-сканд. *rōp- «грести», вроде *rōps-karlar, *rōps-menn «участники походов на гребных судах» (идея, восходящая еще к В. Томсену: Thomsen, 1879, s. 91-136; Томсен, 1891, с. 84-87; Фасмер, 3, с. 522-523, ст. «Русь»), либо др.-сканд. *rōp(u)z (этап до ротацизма: → *rōpR → др.-исл. rōþr) «гребля», с предполагаемым развитием значения «поход на гребных судах», «гребная дружина» (усовершенствованная модификация гипотезы, предложенная С. Экбу: Ekbo, 1958, s. 187-199). См., например (ограничиваемся только самыми последними работами): Мельникова, 1989, с. 297-298; она же, 1999, с. 12-13; Мельникова—Петрухин, 1989, с. 27; Goehrke, 1992, s. 159-160; Heller, 1993, s. 35; Петрухин, 1995, c. 27-28, 51; Петрухин—Раевский, 1998, с. 271; Franclin — Shepard, 1996, p. 29-30, и др.; более осторожные формулировки (Russ, 1981, s. 271-272) — редкость. В то же время из лагеря самих «норманистов» раздавались и продолжают раздаваться голоса, указывающие на лингвистические трудности, с которыми сталкивается эта хрестоматийная точка зрения. Не так давно немецкий историк и лингвист Г. Шрамм в своей претендующей на подведение итогов работе предложил вообще отказаться от поисков древнескандинавского прототипа финской (а значит, и восточнославянской) форм как от малоперспективных и, главное, иррелевантных для проблемы происхождения др.-русск. русь, для которой существенно только наличие фин. ruotsi (Schramm G., 1982, s. 14-16; ср. возражения С. Экбу: Ekbo, 1986, s. 354-356). Однако едва ли всякий согласится разделить уверенность автора в том, что, избавившись от этого «балласта» (Schramm G., 1982, s. 16), современный «норманизм» только упрочит свои позиции. Не молчат и «антинорманисты»: по-прежнему есть языковеды (об историках и археологах не говорим), которые не оставляют поисков потенциальных прототипов этнонима «русь» на юге Восточной Европы; так, О. Н. Трубачев (1978, с. 401-403; он же, 1993, особенно с. 34-38) пытается обосновать его происхождение из языка остатков индоарийского населения в Северном Причерноморье.

Всем этим как традиционным, так и новаторским гипотезам присущ один общий методический момент: проблема происхождения этнонима «русь» открыто или подспудно ставится и решается в прямой зависимости от того или иного представления о происхождении руси как этноса. Спору нет, такой подход оправдан и естествен, и он был бы единственно верным, если бы древнейшая этническая история носителей имени «русь» была в должной мере ясна современной науке. Однако это не так, и подобное положение вещей неизбежно делает слишком умозрительными предпринимавшиеся в последнее время попытки дать очерк истории названия «русь» в ее обусловленности этнополитическими и социальными процессами, сопровождавшими становление Древнерусского государства, иначе говоря — эволюцией той роли, которую в этих процессах играли первоначально скандинавские носители имени «русь» (Мельникова — Петрухин, 1989, с. 24-38; Mel’nikova—Petrukhin, 1990/1991, р. 203-234). Такого рода попытки создают впечатление законченности в деталях там, где нет определенности в самой основе.

Будучи увлечены соблазнительными поисками возможных исходных форм имени «русь» в той или иной этноязыковой среде, лингвисты до сих пор практически воздерживались от более прозаического анализа реально засвидетельствованных форм этого имени, как они донесены до нас различными языковыми традициями, порой весьма древними. Иными словами, изучение сложного и многообразного лингвистического факта оказалось заслонено конструированием более или менее правдоподобных артефактов. Лингвист невольно движется по следам историка, тогда как тот в данном случае сам бредет наощупь. Эта непонятная робость тем более непростительна, что по отношению к одному и тому же источнику (письменному) историк и лингвист находятся отнюдь не в равном положении. Не имея непосредственного доступа к реконструируемой им исторической реальности прошлых веков, историк «тянется» к ней через источник, так что всякое историческое построение по самой своей природе опосредовано источником, являясь его толкованием. Тот же источник, будучи взят как языковый памятник, представляет собой непосредственно язык в одной из форм его исторического бытования, т. е. является лингвистическим фактом. Между тем совокупность таких фактов в виде аллографов имени «русь» / «Русь» в древнейших языковых традициях остается, повторяем, в небрежении у лингвистов при всем подчеркнутом и неослабевающем внимании к проблеме происхождения этого имени.

В немалой степени сказанное справедливо даже относительно самой древнерусской (восточнославянской) традиции. Именно отсутствием лингвистической работы, в которой были бы в этом отношении расставлены все точки над «i», можно объяснить, например, незаслуженную популярность (впрочем, в последнее время порядком увядшую) в исторической литературе представления о связи др.-русск. русь с названием реки Роси, правого притока Днепра южнее Киева (Рыбаков, 1958, с. 741-744; он же, 1966, с. 349-350; он же, 1993, с. 83-84; и др.). Однако древнейшие памятники предполагают гидроним с редуцированным в корне: *Ръсь, который восстанавливается на основе форм косвенных падежей типа Рси (родит., предлож. падеж: ПСРЛ, 1, стб. 77, 150, 330; 2, стб. 65, 137, 426 и др.; НПЛ. с. 475: «Список русских городов, дальних и ближних»), а также названия жителей Поросья поршане (ПСРЛ, 1, стб. 321-322; 2, стб. 323, 378, 382). Так как в южнорусских диалектах подударный ъ прояснился в гласный полного образования, вероятно, только в первой половине XIII в. (ДРГ, с. 20-29, особенно 27 [автор раздела — В. В. Иванов]), то связь между гидронимом и предположительно локализуемыми в этом районе носителями этнонима «русь» становится с лингвистической точки зрения крайне проблематичной (на эту сторону дела уже указывалось в литературе: Соловьев А. В., 1957, с. 135; Хабургаев, 1979, с. 218; Назаренко, 1980, с. 46-47: Schramm G., 1982, s. 24-29; Железняк, 1987). Такую связь надо было бы специально доказывать, обосновывая наличие в двух этих nomina propria рефлексов индоевропейского аблаута *ой/*ай: *й (как в др.-русск. будити : бъдети); между тем, современной лингвистикой происхождение и этимология гидронима др.-русск. Ръсь → Рось признаются неясными (Трубачев, 1968, с. 237, 262). Вообще же др.-русск. русь трудно рассматривать как исконно славянское. Действительно, переход и.-е. *й → слав. *у (русск. ы) относится к числу наиболее ранних общеславянских фонетических явлений, поэтому й в предполагаемом слав. *rūsь мог развиться только из дифтонгов *ой/*ай, в общеславянском давших *ū; но в позиции перед гласным и после u праслав. *s не сохранялся, давая общеслав. *х: и.-е. *aus- (ср. лат. auris) → слав. uxo «ухо» (Mikkola, 1, s. 42, 56, §42, 50; Филин, 1962, с. 102-103, 107).

Известные нам попытки проследить варианты имени «Русь» по иностранным источникам носят беглый и преимущественно дескриптивный характер (Soloviev, 1957; Соловьев А. В., 1957, с. 134-155; Unbegaun, 1969, р. 128-135; Harder, 1978, S. 407-424); существующие обзоры упоминаний о руси/Руси в тех или иных группах текстов принадлежат обычно литературоведам (реже — историкам) и никогда не сопровождаются лингвистическим анализом (Lozinskij, 1929, р. 71-88, 253-269; Дробинский, 1948, с. 95-117; Шушарин, 1965, с. 420-452; Berkov, 1976, s. 297-310; Keller М., 1985а, s. 57-83; eadem, 1985b, s. 84-109). Учитывая сказанное, мы намерены, не связывая себя заранее никакой этноисторической теорией, рассмотреть ранние формы имени «русь»/«Русь» в западноевропейской традиции с чисто лингвистической точки зрения и постараться выяснить, что подобный подход может дать для реконструкции происхождения и первоначальной истории др.-русск. русь, а тем самым — и для древнерусской истории вообще. Западноевропейская (не только латиноязычная) традиция выбрана в качестве предмета для изучения не случайно. Во-первых, она чрезвычайно обильна и, наряду с греко-византийской и арабской, включает древнейшие упоминания имени «русь»/«Русь», относящиеся уже к первой половине — середине IX в., что на два столетия древнее, чем самые ранние письменные фиксации собственно восточнославянских лексем др.-русск. русь, русьскии, русинъ. Во-вторых, сравнительно с теми же византийской и арабской традициями, она поражает разнообразием форм этого этникона, которое обнаруживается уже при первых его упоминаниях. Если византийские источники знают, в сущности, только два аллографа: ῾Ρώς (или его склоняемый вариант ῾Ρώσ(ι)οι) и ῾Ρούσ(ι)οι, то западноевропейские отличаются исключительной пестротой: д.-в.-н. Rûzâra, лат. Rhos, Ruz(z)i, Rugi, Ru(s)ci, Ruszi, Ruizi, Ruzeni, Rus(s)i, Rut(h)eni, Rutuli, Ruzarii, Reuteni, с.-в.-н. Riuzen, Rûzen, Reuszen, Rauszen и др. (везде nominativus pluralis). Предметом рассмотрения является древнейший период бытования имени «русь»/«Русь» в западноевропейских текстах, а именно IX–XII вв., но в силу того, что филологический анализ форм этого времени часто бывает невозможен без привлечения их более поздних продолжений, фактический хронологический охват предлагаемого обзора много шире и по необходимости включает с большей или меньшей систематичностью также свидетельства XIII–XIV, а в некоторых случаях и XV–XVI вв.

* * *

Самые ранние из упоминаний, к тому же датированные с точностью до года, — это Rhos «Вертинских анналов» и Rûzâra одной из грамот восточнофранкского короля Людовика Немецкого (840—876). Отложив до времени обсуждение первого, перейдем сразу ко второму, не столько наиболее сложному, сколько наиболее необычному и совершенно упущенному лингвистами (Назаренко, 1980, с. 47-50; он же, 1984а, с. 104-106, № 1; он же, 1993б, с. 55-58, коммент. 7). Отчасти это упущение извинительно, так как первая (хотя отнюдь не единственная!) фиксация варианта Rûzâra «зашифрована» в составе топонимического композита д.-в.-н. Ruzaramarcha, что до известной степени затрудняет идентификацию его первой части как именно этнонима. Грамота, упоминающая среди владений Альтайхского монастыря местечко (или небольшую территорию) под названием Ruzaramarcha на южном берегу Дуная к востоку от Энса (в нынешней Нижней Австрии; подробнее о локализации Ruzaramarcha см. в главе III), сохранилась в оригинале, что создает максимально благоприятные условия для лингвистического исследования, и датирована 862/3 г. (DD Lud. II, №109; Назаренко, 1993б, с. 53-54, где также русский перевод).

Д.-в.-н. Ruzaramarcha представляет собой сложный топоним, вторая часть которого -marcha является распространенным в древневерхненемецком языке топонимическим формантом (так, в той же грамоте Людовика Немецкого по соседству названа Dagodeosmarcha, от германского личного имени Dagodeo) со значением «мелкая территориальная единица, сельская община» (Benecke — Müller — Zarncke, 2/1, s. 64). Название учтено в собраниях исторической топонимии Э. Фёрстеманна (Förstemann, 2/2, Sp. 650) и X. Вайгля (Weigl, 5, s. 237, №R404), но во втором оно неосновательно считается гапаксом и никак не комментируется (из чего заключаем, что автор затруднялся предложить убедительную деривацию), а в первом Ruzara, как можно понять, отнесено к многочисленной группе антропонимов, производных от герм. *hrōþ- / д.-в.-н. (h)ruod- «слава». Действительно, краткие формы от древневерхненемецких личных имен типа *(H)ruod-lieb, *(H)ruod-berht и т. п., образованные с помощью суффикса -s-, выглядели как Ruozi ← Ruod- + -s- (с колебаниями в графике типа Rozi, Ruzi), а в комбинации с другими уменьшительными формантами -in, -(е)l, -lin — как Ruozin, Ruozel, Ruozelin и др. (Назаренко, 1984а, с. 88-93), хотя условность объединения всех антропонимов на Ruoz-, Roz-, Ruz- в одном гнезде признается самим составителем (Förstemann, 1, Sp. 885-920; ср.: Назаренко, 1984а, с. 123-125). Однако ни в компендиуме самого Э. Фёрстеманна, ни где-либо еще (см., например: Reichert, 2, s. 549-550) личное имя д.-в.-н. **Ru(o)zâri не засвидетельствовано. Да такое имя невозможно и теоретически, потому что заимствованный из латинского языка еще в додревневерхненемецкую эпоху суффикс -âri (назовем его -âri1) служил для образования nomina agentium типа fisc-âri «рыбак» (ср. лат. -arius с тем же значением: monet-arius «чеканщик монет» и мн. др.); омонимичный ему собственно германский суффикс -âri (в дальнейшем -âri2) (← герм. *vārjos «жители, обитатели») образовывал названия жителей местности от названий самих местностей, в том числе и этнонимы: Rôm-âri «римлянин», Beheim-âri «чех», Tenimark-âri «датчанин» и т. д., откуда современный нем. -er с тем же значением (Bach, 1/1, s. 157-158, 191-192; Braune, 1975, s. 188-189). По соображениям географического и хронологического порядка приходится также признать, что Ruz- в Ruzaramarcha не может отражать генетив соответствующего личного имени в роли топонима (в принципе с такой возможностью следовало бы считаться, поскольку -âri2 присоединялся непосредственно к основе топонима, а не к какой- либо его падежной форме: Sahsono-hûs-âri, а не, скажем, **Sahsono-hûson- âri: Bach, 2/1, s. 191, §218). Дело в том, что подобные генетивные образования получают хождение в более позднее средневековье; единичные их случаи в IX в. встречаются только в западнонемецких землях (например, в Гессене) и на территории Швейцарии. Столь раннее развитие этой модели в указанном ареале вызвано тем, что она сменила здесь формы на -ing, отмершие еще в додревневерхненемецкий период, тогда как в Баварии -ing оставался продуктивным очень долго и был постепенно вытеснен лишь с экспансией образований на -âri2 (ibid., 1/1, s. 205, §184; 2/2, s. 388-402, §623-634, особенно s. 401, §634). Итак, ясно, что первая часть анализируемого топонима — Ruzara - — не может быть производной от личного имени с корнем д.-в.-н. Ruoz-.

В то же время в древневерхненемецком не видно и апеллятива, от которого с помощью -âri1 мог бы образоваться nomen agentis *ruzâri; топонимы подобного рода зафиксированы грамотой Людовика Немецкого по соседству с Ruzaramarcha (Cidalaribah ← д.-в.-н. zîdalâri «пасечник, бортник»), но сама Ruzaramarcha к этому типу не относится. Можно было бы, конечно, вообще отказаться от естественной трактовки Ruzara- как образования с -âri и попытаться увидеть в нем древний гидроним с индоевропейским формантом -r- вроде ряда других известных гидронимов в немецком Подунавье: Isara (современный Изар) или Ilara (современный Иллер) (ibid., 2/1, s. 189-190, §216, 1). Вместе с тем в самом источнике ничего не сказано о протекавшей в тех местах реке Ruzara, а это было бы существенно при размежевании владений, о котором идет речь в грамоте; неизвестен гидроним Ruzara и по другим источникам. Наконец, все названия с формантом -r- на территории Австрии должны быть реликтами догерманского субстрата, а в топономастике давно установлено, что при смене этноса в том или ином районе заимствуются названия только тех водных путей, которые были сравнительно важны для миграций (Steinhauser, 1939, s. 184-185; Bach, 2/2, s. 28, §424, 3). Именно к таковым относятся водные названия с r- в Среднем Подунавье, обозначающие относительно крупные реки — непосредственные притоки Дуная; очевидно, что гипотетическая Ruzara к их числу принадлежать не может.

Остается последняя возможность — предположить, что Ruzara- образовано при помощи -âri2 от основы Ruz-, не связанной с каким бы то ни было личным именем, но являющейся основой какого-то топонима. Такое предположение не только единственно допустимо в данном конкретном случае, но и наиболее вероятно a priori. Вследствие чрезвычайной продуктивности -âri2 в древневерхненемецком топонимия с этим суффиксом, производная от других топонимов, исключительно распространена. Так, например, местное название Тапп по имени своих обитателей приобретало следующие варианты: Tannâra (nominativus pluralis) «жители Танна», (ze) Tannâron (dativus pluralis с предлогом или без предлога в значении локатива) или чаще Tannâromarcha, где Tannâro- представляет собой genetivus pluralis (Kaufmann, 1961, s. 170). А. Бах характеризует средне- и верхненемецкие примеры genetivus pluralis на -âra (в отличие от обычного -âro) как «редкие и отчасти проблематичные» (Bach, 2/1, §101, 2, b). Однако в составе композита конечное -а первой основы могло восприниматься не как часть флексии, а как соединительный гласный сложного слова, который в древневерхненемецком никогда не был отчетлив, так что путаница -а/-о наблюдается уже в текстах VIII в. (Gröger, 1911, s. 252); даже такой напряженный гласный как -и в исходе первой основы сложных слов в древнебаварском с первой половины IX в. ослабевал до -a (Schatz, 1907, s. 49). Тем самым, Ruzaramarcha в формальном отношении представляет собой вполне ординарное образование, в котором исходное Ruz-, как мы выяснили, является топонимом. В таком случае естественно думать, что Ruzara- — это этноним с крайне продуктивным формантом -âri2, иными словами — один из вариантов имени «русь» в древневерхненемецком языке.

Эта наша гипотеза получит основательное подтверждение, если Ruzara перестанет быть гапаксом, если найдутся источники, упоминающие это название в связи с Русью. Такие источники, к счастью, есть. В привилегии регенсбургским купцам, выданной австрийским и штирийским герцогом Леопольдом V (1177—1194) 9 июля 1192 г., когда Леопольд получил Штирию, упоминаются купцы из Руси или торгующие с Русью, названные Ruzarii (nominativus pluralis) («Ruzarii quocumque tempore variant, duo talenta solvant et in reditu de Ruzia dimidium talentum...»: UB Babenb., №96, p. 119; Назаренко, 1984a, c. 96, №8; подробнее об этом сообщении см. в главе III). В том, что это латиноязычное название есть латинизированный этноним с.-в.-н. Rûzâre/ Rûzcære ← д.-в.-н. Rûzâra, нет никаких сомнений: так как связь между д.-в.-н. -âri1 и лат. -arius отчетливо ощущалась, превращение древне- и средневерхненемецких имен собственных с формантом -âri в латинском контексте в имена с латинским суффиксом -arius было явлением типичным (Bach, 2/1, s. 108, §40). Сопоставить Ruzarii с латинскими названиями профессий (типа monetarius) и истолковать этот термин как чисто латинское новобразование с суффиксом -arius, как своего рода terminus technicus для обозначения профессиональных регенсбургских торговцев с Русью, нельзя, поскольку ни лат. -arius, ни д.-в.-н. -âri1 / с.-в.-н. -ære не давали производных с таким значением от этнонимов: Marhâri, Beheimâri всегда значат «мораванин», «чех» и никогда специально только «купец, торгующий в Моравии, Чехии». И напротив: употребление имен с -âri2, обозначавших sensu stricto обитателей какой-либо местности или страны, не в их основном, первоначальном значении, а для указания на те или иные связи с данной страной или местностью, характерные для носителя имени, было в средневековом немецком языке рядовым явлением. В одном кёльнском памятнике XVI в. прямо сказано, что «купцы и наемные солдаты» получают прозвища согласно названиям обитателей «тех мест и стран, где они чаще всего торгуют или бывают»; например: Brabender «брабантцы», Leiflender «лифляндцы» и т. п. (Bach, 1/1, s. 253-254). Разумеется, только на этом основании было бы поспешным настаивать на признании термина ср.-лат. Ruzarii латиноязычным отражением одной из форм этнонима «русь» в средневерхненемецком языке. Но обнаружив в древневерхненемецком термин Ruzara в роли названия жителей местности или этнонима и принимая во внимание декларируемую самим источником связь Ruzarii с Русью, мы не только получаем полное право, но просто вынуждены признать Ruzarii XII в., а значит— и Ruzara IX в., вариантом имени «русь» в средневековых диалектах немецких юго-восточных земель (напомним, что оба упоминания приурочены к баварскому Подунавью). Трехвековой хронологический «зазор» между этими упоминаниями не должен смущать нас, так как -âri2 был в равной мере продуктивен и в IX, и в XII в.; укажем хотя бы на такие новообразования как наименование печенегов Petsenære («Petsenære unt Valwen»: «Valwen» — обычное для средневерхненемецких источников название половцев) из «Хроники императоров» 1135/49 г. (Regensb. Kaiserchron., v. 14023, s. 335; ср. здесь же, v. 14026, Affrikære «африканец»), Pincernarii в «Иерусалимской истории» первой половины XII в. Альберта Ахенского (Alb. Aquen. VIII, 35, р. 579), Pescenære в «Песни о Нибелунгах», созданной в конце XII в. в Австрии (Nibel. XXII, v. 1340), среднерейнскую глоссу середины XII в. «liutizi — lutizâra» (Summ. Heinr.-l, VIII, 1, s. 275) или Mêrânâre в другой, регенсбургской, глоссе того же XII столетия в качестве перевода лат. Gothi (← Mêrân, как называли территорию Истрии, Хорватии и Далмации) (Bach, 1/1, s. 191, §173, 1).

Кроме грамоты Леопольда V, название Rûzâri (nominativus singularis) встречается также в составе южнонемецкого средневекового антропономастикона, среди очень популярных отэтнонимических имен или прозвищ типа: Walho (821 г.: Trad. Schäftl., №14, р. 22), «Hainricus qui dicitur Waelchischar» (1249 г.: Tirol. UB, 3, №1240, p. 277) (← д.-в.-н. walho «романец, итальянец»); «Wlricus Boemus» (1170 г.: Reg. Tirol., 1, №257, p. 70), «Hainricus dictus Pehaim» (1257 г.: Urk. Schäftl., №23, p. 25) (← ср.-лат. bo(h)emus, с.-в.-н. pehaim «чех»); «Fridericus de Ratisbona (из Регенсбурга. — A. Η.) ludeus» (1183/9 г.: Trad. Schäftl., №253, p. 252; это прозвище, а не «чистый» этноним, как видно из прилагаемого к тому же лицу имени Judmanrr. ibid., №331, р. 332); «Wilflin der Jvde» (1299 г.: Urk. Neust. Fr., №78, p. 150) (← лат. iudaeus, с.-в.-н. jude «еврей»); «Fridericus Flemingus» (1218 г.: Tirol. UB, 2, №740, p. 170); «Pilgreim der Flaimingch» (1319 г.: Urk. Lilienf., №408, p. 170) (← с.-в.-н. flæminc «фламандец»); «Vlricus Sclauus» (1230 г.: Urk. Neust. Br., №26, p. 66); «Vlrich, Haertel und Chvnrat genant di Slaewer» (1308/11 г.: Reg. Steierm., 1, №38, p. 11) (← ср.-лат. sclavus, c.-в.-н. slavære «славянин»; последний пример особенно интересен для нас, так как иллюстрирует активность -âri2, образовавшего этнонимическую форму, параллельную более привычной с.-в.-н. slave с суффиксом -ап; см. об этом подробнее ниже); «Heinricus dictus Hungarius» (1235 г.: Tirol. UB, 3, №1022, p. 73); «Paulus Hvngarus» (1244 г.: UB Babenb., 2, №426, p. 278); «Heinricus Vngar» (1304 г.: Urk. Schäftl., №66, p. 72) (← ср.-лат. (h)ungar(i)us, с.-в.-н. ungære «венгр»); Sahso (820/1 г.: Trad. Regensb., №17, p. 22); «Vdalricus Sahse» (1180 г.: Trad. Weltenb., №118, p. 86); «Perihtolt der Sahse» (1290 г.: Urk. Raitenh., №440, p. 364) (← д.-в.-н. sahso, с.-в.-н. sahse «сакс»); Suuapilo (863/5 г.; Trad. Regensb., №68, p. 65); «Harnit Suueuus» (1048/68 г.: Trad. Tegem., №57a, p. 45); «Siboto Swab» (1192/1215 г.: Urk. Neust. Fr., №24, p. 100) (← д.-в.-н. / с.-в.-н. swâp, ср.-лат. suevus «шваб»); Freso (822 г.: Trad. Regensb., №20, p. 27); «Ludwig der Friese» (1324 г.: Urk. Schäftl., №105, p. 116) (← д.-в.-н. freso/friso, с.-в.-н. friese «фриз»); Francho (863/5 г.: Trad. Regensb., №68, p. 65); «Hermannus der Franch» (1179 г.: ibid., №932, p. 464) (← д.-в.-н. / с.-в.-н. franco / franc «франк, франконец»); «Fridericus Craiener», т. e. «из Крайны» (1275 г.: Urk. Neust. Br., №85, p. 129); «Heinricus Horwat» (1286 Г.: Nürnb. UB, №739, p. 432), «хорват» (форма восходит непосредственно к славянскому, в отличие от обычного с.-в.-н. Chra(u)bat; ср. личное имя, зафиксированное у альпийских славян: *Chrъvatъ: Kronsteiner, 1975, s. 29); наконец, даже «Minhardus Valwe» (1270 г.: Urk. Lilienf., №99, p. 62); «Ulricus dictus Valbe» (1336 г.: Urb. Brix., 3, №2172, p. 144) (по всей вероятности, ← с.-в.-н. valwe «половец»; ср. топонимику от этого этнонима: Valwenberc: Trad. Schäftl., №292, p. 293, ок. 1189/90 г.; Valwenstein: ibid., №343, p. 342, ок. 1198/1200 г.; а также реконструируемое альпийско-славянское личное имя *Kozarъ: Kronsteiner, 1975, s. 45); и мн. др. (более пространную сводку см.: Назаренко, 1984а, с. 89-91). Так, в одном из регенсбургских документов 1183 г. фигурирует «Rudolf Rûzzer» (CDR, №282, p. 263), а в 1251 г. в Южном Тироле засвидетельствован некто «Jacobus Rivzarius» (Tirol. UB, 3, №1266*, p. 305; Назаренко, 1994а, с. 98, №17); поскольку -ære в средневерхненемецкий период, как правило, еще не вызывал умлаута (Paul, 1953, s. 42, §40, Anm. 11), то -iv- в данном случае, вероятно, объясняется влиянием вариантов этнонима «русь» типа с.-в.-н. Riuze (см. ниже). В Западном Тироле рядом актовых материалов 30-х гг. XIV в. упоминается Rus(s)arius/Rusarius (Urb. Brix., 3, №1831, 1887, 2088, p. 119, 123, 138); этот пример особенно показателен, так как в других случаях тот же Rusarius именуется то Rus, то Ruse (ibid., №1852, 2038, p. 120, 136; вторая из названных форм реконструируется, исходя из употребленного в латинском тексте genetivus singularis Rusonis, что предполагает «слабую» основу на -ап в немецком оригинале), а это не позволяет рассматривать Rusarius как производное от какого-либо местного топонима Rus, поскольку употребление «чистого» топонима в роли личного имени в немецком невозможно. Тем самым мы получаем еще одно подтверждение правильности нашей гипотезы о связи антропонимов типа д.-в.-н./с.-в.-н. Rûzâri/Rûzære, лат. Ruzarius/Rusarius с именем «русь» (Назаренко, 1984a, с. 101-102, №34a-e). По-своему характерен и следующий случай, где в качестве топонима выступает форма не только родительного падежа личного имени (что обычно), но и именительного: хозяйство некоего Rusarius названо в двух записях правового характера 1318 и 1336 гг. соответственно «curia dicta Russaerii» и «vinea dicta Rusaer» (Urb. Brix., 3, №1787, 2882, p. 114, 184; Назаренко, 1984a, c. 114, №19a-b; ср.: там же, c. 111, 114, № 9a-b, 17a-b; Bach, 2/1, s. 325, 331-332).

Последний из приведенных примеров представляет интерес для нашей проблемы еще в одном отношении, выводя анализ на уровень межязыковой морфологической интерференции. Rusær как название виноградника (vinea) позволяет предполагать, что так называлась гора или холм (виноградники располагаются, как правило, на склонах гор); это служило бы дополнительным основанием для такого имени, поскольку горам и другим одиночным объектам ландшафта в южнонемецких диалектах охотно давались антропоморфные названия. Замечено, что в южноавстрийских говорах, зоне активного славяно-немецкого языкового взаимодействия, в качестве форманта, образующего название жителей местности от названия местности, т. е. в роли нем. -âri2, засвидетельствовано употребление славянского аналога -âri1 — суффикса -nik(ъ) (Bach, 1/1, s. 203, §183). Это заставляет думать, что в соответствующих славянских говорах последний функционировал и в роли -âri2 — безусловно, под влиянием семантической двойственности нем. -âri. Впрочем, эпизодически с помощью -nik(ъ) отэтнонимические nomina agentium оформлялись и в других регионах Славянщины, что облегчало превращение этого явления в тенденцию: ср. др.-русск. гречьникы — обозначение купцов, торгующих в Византии (ПСРЛ, 2, стб. 196, 526), или любопытный hapax legomenon словеникъ «славянин» как перевод греч. Σκύθης «скиф» в Кол. 3, 11 («...где же нетъ иноземец, словеникъ...») в одном древнерусском апостоле с толкованиями XV в. (Горский — Невоструев, ΙΙ/1, с. 163). Это подсказывает правильную интерпретацию любопытного исторического топонима — «горы, что по-славянски зовется Rûznic», упоминаемой в грамоте германского императора Оттона II (973— 983) от 979 г. и локализуемой к югу от Дуная между реками Ибс и Гросе- Эрлауф, на территории, даримой регенсбургскому монастырю св. Эммерама («mons qui dicitur Sclavanice Rûznic»: DD Ott. II, №204; Назаренко, 1984a, c. 106, №2). Перед нами, очевидно, слав. *Rus(ь)nik(ъ) — морфологический аналог приведенному выше нем. Rûsær(e) — личному имени-этнониму в качестве местного названия. Подтверждение тому — случаи употребления термина *Rus(ь)nik(ъ) в его первичном значении — как антропонима, например: «Mathe Ruznyk», «Nickel Ruschnik» и др. среди оброчных (censuales) монастыря St. Paul близ Дравы в Восточной Каринтии (1371/2 г.: Urb. Kärnt., 2, №1638, 1641, р. 300, 301; Назаренко, 1984а, с. 102-103, №39-400). Другие предлагавшиеся толкования явно неудовлетворительны: издатель монастырских земельных кадастров средневековой Каринтии В. Фрезахер, комментируя два последних имени, производит их от гипотетического слав. *Rusnik, не поясняя значения этого слова, а применительно к названию горы Rûznic X. Вайгль вообще прибегает к конъектуре (← слав. *rudnikъ, современный Reidlingberg близ города Scheibbs в Нижней Австрии: Weigl, 5, s. 161, R156), что уже само по себе внушает сомнения, так как данная грамота Оттона II сохранилась в оригинале.

Итак, имя *Rus(ь)nik(ъ) в средневековых говорах альпийских славян естественно рассматривать как славянскую морфологическую кальку средневекового (восточно)баварского этнонима Rûzâri, позже Rûzære «русин»; ср. самоназвание закарпатских русинов руснак.

* * *

Д.-в.-н. -âri2 был не единственным формантом, употребительным в этнонимии; не менее популярным был также -ап, как правило, в йотированном варианте -jan, реже — суффикс, образовывавший «сильную» основу: -(j)a. Так, имя бургундов оформлялось как ср.-лат. Burgundii (предполагая древневерхненемецкую основу на -ja), как ср.-лат. Burgundiones (основа в древневерхненемецкой исходной форме на -jan) или как д.-в.-н. Burguntâre (Bach, 1/1, s. 200, 201, §179, 2, 6); наряду с д.-в.-н. Beheimâre (в «Баварском географе» IX в.: Назаренко, 19936, с. 13; см. также главу II), в столь же древних текстах встречаем и обычную для немецкой средневековой латиноязычной письменности форму Boemani «чехи» (см., например, в начале Х в.: Telon. Raffel. VI, р. 251; Назаренко, 19936, с. 64), которая ориентирована на «слабый» древневерхненемецкий вариант с -(j)an (ср. соврем. нем. Böhme); в одном и том же тексте — «Баварском географе» — отражены сразу две разновидности этнонима «мораване»: как в варианте с -âri2 — ср.-лат. Marharii, так и в форме ср.-лат. Merehani (суффикс -jan, судя по наличию умлаута); последняя закрепилась впоследствии в качестве литературной нормы (соврем. нем. Mähren), но первая была в свое время достаточно распространена, как показывают, скажем, Marierun, Mararenses Титмара Мерзебургского в начале XI в. (Thietm. VI, 99; VII, 57, 61, 76, р. 392, 470, 474, 492), являющиеся гибридами форм с -âri2 и с -(j)an. Не менее обильное многообразие форм характерно в немецких средневековых диалектах и для этнонима «русь».

Хотя словари отмечают наличие в древне- и средневерхненемецком вариантов имени «русь» с «сильной» основой (Lexer, 2, Sp. 560, Art. «Rûz, Rûze, Riuze»; Köbler, 1993, s. 908), нам удалось найти только один бесспорный пример — Ruza (nominativus pluralis) во второй, сокращенной, редакции одного франконского глоссария середины XII в. (Summ. Heinr.-2, IV, 9, р. 72; подробнее об этом памятнике еще будет речь). Единичные упоминания в nominativus singularis вроде «ungetriuwer Rûz» «вероломный русин» (Wern. Gart. Helmbr., v. 1809: середина XIII в.) не могут служить полноценным свидетельством; показательными можно было бы признать только формы косвенных падежей или множественного числа, поскольку конечный -е в nominativus singularis имен со «слабой» основой часто опускался, особенно в стихотворных текстах (вроде только что процитированной поэмы Вернера Садовника). Некоторым, хотя и косвенным, подтверждением существования «сильных» форм можно было бы, впрочем, рассматривать также один из весьма редких вариантов имени «русь» в средневековых немецких текстах, который всегда был периферийным и в полноценную модель не развился. В различных немецких диалектах с разной интенсивностью в роли этнонимов с XII в. начинают фиксироваться композиты со второй основой -тапп; см., например, производные от с.-в.-н. jûde «еврей»: «Odalricus Judeman» (Trad. Regensb., №988, p. 503: 1186/90 г.), «Ulricus Iudemannus» (Trad. Schäftl., №439a, p. 427: 1263 г.), «der [her] Al[breht] der Judman» (Urk. Neust. Fr., №86, s. 155: 1305 г.), «Ulreich der Judenmann / Judmann» (Urk. Weltenb., №91, 123, s. 172, 188: 1405 г.), и мн. др.; о том, что речь идет именно об этническом названии в качестве cognomen, говорят случаи применения к одним и тем же лицам то формы Judmann, то обычного Iudeus (Trad. Schäftl., №253, 331, p. 252, 332: 1180-е гг.). Имеются аналогичные производные и от других этнонимов: «Godike Prucemann», т. е. «прусс» (Росток, 1266 г.), «Johannes Ungermann», «венгр» (Landskron в Чехии, 1393 г.) (Schwarz, 1949, s. 94-95), и даже «Hainr[ich] der Tatterman» или просто Tatermanus (Urk. Weltenb., №61, s. 158; №4, s. 256: конец XIII в. — 1341 г.), что мы возводим к этнониму «татарин» (несомненно, после татарских походов в Центральную Европу в 1241 и 1282 гг. там должны были встречаться татары: пленные и их потомки). Изредка в актовом материале встречаются такого рода образования и от имени «русь»: «Liwtherius Ruzman cognominatus» (Mon. Car., 1, №532, p. 413: 1231 г., Гурк в Каринтии); судя по той же территориальной приуроченности, один из его родственников (потомков?) именуется «Rauzmannus civis Frisacensis (Фризах в Восточной Каринтии. — А. Н.)» (ibid., 5, №619, р. 397: 1285 г.); Rusmannse (Weigl, 5, s. 150, R116: 1170 г.; современное местечко Rausmanns близ Allensteig в Нижней Австрии), что по форме является genetivus singularis личного имени в роли топонима (Bach, 1/1, s. 205, §184; 2/2, s. 388-402, §623-634; о всех трех упоминаниях см. также: Назаренко, 1984а, с. 97-98, №12; с. 100, №26; с. 110, №6а). Уже из перечисленных примеров видно, что элемент -mann в этой модели имел тенденцию присоединяться к чистой основе этнонима, и это дает нам известное право на основе засвидетельствованных форм типа Ruzman (не Ruzenmann или т. п.) сделать вывод о существовании по крайней мере в XII–XIII вв. варианта имени «русь» с «сильной» основой на -а.

С аналогичными сложностями приходится сталкиваться, пытаясь выделить основы с суффиксом -an, т. е. со «слабой» основой, но без -j-. Умлаут не всегда последовательно передавался на письме, особенно в средненемецких диалектах — франконских, восточносредненемецком (Paul, 1953, s. 81-82, §97), и потому, сталкиваясь с написанием Rûzen или подобным, трудно бывает сказать, имеем ли мы дело с таким латентным умлаутом или действительно с формой без умлаута, т. е. без основообразующего -j-; см., например, Rûzische Mûhel — гидроним в Баварской восточной марке на пограничье с Чехией, упоминаемый неоднократно в актовых материалах в течение первой половины XII — первой четверти XIII в.: Rvzischemuchel (UB Steierm., №130, s. 142), «iuxta Ruezchissen (sic! — A. H.) Muhel» (Pass. Urb., 2, s. 84); Rveschemuhel/Ruschmvhel (UBoE, 3, №4, s. 5, и др.: Schiffmann, 2, s. 190; Назаренко, 1984a, c. 108, №5a-c); Rûzen в «Ливонской рифмованной хронике» конца XIII в. (Livl. Reimchron., v. 140, 146, 285 et passim); Rûzenlant в «Прусской хронике» Николая Ерошина (1335 г.) (Nik. Jer., v. 3742, 3757); «Heinrich, den man nennet Russze», «Heinricus dictus Ruze (вар.: Ruzo)», «Heinricus ...Růze genant» — «Генрих по прозвищу Русин» (UB Plauen, №174, 236, 259, 331, s. 88, 117, 126, 162: 70-е гг. XII в. — начало XIII в.). Двусмысленность такой графики особенно хорошо видна на последних из приведенных примеров (речь идет о прозвище старшей ветви плауенских фогтов в Тюрингии, предков позднейшего княжеского рода von Reuss: Schmidt В., 1923; Hansel, 1940), которые встречаются в актах рядом с умлаутированным вариантом Reusse и «нейтральным» Rutenus (о последнем см. ниже) (ibid., №136, 172, 300, s. 71, 88, 145); как умлаутированный можно рассматривать и аллограф Růze, так как графема «ů» использовалась в этих плауенских документах как знак и долготы («brůder», «tůn»), и умлаута («fůnf», «lůte»).

Подозреваем, что случаев без умлаута (т. е. с основой на -an) было немного. В самом деле, в процессе дифтонгизации узких долгих (с XII в.), в том числе ū→ au (Paul, 1953, s. 26-27, §21; Schmidt W., 1969, s. 295), такие основы должны были бы дать форму типа Rauzen. Подобные формы, действительно, встречаются, но они крайне редки. Так, Rawssen употреблено наряду с умлаутированным Rewssen в немецком переводе «Чешской хроники» Далимила (Peheim. Cron., cap. 82, s. 288). Другой пример, характерный еще и тем, что в нем исследуемые фонетические изменения демонстрирует вариант с -âri: «der Raussar» наряду с «der Reyssar» (Regensb. UB, 2, №357, 917, s. 70, 367: 1360, 1371 гг.); это — название виноградника и горы, которое мы трактуем как антропоморфное, происходящее от этнонима с.-в.-н. Rûzære (Назаренко, 1984а, с. 116, №23а, b); как видим, и здесь форма без умлаута фигурирует параллельно с умлаутированной (с XIV в., в ранненововерхненемецкую эпоху, суффикс -ære начинает вызывать умлаут; о делабиализации Reuzen → Reizen см. чуть ниже). Итак, даже в тех редких текстах, где встречается форма с дифтонгизацией неумлаутированного долгого u (типа Raussen), она соседствует с вариантами, развившимися из умлаутированных форм, которые, тем самым, можно признать регулярными.

Современная немецкая литературная норма Russe является очевидным неологизмом нового времени, копирующим в корневом вокализме русск. русский, тогда как еще в XVIII в. в широком употреблении была исторически возникшая на немецкой языковой почве форма Reusse, закрепившаяся в архаически-торжественной официальной титулатуре российских императоров «Kaiser aller Reussen» «император всероссийский»; в названии жителей Пруссии, историческая эволюция которого в немецком языке и в латинском языке средневековья во многом параллельна эволюции этнонима «русь, русин, русский», форма Preussen сохранилась в качестве нормы по сей день. Этот вариант восходит к с.-в.-н. Reuze / Reusze и т. п., образовавшемуся в результате дифтонгизации умлаута корневого долгого u. В древнебаварском, особенно в его австрийских говорах, дифтонгизация узких долгих отчетливо фиксируется с конца XII в., хотя известны и отдельные более ранние примеры; так, одно из упоминаний имени «русь» у Оттона Фрайзингенского в середине XII в. дано в форме Reuteni (Ott. Fris. Gesta I, 26, p. 174), которая явно явилась плодом графической аккомодации употреблявшегося хронистом термина Ruteni (см. ниже) к дифтонгированному варианту типа Reuze (ср. также Leuticii ← Lutici «лютичи» у Адама Бременского уже в конце XI в.: Adam II, 22, р. 79). Поэтому в верхне- и средненемецких памятниках XIII–XV вв. примеры с дифтонгизацией не редкость: Reuschmuhel (вариант упомянутого выше гидронима Rûzische Mûhel, 1257 г.: UBoE, 4, №245, р. 236), «des Reussen, Rutteni... sigill» (UB Plauen, №300, s. 145: 1295 г.), «Weizzen Reuzzen» (Pet. Suchenw., s. 59 и др.: вторая половина XIV в.), Reuzzen (Osw. Wolkenst., №23, v. 133: первая половина XV в.), и др. В дальнейшем в позднесредневековом баварском дифтонг eu ← iu претерпел делабиализацию, дав ei (Schmidt W., 1969, s. 294): в «Австрийской хронике» Якоба Унреста (конец XV в.) вариант Reysen представлен вместе со своим прототипом Rewssen (Jak. Unr. V, 53; XXII, 242, s. 49, 236), а в авторском переводе знаменитых «Записок о Московии» Сигизмунда Герберштейна на немецкий язык (середина XVI в.) вариант Reys(s)en / Reis(s)en уже доминирует (Herber. Mosc., passim). Но дифтонгизация проведена не везде одинаково рано и в равной мере последовательно, так что в то же время продолжают употребляться исходные для форм с дифтонгом и получившие широкое хождение уже в XI в. формы с обозначенным на письме умлаутом долгого u — с.-в.-н. Riuze / Riusze или подобные (Lexer, 2, Sp. 476, Art. «riuzesch / riuzisch»; Sp. 560, Art. «Rûz / Rûze / Riuze»). См., например: Ruizi (латинский nominativus pluralis: Ann. Hild., a. 1031, p. 36: середина XI в.; диграф «ui», наряду с обычным «iu», иногда применялся в древне- и средневерхненемецких текстах для обозначения умлаута от долгого u: Braune, 1975, s. 42, §42, Anm. 1); Rivzo / Riuzo (Trad. Regensb., №489, 688, 693, p. 282, 333: 1044/8, 1095/9 гг.; этноним в качестве личного имени; наличие умлаута и «слабая» основа не позволяют видеть здесь графический вариант упоминавшегося выше антропонима д.-в.-н. Ruozi, для которого типична «сильная» основа на -i и в котором невозможен умлаут: Назаренко, 1984а, с. 88, 93, №1-3); «von Riuzin-lanti» (Annolied, v. 640, p. 128: рубеж XI–XII вв.); «ûz Riuzen-lant» (Rosengart., D II 74, 1, s. 82, и мн. др.: начало XIII в.); Riuzen: Regensb. Kaiserchron., V. 7319, 13879, 14021, 16440, p. 215, 332, 335, 378 (между 1136 и 1147 гг.; варианты по разным спискам: Ruzen, Růzen, Reuzzen); Hartm. Erec, v. 1990, Iwein, v. 7584 (последняя четверть XII — начало XIII в.); Nibel., v. 1339 (ок. 1200 г.); Rud. Ems, v. 1195 (середина XIII в.); «von dem riuzeschen mer» (Karl, v. 8182: первая половина XII в.); и мн. др. Все эти примеры с достоверностью свидетельствуют о существовании доминировавшего в верхненемецких диалектах варианта этнонима «русь», оформленного с помощью суффикса -jan, -j- которого и давал умлаут. Полученный вывод имеет немаловажное значение для историка.

Дело в том, что основообразующий -j-, особенно в южнонемецких диалектах, исчез очень рано. Если для древнейших текстов VIII в. формы с -j- (типа д.-в.-н. erbeo, соврем. нем. Erbe «наследник», где графика «ео» указывает на еще звучавший -j-) обычны, то в большинстве древневерхненемецких диалектов этот -j- перестал отражаться на письме уже в течение IX в., а в древнебаварском — с начала IX в. (Schatz, 1907, s. 99, §91с-d: Braune, 1975, s. 110-112, 206-207, §§118, 223); следовательно, учитывая, что фонетические изменения фиксируются на письме с некоторым запозданием, угаснуть в живой речи суффиксальный -j- должен был и того раньше. Поскольку в древневерхненемецком умлаут от u далеко не всегда передавался графически (Braune, s. 42, §42), то имеется немало слов, относительно которых только на основании данных древневерхненемецкого периода трудно решить, к какому именно типу, йотированному или нет (на -an или на -jan, соответственно на -а или -ja, -о или -jo), принадлежали их основы. В таких случаях (например, д.-в.-н. burgo «поручитель», scutzo «стрелок» и т. п.) критерием могут служить средневерхненемецкие или даже нововерхненемецкие формы, умлаут в которых (нем. Вürge) или умлаут наряду с западногерманской геминацией (-j- суффикса вызывал удвоение конечного согласного корня: нем. Schütze), как и в с.-в.-н. Riuze → Reuze, ясно показывает, что некогда их основа оканчивалась на -jan (ibid., s. 207, §223, Anm. 1). Отсюда неизбежно вытекает заключение, которое, даже в самой мягкой формулировке, содержит в себе «исторический заряд» большой силы: если средневерхненемецкие формы этнонима «русь» с умлаутом являются продолжением соответствующих древневерхненемецких форм и если последние явились результатом заимствования самоназвания древнейшей руси (что бы она из себя ни представляла), то такое заимствование не могло состояться позднее начала или, во всяком случае, первой половины IX в.

Такая хронология вполне согласуется с историческими данными о первых русско-немецких межэтнических контактах, которые (данные) собраны и проанализированы нами в главе III. Все они концентрируются не просто на пространстве южнонемецких диалектов, а именно в Баварии и даже еще уже — в восточнобаварском Подунавье; лишь так называемый «Баварский географ» второй половины IX в. на самом деле происходит, вероятно, из скриптория монастыря Райхенау в Швабии, т. е. создан на юго- западе Германии, но его информация о Восточной Европе, в том числе и Руси, допускает «среднедунайскую» интерпретацию (см. главу II). Сам характер свидетельств — таких, как рассмотренный выше топоним Ruzaramarcha на территории Баварской восточной марки в середине IX в. (с исторической точки зрения он рассмотрен в главе III) или данные «Раффельштеттенского таможенного устава» первых лет X в. о регулярном присутствии русских купцов в той же Восточной марке — предполагает изустное заимствование этнонима «русь» в древнебаварский из речи носителей этого этнонима. Остается показать, что средневерхненемецкие формы имени «русь» преемственны по отношению к древневерхненемецким.

Собственно древневерхненемецких текстов, которые содержали бы упоминания этникона «русь», насколько нам известно, нет. Но на выручку приходят латиноязычные источники немецкого происхождения. Приведем важнейшие упоминания (в хронологической последовательности текстов, их включающих), приходящиеся на древневерхненемецкий период, т. е. до конца XI в. (в свое время они уже изучались нами: Назаренко, 1980, с. 46-57; однако ряд приведенных в этой работе сведений устарел, а некоторые из предложенных в ней интерпретаций требуют уточнения). «Вертинские анналы» (Rhos) и памятники, именующие русь «ругами» (Rugi), в список не включены, так как будут рассмотрены отдельно ниже.

О грамоте Людовика II от 862/3 г. (Ruzaramarcha) речь уже шла. В послании миссийного архиепископа Бруно Кверфуртского к германскому королю Генриху II (1002—1024) от 1008 г. русь трижды именуется Ruzi (Epist. Brun., р. 98-100). В отношении этого текста необходимы некоторые оговорки. Он сохранился в двух рукописях: XI/XII в. (Кассельский список) и копии с него XVII в. (Гамбургский список); именно по последней памятник был впервые почти одновременно издан А. Гильфердингом (1856, с. 8-34) в России и В. Гизебрехтом в Германии (Giesebrecht, 2, 1. Aufl. Braunschweig, 1858, s. 600-604). Эти издания, которыми в науке часто продолжают пользоваться до сих пор, в одном случае дают чтение Ruti, а в двух других — Ruzi, однако в самом Кассельском списке, положенном в основу критического издания 1969 г. Я. Карвазиньской, во всех трех случаях формы идентичны — Ruzi; таким образом, аллограф Ruti (с которым мы считались в работе 1980 г.) в данном случае из рассмотрения следует исключить. В «Хронике» мерзебургского епископа Титмара, писавшейся в 1012—1018 гг. и дошедшей в авторском оригинале, встречаем три различных варианта: Rusci / Ruscia (четыре раза) и по одному разу Rucia и Ruszi (Thietm. 11, 22; VI, 91; VII, 65, 72; VIII, 31; р. 64, 382, 478, 486, 528; Назаренко, 19936, с. 134-136). В «Кведлинбургских анналах» начала XI в. дважды представлено Ruscia и однажды — Rucia (Ann. Quedl., а. 960, 1009, 1019, р. 60, 80, 84); в «Хильдесхаймских анналах» середины XI в. — по одному разу Ruscia, Rusciani и Ruizi (Ann. Hild., a. 960, 992, 1031, p. 21, 25, 36). «Жизнеописание императора Конрада II», созданное придворным капелланом Випоном в 40-е гг. XI в., сохранилось в списке XVI в. и издании 1607 г., основанном, вероятно, на том же позднем протографе, к которому восходит и сохранившийся список; в обоих случаях читаются два варианта имени «Русь»: Ruhhia и Russia (Wipo, cap. 9, 29; р. 32, not. b; p. 48, not. c). Так как этот протограф демонстрирует, с одной стороны, ренессансную правку, а с другой — частую путаницу «z» и «h», что типично для XI— XII вв. (Bresslau, 1915, s. L-LI), то с известной осторожностью в качестве исходного чтения оригинала можно предполагать Ruzzia. Из 17 случаев упоминания этникона «русь» и хоронима «Русь» в «Хронике гамбургских архиепископов» Адама Бременского, работавшего в 70-е гг. XI в., в 16 имеет место написание Ruzzi / Ruzzia, в одном — Ruzia; такая картина вырисовывается по сумме всех 22 списков (некоторые оговорки см. ниже) (Adam II, 21, schol. 14; II, 35; II, 54, schol. 39; р. 76, 95-96, 114 etc.). В завершенных примерно тогда же «Альтайхских анналах» один раз читаем Ruscia, один раз — Ruzones («legati Ruzonum»: Ann. Altah., a. 960, 1043, p. 9, 32). Ламперт Херсфельдский в своих «Анналах» (ок. 1080 г.) три раза употребляет форму Rusci / Ruscia, четыре — Ruzeni (Lamp., а. 960, 973, 1043, 1075, р. 38, 42, 58, 202, 225-226). Одно упоминание о Руси (Ruscia) есть у Бруно в «Книге о саксонской войне» (конец XI в.) (Brun. bell. Sax., cap. 13, p. 20).

Подобная пестрота графики может вызвать впечатление безнадежной неупорядоченности. Однако это совсем не так.

Прежде всего отметим, что ср.-лат. Ruizi, Rusciani могут служить непосредственным графическим подтверждением тому, что в древневерхненемецкий период существовали формы этнонима «русь» с основой на -jan, о чем мы догадывались, исходя из средневерхненемецких форм с умлаутом и их дифтонгированных продолжений; кроме того, суффиксальные расширения основы -ian, -on, -еп в Rusciani, Ruzones, Ruzeni являются, несомненно, попытками передать в латинских формах «слабый» тип древневерхненемецкого оригинала.

Далее, нетрудно заметить, что все перечисленные полсотни упоминаний естественным образом разбиваются на две большие группы: формы с «с» (Rusci, Ruci и т. п.) и формы с «z» (Ruzi, Ruzzi и др.). В первых нет ничего для латинской графики необычного, тогда как аллографы с «z» в латинском контексте обращают на себя внимание. Строго говоря, литера «z» употреблялась в латинском языке только в словах греческого происхождения на месте греческой ζ (вроде лат. baptizare ← греч. βαπτίζειυ «крестить»). Зато она была типична для верхненемецкой графики, где использовалась для обозначения фонем, возникших в разных позициях в результате второго верхненемецкого передвижения согласных из глухого зубного смычного t. В зависимости от своего положения в слове д.-в.-н. «z» передавала либо аффрикату [ts], обозначением которой «z» остается и в современной немецкой графике, либо щелевой, близкий к современному нем. s, наряду с которым в древневерхненемецком существовал и исконный зап.-герм. s, который на письме обозначался буквой «s», но произносился несколько шепеляво, примерно как звук, в современном немецком языке обозначаемый графемой «sch»; поэтому-то и возникла необходимость в новой графеме (Braune, 1975, s. 86, §87). Вопрос о хронологии передвижения сложен, но большинство исследователей поддерживает точку зрения Э. Шварца, что передвижение глухих смычных в древнебаварском произошло ок. 600 г. (Schwarz, 1926, s. 242-287, особенно s. 266-267; Lechner G., 1971, s. 25-26; Braune, 1975, s. 81-83, §83; в последних двух работах приведена и основная литература вопроса). Оба звука совпали в средневерхненемецком, начиная с XIII в., после чего «z» закрепилась за аффрикатой, a «s» — за спирантом. В составе верхненемецких или преломившихся через верхненемецкую языковую среду слов, как правило, естественно, имен собственных, «z» проникала и в немецкие латиноязычные тексты.

В таком случае напрашивается предположение, что варианты на Ruz- суть слова древневерхненемецкого языка, только зафиксированные в латинском контексте и снабженные латинскими флексиями (такую мысль высказывали уже Я. и В. Гримм: Grimm, 8, Sp. 1539). В самом деле, в приведенной выше сводке средневерхненемецких упоминаний абсолютно господствуют формы с «z», тогда как форм типа Ruc- нет вообще. Наше предположение превратится в уверенность, если окажется, что и в латинских памятниках IX–XI вв. верхненемецкого происхождения употребляются только формы с «z».

И швабский составитель «Баварского географа» (см. главу II), и Випон (выходец из западной Швабии: Bresslau, 1915, s. VII-VIII) были бесспорно южнонемецкого происхождения; верхненемецкое происхождение Адама также известно: оно было замечено еще работавшим на рубеже XI— XII вв. схолиастом Адамовой «Хроники» (Adam IV, 22, schol. 145, р. 266; Schröder, 1918, s. 351-365). Несомненно, в основу топонимической номенклатуры грамоты Людовика Немецкого Альтайхскому монастырю легли данные, представленные из этой баварской обители. Во всех четырех названных источниках употреблены только варианты на Rûz-. Из памятников, связанных с верхненемецким ареалом, формы с «z» и «с» употребляются вперемежку только в «Альтайхских анналах» и «Анналах» Ламперта, происходившего, вероятно, из южной Германии и связанного с франконским Бамбергом (Holder-Egger, 1893, s. 169-182; idem, 1897, р. VII-XIX). Однако необходимо иметь в виду, что по текстологическим данным (см. подробно в главе V), статья 960 г. в этих источниках, так же как в саксонских «Хильдесхаймских» и «Кведлинбургских анналах» (сообщение о посольстве киевской княгини Ольги к германскому королю Оттону I [936—973]), заимствована из утраченных «Больших хильдесхаймских анналов»; следовательно, читающаяся во всех этих анналах под 960 г. форма на Rusc- взята из памятника нижненемецкого происхождения. Труднее определить источник сообщений Ламперта о русских посольствах в Германию под 973 и 1043 гг., в которых также видим написания на Rusc-.

Однако уже из хронологических соображений ясно, что вряд ли мы имеем дело с оригинальными сведениями самого историографа; считается, что в части до 1044 г. Лампертовы «Анналы» опирались на записи, которые велись в Херсфельдском монастыре (в верховьях Везера, на границе Саксонии и Франконии) (см. стемму памятников так называемой «херсфельдской традиции» в главе V). Во всяком случае, в бесспорно принадлежащем самому анналисту рассказе о пребывании в 1075 г. в Германии киевского князя-изгнанника Изяслава Ярославича (1054—1078, с перерывами) употребляется только форма Ruzeni. Аналогично, у сообщения «Хильдесхаймских анналов» под 1031 г. о гибели венгерского престолонаследника герцога Имре, носившего загадочный титул «русского герцога» («dux Ruizorum»), в силу самой географической приуроченности этой информации, позволительно подозревать баварский источник.

Таким образом, корреляция между верхненемецким происхождением текста или даже отдельного известия и употребляемыми в них формами названия «русь»/«Русь» (именно с «z») для древнейшего периода (до XI в. включительно) достаточно очевидна. Отсюда, разумеется, еще вовсе не вытекает, что все варианты с «z» должны иметь верхненемецкое происхождение; вариант Ruzi, последовательно употребляемый в сочинении саксонца Бруно Кверфуртского, это хорошо показывает. Но произносились формы на Ruz- в древнесаксонском (древненижненемецком) иначе, чем в древневерхненемецком, потому что в древнесаксонском языке, который не знал второго передвижения согласных, графема «z» использовалась только для обозначения аффрикаты (Gallee, 1910, s. 145, §181). В этой связи имело бы смысл внимательнее присмотреться к графике имени «русь»/«Русь» в различных списках «Хроники» Адама Бременского. В них по всем трем главным редакциям, выделяемым текстологами (Schmeidler, 1917, s. VII-XLV; idem, 1918, s. 1-122), доминирует написание Ruzzi / Ruzzia, которое, тем самым, с полным основанием можно признать принадлежавшим самому автору. Однако есть некоторые признаки того, что произносилось это название не со спирантом, по-верхненемецки, а с аффрикатой, по-саксонски. На это, кажется, указывают аллографы этнонима «пруссы» (которые в «Хронике» в целом обнаруживают явную близость к графике имени «Русь», «русские») в главе IV, 18: Pruczi, Prutzi, Pruzci; они прослеживаются по спискам группы АЗ и спискам редакции С (по классификации Б. Шмайдлера), т. е. должны быть возведены к оригиналу Адама. В этой же главе встречается и этноним «русь», но только в списках группы АЗ в виде Rutzi, тогда как в редакции С находим Ruzzi, Ruzi; поскольку последняя отличается тщательностью обработки довольно хаотического автографа Адама, в том числе и унификацией написания имен собственных, то восстановление «регулярного» варианта Ruzzi следует, вероятно, отнести на счет работы редактора. Если так, эту «описку» в главе IV, 18 можно считать свидетельством того, что южанин Адам использовал в своем сочинении обычное для древневерхненемецкого написание на Ruz-, но, долгие годы живя и работая в саксонском Бремене, усвоил местное нижненемецкое произношение этого имени. О том же говорит и другая «описка» хрониста, на этот раз в главе II, 22 — Ruscia, она присутствует в списках редакции С и в рукописи В1а, главном списке редакции В, т. е. с большой вероятностью может восходить к самому Адаму.

В свете сказанного и с учетом того, что древнейшее упоминание формы на Rusc- (хильдесхаймское сообщение о посольстве Ольги) на столетие младше первых вариантов на Ruz-, можно с большой степенью вероятности предположить вторичность «с»-содержащих форм по отношению к таковым с «z». Коль скоро д.-в.-н. Ruz- в древнесаксонском должно было произноситься как [ruts-], то в более привычном латинском оформлении (ведь речь идет о латинских текстах) на письме это, естественно, чаще выглядело как Ruc-. Нельзя, конечно же, исключать и непосредственного влияния др.-русск. русь на др.-сакс. Ruz-/Ruc-, потому что аффриката [ts] регулярно служила в нижненемецком для передачи слав. s; ср., например, такие немецкие топонимы на бывших славянских землях, как Zossen ← слав. sosna «сосна», Zaucha ← слав. sucha «сухая» или Bolizlavus у саксонца Видукинда (X в.) (Widuk. I, 35, р. 51 и часто), который в то же время имя польского князя Мешка (польск. Mieszko) пишет исключительно как Misaса (ibid. III, 66, 69, р. 141, 144-145). Но варианты на Rusc-, по всей видимости, все же отражали графику потенциального древневерхненемецкого оригинала: диграф «sz» (у Ноткера повсеместно «zs»), а в отдельных случаях даже «sc», нередко применялся древневерхненемецкими авторами вместо «z» в тех случаях, когда этот последний передавал спирант (Braune, 1975, s. 155, §160, Anm. 2); употребленная саксонцем Титмаром однажды форма Ruszi, наряду с «регулярным» вариантом Rusci / Ruscia, кажется, подтверждает это. В средневерхненемецком языке написания Rusze, Reusze нередки; к этой графеме восходит и соврем. нем. β как обозначение двойного s после долгого гласного.

Итак, из сказанного вытекает, что ср.-лат. Ruz(z)i — это оформленное латинской флексией слово древневерхненемецкого языка. Д.-в.-н. «z» в роли спиранта передавала звук, наиболее близкий слав. s, и поэтому регулярно использовалась как субститут последнего при лексических заимствованиях в древневерхненемецкий из славянских языков или при передаче славянских слов древневерхненемецкой графикой. Тому существует масса свидетельств, в том числе и такое яркое, как «Фрайзингенские отрывки» — изготовленная в X в. с миссионерскими целями в баварском монастыре Фрайзинг (близ современного Мюнхена) верхненемецкая транслитерация некоторых славянских катехизических текстов (в качестве исключений в этом памятнике встречаются и другие способы передачи слав. s: «sz», «zs», «zc» и «zz») (Braune, 1874, s. 529-530). Таким образом, д.-в.-н. *Rûz(e)on (nominativus pluralis) (→ ср.-лат. Ruzi и т. п.), Rûzâri представляют собой варианты имени «русь» в южнонемецких диалектах, прежде всего — в древнебаварском, возникшие здесь (как о том в равной мере говорят исторические и лингвистические данные) не позднее первой половины IX в. в результате непосредственных контактов с носителями этого этнонима.

* * *

В связи с тем, что среди перечисленных немецкоязычных форм имени «русь» есть очень древние — вплоть до IX в. включительно (Rûzâra грамоты Людовика Немецкого и Ruzzi «Баварского географа»), возникает еще одна лингвистическая проблема, также имеющая немалое значение для истории первоначальной Руси. Дело в том, что уже эти упоминания IX в. демонстрируют в корне долгий u, который трудно расценить иначе, нежели непосредственное отражение восточнославянского оригинала — др.-русск. русь. Вариант Rhos, зафиксированный в широко известном сообщении «Вертинских анналов» (по местонахождению рукописи в аббатстве св. Бертина на севере Франции — на самом деле, речь идет о франкских имперских анналах) под 839 г. о русском посольстве при дворе императора Людовика Благочестивого (814—840), не в счет, так как, без сомнения, представляет собой транслитерацию греч. ῾Ρως из сопроводительного письма византийского императора Феофила (829—842) (русские послы прибыли из Константинополя в сопровождении греческого посольства к Людовику) (Ann. Bert., р. 30-31; русский перевод соответствующего фрагмента см., например: Назаренко, 1999, с. 288-289; о других трактовках см. ниже).

Этот факт любопытен по меньшей мере в двух отношениях. Во- первых, он свидетельствует о том, что вторичный ū (так называемый ū2), развившийся в славянских языках из дифтонгов (исконный долгий u, напомним, повсеместно дал в славянских y — звук типа русск. ы), присутствовал в восточнославянских диалектах (во всяком случае, в некоторых из них) уже в первой половине IX в. Это важно для установления абсолютной хронологии перехода *ой / *ай → ū на востоке Славянщины, а ведь абсолютная хронология фонетических изменений — вечная и сложная проблема исторического языкознания. Во-вторых (и это важнее для нашей темы), ориентация даже самых ранних немецкоязычных форм на славянский оригинал при изустном характере заимствования недвусмысленно показывает, что те носители самоназвания «русь», с которыми имели дело на юго-востоке Германии, в Баварской восточной марке (древнейшем ареале русско-немецких межэтнических контактов), уже в первой половине — середине IX в. говорили по-славянски. Это чисто лингвистическое наблюдение подтверждается прямым указанием «Раффельштеттенского таможенного устава» 904/6 г. на то, что купцы, приходившие в Восточную марку из Руси и из Чехии («от ругов или от богемов»), были славянами: «Sclavi (выделено нами. — А. Н.) de Rugis vel de Boemanis» (Telon. Raffel. IV, p. 251; Назаренко, 19936, c. 63, 65; данные «Устава» подробно анализируются в главе III; об этнониме «Rugi» применительно к руси см. ниже).

Этот факт можно истолковать по-разному. Можно было бы, конечно, с известной натяжкой предположить, что этноним «русь» к середине IX в. успел стать самоназванием для части восточнославянского населения будущей Руси и что именно такие принявшие самоназвание «русь» славяне и являлись для торговли в баварское Подунавье. Однако подобное объяснение требует прибегнуть к другой, еще более заметной, натяжке: пришлось бы делить древнерусское купечество IX в., занимавшееся дальней международной торговлей, на две категории, четко разделявшиеся по этническому признаку — на «водоплавающих» варягов и «сухопутных» славян. Ввиду таких затруднений значительно более вероятным, по нашему мнению, выглядит другое объяснение: с самого начала скандинавской инфильтрации в Восточную Европу, уже в первой половине IX в., (восточно)славянский язык был местным койнэ, которым варяжские купцы пользовались также во время своих международных операций (Назаренко, 1998, с. 75-79). Это было бы естественно как вследствие безусловного количественного преобладания славянского этнического элемента в Восточной Европе того времени (по крайней мере — в Среднем Поднепровье, центре древнейшей Руси), так и потому, что по-славянски понимали и на среднедунайских, и на византийских, и на переднеазиатских (ввиду большого числа невольников славянского происхождения) рынках; вспомним известное свидетельство Ибн Хордадбеха (IX в.), что древнерусские торговцы («купцы ар-Рус»), приходившие на южное побережье Каспия или даже в Багдад, в качестве переводчиков пользовались услугами «славянских слуг-евнухов» — может быть, именно поэтому Ибн Хордадбех считал их, «ар-Рус», «одной из разновидностей славян» (Ибн Хорд., с. 124, §73в).

И все же изложенные наблюдения над формой древнейших заимствований имени «русь»/«Русь» в южнонемецкие диалекты дают много больше, чем вывод о том, что на международных рынках варяжские купцы пользовались славянским языком. Они влекут за собой последствия, важные для понимания самого этнополитического характера Древнерусского протогосударства IX в., а также древнейшей истории этникона «русь». Одно дело — уметь изъясняться на чужом языке, когда того требовали обстоятельства, и совсем другое — употреблять иноязычную форму самоназвания. По вполне понятным причинам, связанным с этнической самоидентификацией, самоназвание должно было отличаться максимальной устойчивостью, причем именно в случаях контактов с представителями иных народов и государств, особенно же в «протокольных» ситуациях вроде дипломатических переговоров (как, например, при заключении русско-византийских договоров первой половины X в.). Ясность в столь принципиальном вопросе совершенно необходима.

Вероятно, именно эти очевидные соображения заставляют некоторых исследователей рассматривать самый ранний грекоязычный вариант имени «русь» — греч. ῾Ρωϛ — как непосредственное воспроизведение гипотетического древнескандинавского прототипа самоназвания с основой *rōþ-, в IX–X вв. якобы еще звучавшего в языке восточноевропейских скандинавов (Const. DAI, 1989, с. 295 [комментарий М. В. Бибикова]; Мельникова — Петрухин, 1989, с. 33-34; Петрухин, 1995, с. 51; Мельникова, 1999, с. 13). Осознанно или бессознательно сторонники этой гипотезы пытаются обойти уже отмечавшийся нами главный недостаток древнескандинавской этимологии (вернее было бы сказать — этимологий) имени «русь» — отсутствие формально-лингвистически безупречного древнескандинавского оригинала этого имени — путем подмены последнего хорошо засвидетельствованным греч. ῾Ρωϛ. Здесь не место вникать в дискуссию вокруг постулируемого исходного звена — др.-сканд. *rōþ(s)- в составе того или иного композита, проблематичность которого в достаточной мере была продемонстрирована еще Р. Экблумом (Ekblom, 1915, р. 9; idem, 1958, s. 47-58), а также дискуссией, развернувшейся после 1947 г. вокруг его работ (см. ее резюме: Schramm G., 1982, s. 13-16).[1] Напомним только, что одним из краеугольных камней скандинавской этимологии названия «русь» со времен В. Томсена была такая последовательность заимствований: др.-сканд. *rōþ(s)- → фин. ruotsi → вост.-слав. русь, поскольку только на финской почве мыслимо сокращение второй части гипотетического древнескандинавского сложного слова до искомого *rōþs. Следовательно, идея о заимствовании греч. ῾Ρωϛ из языка (пока еще германоязычных) варягов не только не подкрепляет скандинавской этимологии имени «русь» (за исключением той ее разновидности, которая была предложена С. Экбу), а, совершенно напротив, ломает ее становой хребет. Как в языке самих варягов или, тем более, в греческом исходная форма типа *rōþs-menn могла редуцироваться до *rōþs, остается загадкой.

Между тем для того, чтобы объяснить вокализм ср.-греч. ῾Ρωϛ, вовсе нет нужды искать какие-то иные варианты оригинала, помимо славяноязычного др.-русск. русь. Обильный материал заимствований из славянского в греческий, особенно славянской по происхождению топонимии на территории Византийской империи, показывает, что греч. ō(ω) служил обычным субститутом для слав. ū под ударением (Vasmer, 1941, s. 239); поэтому считаем излишним предполагать в восточнославянском источнике греч. ῾Ρωϛ гипотетический вост.-слав. ō — якобы промежуточную ступень между дифтонгом и еще не развившимся в восточнославянских диалектах к IX в. ū2 (Schramm G., 1982, s. 25); более того, последнее просто не соответствует действительности ввиду древневерхненемецких форм IX в. на Ruz-. В то же время из предполагаемого др.-сканд. *rōþs вывести д.-в.-н. Ruz- никак нельзя, ведь в древневерхненемецком присутствовал собственный долгий о, так что следовало бы ожидать др.-сканд. *rōþs → д.-в.-н. **Rōz-. В свете данных латиноязычных источников о том, что носители имени «русь» (пусть даже и скандинавского происхождения или и скандинавского в том числе) уже в первой половине IX в. пользовались именно славяноязычным вариантом самоназвания — др.-русск. русь, гипотезу о скандинавоязычном прототипе ср.-греч. ῾Ρωϛ, думается, нужно оставить. Трудно предполагать, что те же самые древнерусские купцы, которые на Дунае именовали себя по-славянски, в Константинополе почему-то предпочитали древнескандинавское самоназвание.

Это заключение подтверждается, заметим кстати, еще одним лингвистическим фактом начала X в. В «Раффельштеттенском таможенном уставе» встречается название местной восточнобаварской денежно-весовой единицы scoti, заимствованное, как выясняется (см. главу IV), из лексикона древнерусских купцов. В то же время др.-русск. скотъ в значении «монета», «деньги» было, в свою очередь, заимствованием из языка восточноевропейских скандинавов (в котором др.-сканд. *skattR служило обозначением серебряной монеты) с характерным для славянских диалектов переходом ă→ŏ. В таком случае показательно, что в древнебаварский это слово не позднее рубежа IX–X вв. попадает не в скандинавской, а именно в славянской огласовке.

Некоторые сложности сопряжены с лингвистической интерпретацией форм с двойным согласным — Ruzzi / Ruzzia, в аутентичности которых нет сомнений: гемината мешает их объяснению как заимствования из восточнославянского, где известны только формы с простым согласным: др.- русск. русь, русинъ, русьскии (встречающийся иногда в литературе термин «руссы» придуман псевдоученой историографией и источникам неизвестен). В древневерхненемецком двойные согласные, вообще говоря, не были просто диграфами типа «sc», «sz» или т. п. (тем, что применительно к более позднему нововерхненемецкому периоду называется Konsonantenhäufung — этимологически неоправданным «нагнетанием согласных»), а отличались также и в произношении: между ними проходила граница слогораздела и они отделялись друг от друга экспираторной паузой, как принято считать ввиду того, что обязательное упрощение геминат происходило именно в тех случаях, когда второй согласный не мог быть начальным следующего слога, т. е. в конце слова и перед согласным (Braune, 1975, s. 91, §91, Anm. 1; s. 153, §160). Это, а также несколько дерзкое желание довести идею до ее логического конца, побудило нас в более ранней работе (Назаренко, 1980, с. 54-57) отказаться от представления о заимствовании из восточнославянского, предположить, что гемината указывает на участие этнонима в верхненемецком передвижении согласных, и реконструировать исходную форму *Rūt-. Возраст этой исходной формы отодвигался, следовательно, ввиду хронологии передвижения, по крайней мере до рубежа VI–XII вв.

Не решаемся сейчас настаивать на таком предположении, которое сталкивается со слишком явными трудностями. Главная из них состоит в том, что приходится допускать одну из двух (равно маловероятных) возможностей: либо др.-русск. русь и д.-в.-н. Ruzz- развились независимо друг от друга (что выглядит слишком искусственно), либо др.-русск. русь явилось заимствованием из древневерхненемецкого (что резко противоречит всей сумме фактов об истории Руси IX в.). Вероятнее, пожалуй, видеть в формах с двойным «z» все же результат непоследовательности средневековой графики; это тем более резонно, что Ruzzi / Ruzzia из «Хроники» Адама Бременского, как было отмечено выше, скорее всего отражают древнесаксонское произношение с аффрикатой, тогда как Ruzzia Випона все-таки представляет собой плод палеографической реконструкции; тем самым Ruzzi «Баварского географа» превращается в единственное достоверное упоминание варианта с геминированным согласным в IX–XI вв. В пользу такого предположения можно было бы привести два соображения. Во- первых, графема «zz», пусть и редко, но встречается в качестве субститута слав. s; так, по подсчетам В. Брауне, один из двух писцов упомянутых «Фрайзингенских отрывков» в трех из 93 случаев передает слав. s через «zz» (через «z» — в 59 случаях) (Braune, 1874, s. 530). Во-вторых, Ruzzi могло стать следствием графической гиперкоррекции ученого монаха из Райхенау под влиянием этимологического древневерхненемецкого -zz-. Дело в том, что в позиции после долгого гласного, как в д.-в.-н. Rûz-, происходило факультативное упрощение геминат, возникших в ходе второго передвижения; это вело к образованию параллельных написаний типа д.-в.-н. slâffan / slâfan «спать», причем написания с «zz» отличались в этом отношении большой цепкостью вплоть до XI в. включительно (Braune, 1975, s. 96-97, 154, §97, 160, Anm. 1).

Тем временем мысль о происхождении южнонемецких форм на Ruz(z)- в результате верхненемецкого передвижения согласных была подхвачена О. Прицаком (Pritsak, 1986, р. 48-55; Прицак, 1991, с. 117-122). К сожалению, соображения гарвардского (тогда еще) историка на эту тему, как и в ряде других случаев (см. ниже критику мнения О. Прицака о происхождении форм Russi, Rut(h)eni, Rugi, а также, в главе III, — о его трактовке топонима Ruzaramarcha), обременены произвольными толкованиями и лингвистическими неточностями, а то и просто путаницей, отличаясь, сверх того, неоправданной беглостью, совершенно несовместимой со сложностью предмета. Так, например, автор не различает нижненемецких и верхненемецких форм, используя данные Титмара как верхненемецкие(!) и потому ошибочно полагая, что графемы «z» и «с» были взаимозаменяемы в древневерхненемецком; путает западногерманскую геминацию с верхненемецким передвижением(!) и потому не замечает, что предполагаемый им переход *Rūt-jan- → Rūzz- удревняет гипотетическую праформу *Rūt- до III–IV вв. (ориентировочная датировка западногерманской геминации согласных); странным образом квалифицирует Ruzara- в Ruzaramarcha как древнефризский(!) genetivus pluralis, не поясняя, как можно считать древнефризской (т. е. нижненемецкой) форму с передвинутым согласным, и т. д.

* * *

Изменения, которые наблюдаются в написании имени «русь»/«Русь» в латиноязычных источниках из немецкоязычного ареала в XII–XIII вв., т. е., по лингвистической хронологии, в средненемецкий период, характеризуются заметной нивелировкой диалектных различий и интернационализацией некоторых форм, которые, тем самым, превращаются в известное подобие литературной нормы.

Аллографы, свойственные текстам X–XI вв., продолжают жить, но граница между верхненемецкими и нижненемецкими памятниками несколько размывается. Так, формы с «z» по-прежнему типичны для текстов верхненемецкого происхождения, но в некоторых из них появляется форма Ruscia, которую мы выше квалифицировали как генетически нижненемецкую. Ограничимся избранными примерами, потому что упоминания о Руси в немецких латиноязычных текстах XII–XIII вв. чрезвычайно многочисленны. Вариант Ruzi / Ruzia и т. п. встречается в следующих источниках из верхненемецкого ареала: у Гонория, автора сочинений энциклопедического характера, работавшего в первой трети XII в. в Регенсбурге — Ruzi (Honor. Summa, р. 130; Imago, р. 133); в экскурсе, посвященном перенесению руки св. Стефана Первомученика в Цвифальтенский монастырь в Швабии, из «Хроники» Ортлиба Цвифальтенского (экскурс принадлежит анонимному монаху из Цвифальтена и написан вскоре после 1141 г.), где Русь именуется то Ruzzia, то Ruszia (дважды), тогда как в качестве этнонима употребляется форма Ruteni (Ortl. Zwif., addit. 1, p. 124, 128); в грамоте штирийского и австрийского герцога Оттокара IV (1164—1192) от 1191/2 г. о таможенных порядках в г. Энсе («Plaustra in Ruziam vel de Ruzia tendentia»: Regensb. UB, 1, №13, p. 13); в уже упоминавшемся аналогичном документе австрийского герцога Леопольда V от 1192 г. (Ruzi), в котором упоминается также проанализированный выше термин лат. Ruzarii (UB Ваbenb., 1, №86, р. 118; оба последних известия подробно разбираются в главе III); в «Больших шефтларнских анналах» середины XIII в. (Шефтларн — монастырь близ современного Мюнхена) (Ruzzia: Ann. Scheftl. m., a. 1240, p. 341); в «Баварской хронике императоров и пап» конца XIII в. (Ruzia: Chron. imp. pont. Bav., cap. 2, p. 221); и др.

Вариант Rusci / Ruscia находим реже, но все же он представлен. К концу XI — началу XII в. относятся «Хроника» Фрутольфа из Михельсберга (под Бамбергом) с продолжением Эккехарда, в оригинальной части которых встречаем как этноним Rusci, так и хороним Ruscia (Frut., а. 1089, р. 104; Ekkeh. chron., р. 150). Ruscia именуется Русь и в «Диалоге о житии бамбергского епископа Оттона» (1158/9 г.), принадлежащем перу другого михельсбергского монаха — Херборда (Herb. Vita Ott. II, 1, р. 60); в записи о вкладе некоего Хартвика, постоянно проживавшего в Киеве, в регенсбургский монастырь св. Эммерама (Trad. Regensb., №926, р. 459); в «Нересхаймских анналах» (Нересхайм — монастырь близ Аугсбурга) конца XIII в. (Ann. Neresh., а. 1242, р. 23); в австрийской анналистике первой половины XIII–XIV в. (Cont. Sancruc. I, а. 1227, р. 627; Cont. Garst., а. 1252, р. 599; Ann. s. Rudp. Salisb., a. 1246, p. 789; Cont. Lambac., a. 1246, 1261, p. 559-560) — все это памятники южнонемецкие. В текстах с территории средненемецких диалектов, особенно франкских, вариант Ruscia проведен последовательнее: различные списки «Иерусалимской истории» Альберта Ахенского (первая половина XII в.) дают чтения Ruscia и романизированное Russia вперемежку (Alb. Aquen. I, 29; IV, 6; VII, 29, р. 294Е, 393С, 525В); в «Кёльнской королевской хронике», в части, принадлежащей автору конца XII в., находим Rutenia, а в продолжении 1240-х гг. — Ruscia («Ruscie regna», «cum quodam rege Ruscie»: Chron. reg. Colon., a. 1189, 1241, 1246, p. 142, 280, 290); в тюрингенских «Пегауских анналах» середины XII в. (Пегау — монастырь неподалеку от современного Лейпцига) употреблена форма Rusceni («Ruscenorum rex»: Ann. Pegav., p. 241); и т. д. Но особенно интересна глосса в «Суммарии» некоего Генриха (либо из Вормса, либо из Лорша — возможно, лоршского аббата Генриха), вероятно, середины XII в. (Wegstein, 1985; после появления этой работы бытовавшие в литературе более ранние датировки — от 20-х гг. до конца XI в. [Hildebrandt, 1974, s. XIX–XXIV; idem, 1982, s. XI–XXIV; Wagner N., 1975, s. 118-125] — следует считать устаревшими): «Rosci — ruzin» или, в другой, сокращенной, редакции, «Rosci — ruza» (Summ. Heinr.-l, VIII, 1, p. 275; Summ. Heinr.-2, IV, 9, p. 72), т. e. Rosci рассматривается как латинская, a Ruzin (варианты по некоторым баварским спискам XII–XIII вв.: Ruzzin, Ruzen) или Ruza (в баварском списке XIII/XIV в. Rvzzi) (nominativus pluralis «слабой» и «сильной» основ) — как немецкая формы этнонима. Таким образом, нижненемецкая по происхождению форма за пределами нижненемецкого ареала начинает восприниматься как специфически латиноязычная, в отличие от «немецкоязычных» южно- и средненемецких форм с «z». Вокализм в Rosci выдает, видимо, влияние территориально близких французских аллографов типа Rossie.

Экспансию ср.-лат. Ruscia можно проследить и далеко за пределами Германии. Уже в 1075 г. эта форма использована в посланиях папы Григория VII (1073—1085) к киевскому князю-изгнаннику Изяславу Ярославичу и польскому князю Болеславу II (1058—1079) (Regist. Greg., №II, 73-74, р. 235-236; о сюжете см. главу XI); однажды, наряду с другими вариантами, этноним Ruscienses использован в «Вышеградском продолжении» середины XII в. «Чешской хроники» Козьмы Пражского (Canon. Wissegr. cont., а. 1260, р. 185); в донесении венгерского доминиканца Юлиана (30-е гг. XIII в.) в различных списках читается то Ruscia, то Ruzia (Epist. Jul., p. 166, 173); Rusciani находим в «Дижонских анналах св. Бенигна» XIII в. (Ann. s. Ben. Div., а. 1239, р. 49); Ruscia — в целом ряде грамот XIII в., вышедших из венгерской королевской канцелярии (Шушарин, 1961, с. 136, примеч. 29), а также в венгерском хроникальном своде XIV в., вобравшем в себя более ранние источники (Chron. Hung. s. XIV, cap. 80, 81, 111, 114, 115, p. 336, 337, 344, 377-378, 380, 381), хотя в них встречается и вариант Rut(h)enia (Шушарин, 1961, с. 137, примеч. 30; Chron. Hung. s. XIV, cap. 87, p. 344); и др.

Следует обратить внимание на характерное обстоятельство: в подавляющем большинстве перечисленных случаев формы с «sc» выступают только в качестве хоронима и лишь много реже — как этноним (Rusci или подобные); в некоторых памятниках хороним Ruscia находится в отношении взаимодополняемости с господствующим с XII в. в латиноязычной литературе вариантом этнонима «русь» — Rut(h)eni. Однако в памятниках нижненемецкого происхождения местные по происхождению формы с «sc» или «с» продолжают систематически употребляться и как этнонимы. См., например: Ruci в «Славянской хронике» Хельмольда из Бозау 60—70-х гг. XII в. (Helm. I, 1, р. 4), наряду с неоднократным Rucia (ibid. I, 1, 15, 86, р. 5-7, 30, 168) и прилагательным Rucenum («Rucenum таге» — «Русское море»: ibid. I, 1, р. 6) (такие написания Хельмольда интересны еще и тем, что представляют собой результат графической коррекции, поскольку все его сведения о Руси, за исключением одного, заимствованы из «Хроники» Адама Бременского, для которой, как мы помним, характерно написание имени «русь»/«Русь» с «z»); Rusci в «Магдебургских анналах» 1180-х гг. (Ann. Magd., а. 969, р. 149), причем показательно, что этой формой анналист заменяет обычное Rugi, которое наблюдается в других его сообщениях о епископе Руси Адальберте, буквально заимствованных из «Продолжения хроники Регинона» (см. об этом подробнее в главах V, VI).

Вообще, на случаи изменения графики имени «русь»/«Русь» при заимствовании известий из других источников в рамках нашей темы следует обратить особое внимание, так как нарушаемую иногда тенденцию средневековых авторов к буквальным повторам можно рассматривать как свидетельство об их собственном произношении. Так, составитель тех же «Магдебургских анналов», заимствуя сведения Титмара Мерзебургского о мученичестве Бруно Кверфуртского в 1009 г. «на пограничье» между Пруссией и Русью и о походе польского князя Болеслава I (992—1025) на Русь в 1013 г., оставляет написания Ruscia, Rucia своего источника без изменений (ibid., а. 1009, 1013, р. 164, 165); при использовании сведений «Кведлинбургских анналов» о польском походе на Русь в 1018 г. Rucia последних заменяется на Ruscia (ibid., а. 1018, р. 166), а в сообщении о бракосочетании императора Генриха IV (1056—1106) с Евпраксией Всеволодовной (см. главу XI), взятом из «Хроники» Фрутольфа, Rusci превращаются в Ruzi (ibid., а. 1089, р. 178), что особенно знаменательно, так как еще раз подтверждает сделанный нами выше вывод об аффрикативном произношении форм с «z» в древнесаксонском. Ту же картину наблюдаем и в сочинении саксонца Арнольда — так называемом «Саксонском анналисте», отличающемся обилием аккумулированных в нем разнообразных источников (Nass, 1996). Оставляя без изменений формы Ruzzia, Ruzia, почерпнутые вместе со сведениями из Адама Бременского и Козьмы Пражского (Ann. Saxo, а. 952, 967, 983, р. 608, 619, 631), а также формы Ruscia, Rusci, Rusceni во фрагментах из Титмара, «Хильдесхаймских анналов», «Книги Бруно о саксонской войне», Фрутольфа (ibid., а. 992, 1009, 1013, 1068, 1097, 1106, р. 637, 658, 665, 696, 730, 745), в некоторых других случаях Арнольд модифицирует графику. Романскую форму Russi из сообщения Фрутольфа о походе князя Игоря на Византию он исправляет на нижненемецкую Rusci («гех Ruscorum»: ibid., а. 938, р. 602), которая служит моделью и при исправлении испорченного в автографе Титмара чтения «rex rurorum» (Thietm. VIII, 31, р. 528, not. 1; Назаренко, 19936, с. 136, примеч. u); в распоряжении Арнольда была так называемая корвайская переработка Титмаровой «Хроники», но в ее единственном списке XIV в. в данном месте стоит «rex Ruscenorum», а не «rex Ruscorum», как в «Саксонском анналисте». Но в то же время в одном из парафразов на основе Титмара Арнольд пользуется не типичным для Титмара термином Rusci, Ruci, а вариантом с «z» — Ruzi («rex Ruzorum»: ibid., а. 992, p. 637), который неоднократно встречается и в оригинальных сообщениях «Саксонского анналиста» или таких, источник которых неизвестен (ibid., а. 1040, 1062, 1103, р. 684, 693, 737), наряду с вариантом Ruscia (ibid., а. 1039, 1082, р. 683, 721). Это опять-таки говорит о том, что для Арнольда формы с «с»/«sc» и «z» были взаимозаменяемы и, стало быть, произносились одинаково — с аффрикатой.

Такое заключение вполне согласуется с наблюдением, что и в других текстах нижненемецкого происхождения XII–XIII вв. эти формы употребляются вперемежку; см., кроме уже приведенных выше случаев: Rucia в «Деяниях магдебургских архиепископов» (середина XII в.) (Gesta archiep. Magdeb., cap. 10, p. 383), в грамоте 1165 г. кёльнского архиепископа Райнальда о введении городского права Зоста в вестфальском городе Медебахе («in Datia vel Rucia»: UB Westfal., №55, p. 74; в составе спаянного ассонансом клише, обозначавшего, очевидно, Балтику на всем ее протяжении «от Дании до Руси» — ср. аналогичные обороты: «inter Daciam et Russiam» [Albr. Tr. Font., p. 684], «Dascia et Russia» и «Dacia hec et Rusia» на карте Генриха Майнцского и Херефордской карте соответственно: Leqoc, 1990, р. 162-163; Чекин, 1999, с. 129, 155, §23; ср.: там же, с. 202), в «Славянской хронике» Арнольда Любекского (рубеж XII–XIII вв.) («rex Rucie de Plosceke»: Am. Lubec. V, 30, p. 217), наряду c Ruzia в «Перенесении мощей хильдесхаймского епископа Годехарда» (1130-е гг.) («peregrinantes de Ruzia»: Transl. Godeh., cap. 3, p. 647), в «Штаденских анналах» Альберта (50—60-е гг. XIII в.) (Ann. Stad., а. 1112, р. 319: дважды), который в равной мере пользуется и формой Rucia (ibid., а. 1093, 1144, 1240, р. 317, 326, 367), или Ruzen в «Саксонской всемирной хронике» XIII в. (Sachs. Weltchron., cap. 49, 121, 158, 188, 237, 363, 388, s. 105, 143, 163, 178, 199, 243, 254).

Несмотря на географически весьма широкое распространение варианта Rusci / Ruscia, он явно выказывает, тем не менее, свою ареальность, будучи представлен почти исключительно текстами из стран Центральной Европы (немецкими, венгерскими, чешскими) и лишь эпизодически — из романоязычной зоны. Для последней оказывается типичным другой вариант — Rus(s)i / Rus(s)ia. Его находим, например, в итальянских памятниках: в сочинениях 960-х гг. кремонского епископа Лиудпранда (трижды Rusi, однажды Russi: Liudpr. Antap. V, 15, р. 138; Legat., cap. 29, p. 190); в «Житии блаж. Ромуальда» знаменитого Петра Дамиани (1030-е гг.) («Russiana ecclesia», «ad regem Russorum»: Vita Romual., cap. 26, 27, p. 54, 58); в регесте «Dagome index» 1085/7 г. в несклоняемой форме Russe (дважды) (Dag. iud., p. 394-395; Щавелева, 1990, c. 28; здесь же, с. 24-26, и о характере этого довольно загадочного документа); в «Барийских анналах» конца XI в.: Russi (дважды) (Ann. Bar., а. 1027, 1041, р. 53, 54); в «Монтекассинской хронике» начала XII в. Льва Марсикана («apud Russiam»: Leo Mars., cap. 7, p. 640). Из французских источников назовем «Хронику» ангулемского клирика Адемара Шабаннского, относящуюся к 1030-м гг. (то, что ранее считалось интерполяциями XII в., является на самом деле последней редакцией самого Адемара: Werner, 1963, s. 297-326): дважды Russia (Adem. III, 37, р. 152-153, not. f); «Чудеса св. Бенедикта», написанные в интересующей нас части в конце XI — начале XII в. (Vidier, 1965, р. 212-214): «filia regis Russorum» (Mirac. s. Bened. VIII, 24, p. 314); «Хронику св. Петра Сансского» начала XI в. («terra Russie»: Clarius, р. 506); «Хронику» также начала XI столетия Сигеберта из Жамблу, который пишет Russi, в том числе и во фрагменте о походе князя Игоря на Византию, заимствованном из Лиудпранда (Sigeb. Gembl., а. 936, 1073, р. 347, 362); «Книгу о французских королях» Хуго из Флёри (после 1114 г.: Molinier, 2, р. 308, №2191): «regis Russorum» (Hug. reg. Franc., p. 388); «Хронику» середины XIII в. Альбрика из Труафонтэн: дважды Russi и семь раз Russia (Albr. Tr. Font., a. 274, 1141, 1203, 1205, 1221, 1227, 1232, 1234, p. 684, 834, 881, 885, 911, 921, 930, 935; в двух дублирующих друг друга сообщениях неизвестного происхождения Альбрик пишет Ruscia: ibid., а. 859, 921, р. 737, 756). Доминирует вариант Rus(s)i / Rus(s)ia и в текстах английских и англо-нормандских авторов, см. например: «Житие св. Фомы Бекета» конца XII в. — Russi (в одном из списков Rusci: Vita Thom. Cantuar., p. 7; Матузова, 1979, с. 46); свитки королевского казначейства того же времени, периода правления Генриха II (1154—1189) («Ysaac de Russia»: Roll of the pipe, 1180—1181, p. 134; 1181—1182, p. 143; Матузова, 1979, c. 49-50); продолжение «Деяний королей» Гервазия Кентерберийского XIII в. (Gerv. Cantuar. Gesta, а. 1240, р. 179; Матузова, 1979, с. 104); «Великую хронику» Матфея Парижского: «plebs Rusiae» (Matth. Paris., vol. 3, a. 1237, p. 460), но однажды и Ruscia (ibid., vol. 4, a. 1241, p. 93), причем во включенных в «Хронику» документах, определенно или вероятно не принадлежащих перу Матфея, употребляются, за одним исключением, только варианты Rutheni, Rusceni, Rus(s)cia (ibid., vol. 4, a. 1241, 1244, р. 113, 386-389; vol. 6, №48, 50, 51, p. 78, 81, 84; Матузова, 1979, c. 111, 114, 117, 124-126, 129, 133); анонимный (ирландский?) географический трактат второй половины XIII в. (Чекин, 1993, с. 213); «Бёртонские анналы» конца XIII в., в которых хороним Russia (четырежды) соседствует с этнонимом Rutheni (дважды) (Ann. Burt., а. 1245, р. 271-275; Матузова, 1979, с. 178-180); и др. Примеры из польских источников, где хороним Rus(s)ia выступает в паре с этнонимом Rut(h)eni, см. чуть ниже.

Варианты с «s» характерны также для французской эпической поэзии, которая с этой точки зрения была предметом двух обзоров (Lozinskij, 1929, р. 71-88, 253-269; Дробинский, 1948, с. 95-117); ограничимся поэтому только несколькими примерами. Одной из типичных форм является Rus(s)ie / Rous(s)ie: Geffr. Gaim., v. 4583 (1130-е гг.; чтения по различным спискам: Russie, Ruissie, хотя издатели предпочли в качестве главного явно испорченное Susie); Ipom., v. 150 («par Russie»: XII в.); Bueve Hant., v. 733 (так называемая первая континентальная редакция), v. 1565 (вторая ред.), v. 1443, 1446, 1472 (третья ред.), причем все редакции относятся к первой четверти XIII в. и везде употреблена форма Rousie / Roussie; и др. В то же время часто встречаются и формы с корневым о: Theb., v. 7316 (середина XII в.: «pres de Rossie», хотя в этом же памятнике находим и «dus de Roussie»: ibid., v. 5641); Guer. sainte, v. 1900, 2776 (Rossie: XIII в.); Octav., v. 33 (Roissie: конец XIII в.); и др. Эти последние Г. Лозинский рассматривает как возникшие под влиянием грекоязычных вариантов типа ῾Ρως, ῾Ρωσία в эпоху крестовых походов (Lozinskij, 1929, р. 267-268), с чем, очевидно, следует согласиться, особенно ввиду наличия таких форм как «de Ros et d’Esclavoz» (в некоторых списках «Песни о Роланде»: Chans. Rol., v. 3225) или «Roux et Perssanz» и т. п. (Folque Cand., app. III, v. 1503-1504, 2195 etc.).

Из сказанного делаем вывод: варианты с «s» доминируют вне немецкоязычного ареала и тех центральноевропейских территорий, которые находились под воздействием немецкой письменной культуры (Чехия, Венгрия); в отличие от последних, s служил здесь естественным субститутом слав. s / др.-русск. с. Геминация была местным явлением и объяснялась желанием избежать озвончения в интервокальной позиции, свойственного романским языкам. В результате влияния романской графики формы с «s» эпизодически встречаются и в немецких текстах, происходящих с территорий активного контакта с романской письменной традицией: ср., например, Russi у кёльнского схоластика первой четверти XIII в. Оливера (Oliv. Hist. Dam., cap. 69, p. 266). О. Прицак считает аллографы с «s(s)» по происхождению специфически рейнско-франкскими, возникшими якобы вследствие того, что «рипуарские территории по Рейну (Трир — Кёльн) не знали второго верхненемецкого передвижения согласных» и потому здесь не могли воспользоваться графемой «z»; в поддержку этой мысли автор почему-то ссылается на Rus(s)i Лиудпранда Кремонского (Pritsak, 1986, р. 55-57; Прицак, 1991, с. 122-123). Это предположение никак нельзя признать убедительным, причем не только потому, что оно совершенно не учитывает четкой территориальной дистрибуции немецкоязычных по происхождению форм с «z»/«(s)c» и романоязычных — с «s», но еще и по той причине, что оно покоится на недоразумениях. Территории, которые историк называет «рипуарско-франкскими», на самом деле принадлежали к разным диалектам — мозельско-франкскому (Трир) и рипуарскому (Кёльн), притом и первый, и второй были захвачены передвижением t→z, что делает рассуждения О. Прицака беспочвенными.

Помимо интернационализации ср.-лат. Ruscia, еще более характерной приметой XII–XIII вв. стало широкое распространение новой формы этнонима «русь» — Rut(h)eni, реже в качестве хоронима Rut(h)enia или эпизодически даже Rut(h)ia. Насколько удается установить, впервые такой вариант выступает в «Аугсбургских анналах» начала XII в. («rex Rutenorum»: Ann. Aug., а. 1089, р. 133), после чего он в течение короткого времени получает хождение в латиноязычной письменности практически всей Европы. Лишь десятилетием позже «Аугсбургских анналов» термин Rutheni уже последовательно проведен в «Хронике» первого польского историографа (впрочем, он был, по всей вероятности, французского происхождения: Щавелева, 1990, с. 33) Анонима Галла (Gall. I, 7, 10, 23, 29; II, 36, 38, 41; III, 4, р. 21-25, 28-29, 48-49, 51, 55, 107, 108-109, 111, 133; Щавелева, 1990, с. 43-48), в которой в качестве названия страны употребляется, однако, традиционный романский вариант Rusia (ibid. I, prooem., 7, 10, 19; II, 1, p. 6, 25, 28, 44, 64; Щавелева, 1990, с. 42, 44-46). Rut(h)eni находим также (помимо случаев, упомянутых ранее) в уже знакомом нам «Перенесении руки св. Стефана» 1140-х гг. («rex Rutenorum»: Ortl. Zwif., addit. 1, p. 124); в трактатах богослова середины XII в. Герхоха из Райхерсберга (монастырь на территории современной Австрии), причем в одном случае термин употреблен как adiectivum: «rex Rutenus» (Gerh. Invest, antichr. I, 17, p. 324; Gerh. Comment, psalm., ps. XLV, p. 493); в сочинениях знаменитого хрониста и историософа середины XII в. фрайзингенского епископа Оттона и его продолжателя Рахевина, где пять раз встречается этноним Rut(h)eni (однажды в дифтонгированной форме Reuteni, о которой выше) и однажды хороним Ruthenia (Ott. Fris. chron. VII, 21, p. 342; Ott. Fris. Gesta I, 26, 33; III, 1, 3, p. 174, 180, 192, 398, 400); в саксонских «Брауншвайгских анналах св. Эгидия» (до 1164 г.) (Ann. Brunsv., а. 1135, р. 13); в чешских памятниках середины—третьей четверти XII в. — «Вишеградском продолжении Козьмы Пражского» (Canon. Wissegr. cont., а. 1260, р. 184) и «Анналах» Винцентия Пражского (Vinc. Prag., а. 1141, 1148, 1149, р. 659, 663, 664) наряду с Rusia и, соответственно, Ruzia как названиями страны; в южнобаварском «Житии зальцбургского архиепископа Конрада» 1170-х гг. («marchia Ruthenorum»: Vita Chunr. Salisb., cap. 18, p. 74); в трактатах 1180-х гг. энциклопедиста Готфрида из Витербо (несмотря на cognomen, писатель был немцем по крови и работал при дворе императора Генриха VI [1190— 1197]), где однажды находим и хороним Rutenia (Gotifr. Viterb. Mem., p. 97, 99, 100; Panth. XV, 25; XXIII, 38, p. 142, 249); в «Деяниях венгров» Анонима (вероятно, рубеж XII–XIII вв.) (Gesta Hung., cap. 8-12, 15, р. 42-51, 56), который при этом именует Русь и Rutenia (один раз), и Ruscia (дважды) (ibid., cap. 7-8, р. 42; возможно, здесь имеет место попытка терминологически различить северо-восточную Владимиро-Суздальскую Русь и южную Киевскую, поскольку форма Ruscia оба раза употреблена в составе оборота «Ruscia, que Susudal vocatur»: Шушарин, 1961, с. 137, примеч. 30); в «Польской хронике» Винцентия Кадлубка, писавшего, по всей вероятности, в конце XII — первой четверти XIII в. (Kadl. II, 12, 14, 18; IV, 2, 19, 23, 24, р. 279-280, 286, 294, 379, 421, 433-434, 441; Щавелева, 1990, с. 86-88, 92, 95; в качестве хоронима Кадлубек употребляет термин Russia: ibid. II, 12,18; III, 20, 24; IV, 8, 14, 24, р. 279-280, 291, 351, 353, 357, 397, 407, 418, 437, 441; Щавелева, 1990, с. 86-90, 92, 94-97); в австрийской анналистике первой четверти XIII в. (Cont. Claustr. II, а. 1223, р. 624) и в австрийском актовом материале того же времени («Heinricus Rutenus»: UB Steierm., 1, №293, s. 393; Назаренко, 1984a, c. 98, №13); в «Донесении о Великой Венгрии» Рикарда (1237 г.), причем однажды также в адъективной форме Ruthenicum (Ric. Hung. Μ., p. 160-161; но Русь Рикард здесь же именует Rucia); в современной Рикарду уже упоминавшейся записке о монголах венгра Юлиана, который параллельно с хоронимом Ruscia пользуется этниконами Rutheni (трижды) и Ruceni (однажды) (Epist. Jul., p. 174); у саксонцев Арнольда Любекского (Am. Lubec. I, 9, р. 24) и Альберта в его «Штаденских анналах» (Ann. Stad., а. 1224, р. 358), причем в качестве хоронима оба автора, напомним, используют другую форму — Rucia или Ruzia; в также нижненемецком «Любекском таможенном уставе» 1220-х гг. (Lub. UB, №32, р. 38); в «Салонской истории» середины XIII в. далматинца Фомы Сплитского, в том числе и как название страны — Rutenia (Thom. Spalat., cap. 4, 33, 36, 37, p. 10, 122, 136, 169); мн. др.

Едва ли подлежит сомнению (несмотря на особое мнение О. Прицака, о котором специально ниже), что термин Rut(h)eni / Rut(h)enia применительно к руси/Руси относится к тому обширному классу «ученой» этно- и топонимии средневековья, которая заменяла реальные названия заимствованиями, как правило, из античной ономастической номенклатуры по принципу либо той же территориальной приуроченности, либо большей или меньшей созвучности. Это факт хорошо известный. В византийской литературной традиции такая тенденция была выражена очень сильно, в главных историографических жанрах будучи даже господствующей: русь именовалась «тавроскифами», венгры — «гуннами», болгары — «мисянами» и т. п. (Бибиков, 1981, с. 42-46); но и в литературе латинского средневековья она достаточно заметна (см., например: Liman, 1987, s. 407-420; Chekin, 1991, p. 289-339). Иногда автор прибегает к древним названиям с апологетической целью удревнить историю описываемого им народа: так, готы под пером готского историка VI в. Иордана становятся античными «гетами» (Getae) (Iord. Get., passim); у других писателей антикизация названий — следствие общей выспренности стиля. Поэтому полагаем, что термин Rut(h)eni по отношению к руси относится к тому же ряду, что «даки» (Daci) по отношению к данам, «тевтоны» (Theutoni) — к немцам, «свевы» (Suebi) — к шведам, «паннонцы» (Pannonii) — к венграм и т. п. В античных текстах Rut(h)eni было названием одного из южногалльских племен в районе нынешней Тулузы и встречается, например, в «Записках о галльской войне» Юлия Цезаря (Caes. bell. Gall. I, 45, 2) и «Естественной истории» Плиния (Plin. III, 37). Есть упоминания, которые прямо выдают античные корни этого этнонима как названия руси. В трактате «Императорские досуги» первой четверти XIII в. полигистора Гервазия Тильберийского, работавшего в южнофранцузском Арле, в контексте географического обзора Европы читаем: «Polonia in uno sui capite contingit Russiam, quae et Ruthenia, de qua Lucanus: Solvuntur flavi longa statione Rutheni» — «Польша одной из своих оконечностей граничит с Русью, которая [зовется] также Рутенией; о ней Лукан [пишет]: Вот и давнишний постой уходит от русых рутенов» (Gerv. Tilb. VII, р. 765; Матузова, 1979, с. 65; Лукан, с. 18).

Еще одним подтверждением происхождения термина Rut(h)eni из антикизирующей стилизации этнонимии может служить другой аналогичный термин, который ранее применительно к руси практически не был известен. В обнаруженном недавно (в 1980-е гг.) списке «Санкт-Галленского продолжения» «Хроники» Херманна из Райхенау (о его существовании было известно, но оно считалось утраченным) есть сообщение о браке ок. 1069/70 г. киевского князя Святослава Ярославича (1073—1076) с немкой Одой, в котором «король Руси» Святослав назван «rex Rittulorum» (Cont. Sangall., а. 1072, fol. 17v); тот же термин употреблен и по отношению к Всеволоду Ярославичу в известии о браке его дочери Евпраксии с императором Генрихом IV под 1089 г. (об обоих сюжетах см. главу XI). Рукопись представляет собой довольно позднюю ренессансную копию, и чтение Rittulorum явно испорчено; поскольку палеографически путаница «u» и «it» весьма вероятна, то не будет слишком смелым предположить, что в оригинале стояло именно «rex Rutulorum». Этноним Rutuli также почерпнут из античной традиции, где он неоднократно встречается как название одного из древнелатинских племен — например, в «Энеиде» Вергилия (Verg. Aen. I, 266; VII, 409; X, 108, 445) и у Тита Ливия (Liv. I, 2, 2, etc.). В таком случае перед нами крайне редкий (он встречается, насколько нам известно, еще лишь однажды — в одном французском источнике XII в. в сообщении о женитьбе французского короля Генриха I [1031—1060] на Анне Ярославне: Bouquet, 11, р. 384) латиноязычный вариант имени «русь» Rutuli, засвидетельствованный, что интересно, одновременно с самым ранним упоминанием варианта Rut(h)eni («Санкт-Галленское продолжение» было завершено вскоре после 1102 г.) и происходящий из того же региона — юго-запада Германии (исторической Швабии).

Ясно, что ассоциация ср.-лат. Rut(h)eni с русью была облегчена наличием среди латиноязычных вариантов имени «русь» форм типа Ruzeni, Rusceni, Rusciani, отражавших древне- и средневерхненемецкие формы с основообразующим суффиксом -(j)an. После того как в течение XII в. вариант Rut(h)eni стал ходовым, следовало бы ожидать, что из его столкновения с наиболее распространенными аллографами без -п- вроде Ruzi(a), Ruci(a), Rusci(a) возникнет гиперкорректное написание Rut(h)i / Rut(h)ia. И действительно, в одном из географических разделов энциклопедического труда Бартоломея Английского «О свойствах вещей» (середина XIII в.; автор жил и работал в Германии, в Магдебурге), находим пассаж о Руси: «О Рутии. Рутия или Рутена является провинцией Мезии» и т. д. (следует в принципе верное описание географического положения Руси, перегруженное, однако, «ученой» номенклатурой: «Готия» — Скандинавия, «Паннония» — Венгрия, «Галатия» — Галицкая земля; значение термина «Мезия» у Бартоломея неясно) («De Ruthia. Ruthia sive Ruthena, quae et Mesiae est provincia...»: Barth. Angl. XV, 131; ср. также Rutenea в качестве хоронима: ibid. XV, 64; Матузова, 1979, с. 74, 77). Обширная и неисследованная рукописная традиция сочинения Бартоломея и, как следствие, отсутствие его научно-критического издания давали бы известное право усомниться в аутентичности текста, изданного в 1492 г. А. Кобургером, если бы не наличие других упоминаний — Rutheia у итальянского автора первой половины XIII в. Рикарда из Сан-Джермано (Ric. de S. Germ., a. 1223, p. 110 [в составе сообщения о битве на Калке]), а также Ruthia в одном из списков уже цитированного выше «Донесения о Великой Венгрии» 1237 г. (Ric. Hung. Μ., р. 160).

Особо отметим уникальную форму Ruotheni в австрийском «Продолжении хроники Магна Райхерсбергского» XIII в. (Cont. Magni, а. 1276, р. 533); для нашей темы она интересна, во-первых, тем, что еще раз свидетельствует о включенности даже сугубо латиноязычных вариантов имени «русь» (таких, как Rut(h)eni) в историко-фонетические процессы соответствующих диалектов, поскольку дифтонгизация краткого u→uo была специфически баварской чертой (значительно реже фиксируемой в древнешвабском: Paul, 1953, s. 87, §113); во-вторых, становится ясно, что корневой гласный в ср.-лат. Rut(h)eni на верхненемецкой почве мог произноситься и как долгий (отсюда отмеченная выше форма Reuteni у Оттона Фрайзингенского), и как краткий — возможно, вследствие его безударной позиции.

* * *

Не без некоторых колебаний относим также к числу «ученой» этнонимии менее популярный, но все же достаточно выраженный другой вариант имени «русь» в латиноязычной литературе средневековья — Rugi. Первоначально это было название восточногерманского племени ругов, которые, обитая в начале н. э. на берегах Балтики, оказались затем захвачены миграцией готов на юг, в конце концов, к V в., на короткое время осели на Среднем Дунае, были побеждены римским полководцем Одоакром и депортированы им в Италию, где растворились среди местного населения (Rappoport, 1920, Sp. 1213—1223). По отношению к руси этот этникон впервые употребляется в «Раффельштеттенском таможенном уставе» 904/6 г., происходящем с территории восточнобаварского Подунавья (Telon. Raffel. V, р. 251; Назаренко, 19936, с. 64-65; об «Уставе» и сопряженной с ним проблематике см. главу III), а затем примерно одновременно в двух независимых друг от друга текстах 970-х гг.: в источнике (брачной грамоте?), связанном с женитьбой киевского князя Ярополка Святославича (972— 978) ок. 977/8 г. на дочери «знатнейшего графа Куно из Энингена» и отразившемся в 20-е гг. XII в. в родословии Вельфов («rex Rugorum»: Geneal. Welf., 1939, cap. 4, p. 76; Hist. Welf., 1939, cap. 6, p. 12; подробнее о самом сюжете и о его источниковедческой стороне см. в главе VII) и в «Продолжении хроники Регинона Прюмского», законченном после 973 г. магдебургским архиепископом Адальбертом, в части, касающейся миссии того же Адальберта на Русь в 961—962 гг. (Cont. Reg., а. 959, 961, 962, р. 169-170, 172; подробнее см. в главе V). Очевидно, благодаря Адальберту вариант Rugi сделался характерным для дипломатической и отчасти историографической традиции, связанной с магдебургской кафедрой; он употреблен в ставленой грамоте Адальберту императора Оттона I от 968 г. (DD Ott. I, №366), в заготовке подтвердительной грамоты прав Магдебурга ок. 995 г. (UB Magdeb., №130) и однажды в связи с Адальбертом в «Деяниях магдебургских архиепископов» (Gesta archiep. Magdeb., cap. 9, p. 381) (не говорим о тех случаях, которые объясняются текстуальными заимствованиями из «Продолжения Регинона» в позднейшие сочинения — «Саксонского анналиста», «Магдебургские анналы»). Наконец, два упоминания XI–XII вв. содержатся в англо-нормандской письменности: «в королевство ругов, которое мы правильнее называем Русью», отправляются в изгнание ок. 1017 г. сыновья англо-саксонского короля Эдмунда Железнобокого (1016) согласно «Законам Эдуарда Исповедника» (не позднее 1134 г.) («...ad regnum Rugorum, quod nos melius vocamus Russiam»: Liebermann, 1903, s. 664; Матузова, 1979, c. 58; о сюжете см. в главе X); автор «Истории норманнов» Гийом Жюмьежский (начало 70-х гг. XI в.), говоря о женитьбе французского короля Генриха I на Анне Ярославне ок. 1050 г., называет Ярослава Мудрого «rex Rugorum» (Wilh. Gemmet. VII, 28, р. 185).

Аутентичность информации о Руси в перечисленных источниках не подлежит сомнению; более того, в ряде случаев она основана на автопсии: составители «Раффельштеттенского устава» имели дело непосредственно с древнерусскими купцами в Баварской восточной марке, Адальберт лично побывал в Киеве и провел на Руси не менее полугода, свидетельство «Законов Эдуарда Исповедника» восходит, надо думать, к рассказу одного из изгнанных принцев — Эдуарда, вернувшегося в Англию в 1057 г. по приглашению своего дяди короля Эдуарда Исповедника (1042—1066). Все это создает известные трудности при истолковании термина Rugi применительно к руси как чисто литературного. В то же время не видно и никакой другой сколько-нибудь удовлетворительной интерпретации.

Ввиду того, что проблема является по сути историко-лингвистической, не вникаем в объяснения, игнорирующие эту сторону дела.[2] Из попыток осветить лингвистический аспект темы нам известны три, две из которых являются модификациями одной и той же идеи. В свое время К. Шиффманн, исходя из убеждения, что «руги» в «Раффельштеттенском уставе» — это чехи (о его несостоятельности см.: Назаренко, 19936, с. 89, коммент. 39, а также в главе III), предложил гипотезу, с помощью которой пытался даже объяснить происхождение «русской» топонимии на территории Баварской восточной марки: лат.-герм. Rug(i)i → герм. *Ruji, -j- которого на славянской почве дал якобы спирант (?), что при обратном заимствовании в немецкие диалекты и породило формы Ruzi, Riuzi, откуда, в свою очередь, возник, например, упомянутый выше гидроним Rûzische М ûhel (Schiffmann, 1922, s. 45-46). Несмотря на явную искусственность этого построения, оно было поддержано историком Л. Шмидтом (Schmidt L., 1941, s. 124) и, что удивительнее, лингвистом Э. Шварцем, который только несколько видоизменил схему К. Шиффманна: герм. Rugi → слав. *Rudzi → *Ryzi (где «z» обозначает звонкий дентальный спирант, как русск. з, возникший в ходе второй общеславянской палатализации), что в немецком дало с.-в.-н. Ruzen — видимо, вследствие выравнивания по д.-в.-н./с.-в.-н. Ruzen «русские» (Schwarz, 1923, s. 10-11). Эта гипотеза крайне сомнительна во всех своих компонентах. Странная субституция герм. j через слав. z ничем не подтверждена; корневой -u- в герм. Rug(i)i был, как известно, этимологически кратким (Kaufmann, 1968, Sp. 1283, Art. «RUG-»), следовательно, при заимствовании в славянский этот этноним должен был бы дать не *Ru(d)zi → *Ryzi, a *Rъzi, что делает вторичное народноэтимологическое сближение с этнонимом Rûzen маловероятным; наконец, главное: сосредоточившись на «ругах» «Раффельштеттенского устава» и «русской» топонимии на востоке Баварии, гипотеза К. Шиффманна — Э. Шварца даже не претендует на объяснение всех остальных случаев применения термина Rugi к руси. Все это дает полные основания отложить ее ad acta.

Аналогичная догадка была высказана X. Ловмяньским, который полагал, что отождествление балтийских (славянских) ругов и среднеднепровской руси возникло в среде восточноевропейских норманнов (варягов), хорошо знакомых со славянами на острове Рюген, и было облегчено фонетически близкой самоназванию руси формой *рузи, которую должен был принять этноним Rugi в древнерусском языке (Ловмяньский, 1971, с. 43-52; Lowmianski, 5, s. 148). Однако и такое объяснение представляется слишком искусственным: название «руги» проникает в древнерусский из языка варягов, которые при отождествлении руси и ругов пользуются, тем не менее, не привычной скандинавской, а древнерусской формой этнонима, хотя выступая в роли информантов для своих западноевропейских контрагентов (того же епископа Адальберта), снова возвращаются к исходному германоязычному варианту Rugi, Кроме того, повторяем, лат.-герм. Rug(i)- в восточнославянском должно было бы дать *Ръз-, а вовсе не *Руз-.

О. Прицак видит в форме Rugi специфически рипуарско-франкское преломление форм на Rūt-, отразившихся впоследствии в варианте Ruteni (Pritsak, 1986, р. 57-60; Прицак, 1991, с. 123-126). Эта гипотеза является органической составной частью общей концепции историка о происхождении Руси, ядром которой (концепции) служит представление о некоей раннесредневековой фризско-южногалльской(!) международной торговой корпорации, своей деятельностью охватывавшей всю Европу от Северного моря и Южной Франции (где, как мы помним, во времена Цезаря засвидетельствовано племя Ruten’oв, от названия которых происходит современный топоним Rodez) до Днепра и Волги. О степени основательности концепции в целом не говорим (см. ее критику: Schramm G., 1983, s. 210-228; Мельникова, 1984, с. 201-209), хотя она, естественно, непосредственным образом сказывается на самом направлении лингвистического поиска; гипотеза о среднерейнском происхождении формы Rugi применительно к руси вызывает сомнения по чисто конкретным источниковедческим и лингвистическим соображениям, так как соткана из слишком большого числа сугубо умозрительных или просто безосновательных допущений pro domo sua. В самом деле, искомая форма Rugi возникла, по О. Прицаку, в ходе рипуарской гуттурализации (которую автор для этого удревняет до IX в.) из нигде не зафиксированной рипуарской формы *Rūdi, произошедшей, в свою очередь, из также нигде не зафиксированного раннесредневекового галло-романского этникона *Rūti. Непонятно, почему историк считает форму Rugi собственно рипуарской, придавая решающее значение ее употреблению Адальбертом, автором «Продолжения хроники Регинона» (который действительно был, судя по всему, лотарингского происхождения), — ведь она фиксируется на всем пространстве южнонемецких диалектов от швабского («Генеалогия Вельфов») до восточнобаварского («Раффельштеттенский устав»), причем в последнем упомянута более чем на полвека раньше, нежели у Адальберта. Откуда у автора уверенность в том, что составитель «Генеалогии Вельфов» и Гийом Жюмьежский в своих сообщениях о Руси «пользовались лотарингскими материалами» (Pritsak, 1986, р. 59)? Довершает дело неизбежное следствие гипотезы О. Прицака: термин Rugi в качестве названия руси оказывается оторванным от реального этнонима герм. Rugi как случайный омоним последнего.

* * *

Результаты проведенного анализа можно суммировать в следующих тезисах.

Древнейшие упоминания имени «русь»/«Русь» в западноевропейских источниках относятся к IX — началу X в. и содержатся в южнонемецких памятниках — за исключением Rhos «Вертинских анналов» (839 г.), которое с филологической точки зрения не представляет интереса, так как является транслитерацией греч. ῾Ρως. Имя оформлено по двум типичным для древневерхненемецкой этнонимии моделям с суффиксами -âri и -(j)an: д.-в.-н. *Rûzâra и *Rûz(e)on.

В текстах IX–XI вв. немецкого происхождения, главным образом латиноязычных, различаются аллографы с «z» (Ruzi и т. п.) и «с» (Ruci, Rusci). Первые характерны для памятников с территории верхне- и средненемецких диалектов, последние — для текстов с нижненемецких земель. Ввиду специфически верхненемецкого происхождения графемы «z» это заставляет усматривать в вариантах с «z» оформленный латинской флексией живой древневерхненемецкий этноним, в котором д.-в.-н. z (в его спирантном варианте) выступал обычным субститутом слав. s. Вполне возможно, что аллографы с «z» стали исходными для появившихся заметно позже саксонских вариантов типа Ruc-: в древнесаксонском, который не был захвачен верхненемецким передвижением согласных и не располагал соответствующим спирантом, д.-в.-н. Rûz- должно было произноситься с аффрикатой, что в латинском графическом оформлении естественно давало Ruc-.

Господство в средневерхненемецкий период (XII–XIII вв.) форм с умлаутом корневого гласного и их дифтонгированных продолжений Riuzen → Reuzen свидетельствует о том, что для древневерхненемецкого был типичен вариант этнонима с основообразующим -jan. Так как -j- в этой позиции в юго-восточных немецких диалектах (древнебаварском), ранее других познакомившихся с этнонимом «русь», исчез довольно рано (он перестал фиксироваться на письме уже в начале IX в.), приходится заключить, что заимствование имени «русь» в древнебаварский произошло никак не позднее начала — первой половины IX в. Судя по единичности примеров дифтонгизации Rûzen → Rauzen, варианты с основообразующим -on (без -j-) были редкостью, а варианты с «сильной» основой на -о вообще являли собой исключение.

Наличие уже в древнейших упоминаниях Rûzâra- (863 г.) и Ruzzi (вторая половина IX в.) долгого -u- в основе говорит о том, что оригиналом заимствования послужила славянская форма этнонима — др.-русск. русь с вост.-слав. ū2, а не ее гипотетический скандинавоязчный прототип *rōþs-. Это значит, что уже в первой половине IX в. носители этнонима «русь», кем бы они ни были этнически, пользовались славяноязычным самоназванием.

Для латинских источников из романоязычных областей, Англии и Польши оказываются типичны варианты имени «русь»/«Русь» с «s»: лат. Rus(s)i / Rus(s)ia, ст.-франц. Ros(s)ie, Rus(s)ie и т.п. Это косвенным образом еще раз подтверждает древневерхненемецкое происхождение форм с «z». Показательно, что наблюдающаяся с XII в. заметная экспансия варианта лат. Rusci(a) за пределы нижненемецкого практически не коснулась исконного ареала форм с «s», а прослеживается только в немецкоязычных землях и в письменных традициях, находившихся под немецким влиянием (чешской, венгерской).

В самом начале XII в. возникает и быстро приобретает широкое общеевропейское хождение «ученый» вариант этнонима, заимствованный из античной номенклатуры, — лат. Rut(h)eni; возникший одновременно аналогичный вариант Rutuli распространения не получил. Во многих памятниках этноним Rut(h)eni вступает в отношение взаимной комплиментарности с хоронимом Ruscia. Попытки усмотреть в формах на Rut- следы реальных архаических праформ этонима «русь» пока были неудачны и скорее всего бесперспективны.

Возможно, к числу «ученой» этнонимии следует отнести и вариант Rugi, встречающийся в ряде памятников X–XI вв. Вместе с тем, практически все случаи его употребления так или иначе связаны с автопсией, что существенно подрывает предположение о книжном характере термина Rugi применительно к руси. Вопрос продолжает оставаться открытым.