Среди чудес, которые агиографическая традиция западной церкви приписывает святому великомученику Пантелеимону Никомидийскому, пострадавшему при императоре Диоклетиане в 303 г. (BHL, 2, №6430-6447), есть одно, по содержанию имеющее прямое отношение к Древней Руси, но до самого последнего времени остававшееся вне поля зрения отечественной науки. Главными действующими лицами его являются князь Мстислав Владимирович (ум. в 1132 г.), старший сын киевского князя Владимира Всеволодовича Мономаха (1113—1125), и его мать Гида, дочь последнего англосаксонского короля Харальда (январь-октябрь 1066 г.), павшего в схватке с нормандцами Вильгельма Завоевателя (1066—1087) в битве при Гастингсе в 1066 г. Текст дошел до нас в двух списках в составе двух различных сборников сложного содержания; оба происходят из монастыря св. Пантелеимона в Кёльне, основанного кёльнским архиепископом Бруно, младшим братом германского императора Оттона I (936—973), между 955 и 965 гг. (Hauck А., 3, s. 1026; о начальной истории монастыря см.: Wisplinghoff, 1982, s. 38-57). Первый из них, так называемая «Книга св. Пантелеимона» («Liber Bibliothecae s. Pantaleonis»), датируется XII–XIII вв., хранился в Главном государственном архиве (Hauptstaatsarchiv) в Дюссельдорфе и погиб во время Второй мировой войны (описание сборника см.: Oediger, 1972, s. 277-279, №GV2); та часть рукописи, которая посвящена посмертным чудесам св. Пантелеимона (fol. 34-50; BHL, 2, №6445), давно издана болландистами (AS, Iulii t. 6, col. 421-425). Другой относится ко второй половине XII в. и находится в Историческом архиве в Кёльне (Historisches Archiv Köln, cod. Wallraf. 320; BHL, Nov. suppl., №6444b; McCormick, 1, XII V.PA.A, p. 135; Haacke, 1960, s. 415, Anm. 18). В нем описание чуда о Мстиславе Владимировиче является частью проповеди в день св. Пантелеимона, автором которой назван Руперт, известный церковный писатель первой половины XII в., настоятель монастыря в Дойце (Deutz) близ Кёльна в 1119/21—1129/31 гг.:[53] «Sermo domni Ruberti abbatis de eodem precioso martyre Pantaleone» (начало: «Scimus, inquit Apostolus...»). Эта проповедь была впервые издана М. Кунсом (Coens, 1937, р. 264-267); чудо о Мстиславе по той же рукописи (fol. 138v-139г) недавно издано также нами (Назаренко, 1993а, с. 78). В связи с атрибуцией текста Руперту из Дойца его широкая датировка XI–XIII вв., приведенная в справочнике архиеп. Сергия (Спасского) (2/2, с. 286), подлежит исправлению. Оба списка практически тождественны, хотя по ряду деталей список из Исторического архива в Кёльне (К) выглядит более первичным и исправным. Его мы и кладем в основу нашего издания и перевода, указывая отличия Дюссельдорфского списка (D) в подстрочных примечаниях; разночтения, сводящиеся к чисто орфографическим отличиям, не учитываются.

«(Fol. 138v) Signorum sive miraculorum opifex omnipotens deus rarius quidem nostris temporibus signa virtutesque per sanctos suos operatur, quia videlicet nos frigidi celestia minus curantes maiorem quam patres nostri vel apostoli martyresque sancti de terrenis consolationem habemus. Siquidem et ante nos hinc veraciter dictum est, quia ecclesia persecutionibus crevit, martyriis coronata est. Postquam autem ad XPianos principes venit, potentia quidem et divitiis maior, sed virtutibus minor effecta est. Veruntamen sunt quedam nostra etate per hunc beatissimum martyrem misericorditer secundum nomen eius quod est Pantaeleymon inpensa, non dubiis auctoribus noticie nostre tradita, que ad laudem domini presenti sermone vivaci memorie commendare non pigeat.

Aroldus rex gentis Russorum (a), qui dum hoc scribimus adhuc superstes est, urso (b) in se insiliente preventus scisso ventre et usque ad terram profusis vitalibus pene exanimis sic iacebat, ut spes vivendi nulla superesset. Paululum quippe dum esset intra silvarum lustra qua nescio pro causa secesserat a comitibus atque ita urso, ut iam dictum est, insiliente, cum nec arma presentia (c) haberet, nec solatio quisquam adesset, bestiali ferocitate preventus atque discissus est. Ad clamorem eius (d) quispiam accurrit et bestia quidem perempta, sed regi nimium tarde subventum est. Delatus ergo inter manus eiulantium lectulo inponitur, nichil aliud nisi ut extremum exalaret spiritum cunctis exspectantibus. Universis deinde ob quietudinem exclusis sola mater lectulo assidebat mente concissa, quia videlicet eiusmodi filii sui scissuras integra mente (e) videre non poterat. Interea dum per dies aliquot desperata salute eius (f) finis exspectaretur, cum saucius ille neque videret neque audiret, quid circa se ageretur, cunctis pene sepultis corporis sensibus, ecce astitit ei (g) adolescens scitus visu dulcis et vultu serenus, qui et (fol. 139r) medicum se profitebatur. Nomen quoque suum edicit (h), sese Pantaleonem (i) nuncupari, domum etiam Colonie esse sibi satis familiarem innotuit (k). Causam deinde subiungit cur advenisset: “Tue, inquit (l), sanitatis gratia nunc adveni. Sanaberis et hodie sanitas corpori tuo prope est. Dolor et mors medicante me procul aberit”. Porro mater, que assidens quasi mortis excubias tristes agebat (m), hoc a filio rege dudum postulare ceperat, quatinus cum pace et amore eius Iherosolimam sibi proficisci liceret. Cum (n) ergo is, qui pene mortuus iacebat, visum huiusmodi colloquium (o) accepisset, repente oculi patefacti sunt, memoria rediit, motus lingue et vox faucibus adhesit (p), matremque agnoscens visa retulit, que dicta sibi fuerant enarravit. At illa (q) iam dudum Pantaleonis et nomen et meritum agnoverat et eius, que in honore illius (r) Colonie XPo servit, sancte congregations soror ut esset, liberaliter promeruerat. Cum igitur hec audisset, revixit spiritus eius et loquente filio mater suscitata est et erumpens in vocem lacrimansque (s) pre gaudio: “Ille, inquit, Pantaleon, quem vidisti, fili (t), dominus meus est. Ergo et ego Iherosolimam te non obsistente proficiscar, et ecce salus tibi a domino cum tali patrono reddita (u) in proximo est”. Quid plura? (v) Eadem die iuvenis quidam adest medicine artem profitens per omnia similis illi, quem in visione rex ille viderat, et adhibita cura mortuo sive desperato vita rediit. Et mater fidelis peregrinationis votum gaudens adinplevit».

(a) D gentis Russorum rex (b) К далее в начале следующей строки пропуск в 5-6 знаков (с) D добавлено tunc (d) D добавлено velociter (е) D scissuras filii sui mente integra (f) D опущено eius (g) D illi (h) D edidit (i) D Pantaleonem sese (k) D sibi esse satis familiariter innotescit (l) D inquens (m) D exhibebat (n) D Dum (o) D eiusmodi colloquiumque (p) D accessit (q) D At mater Gida nomine (r) D eius (s) D lacrimasque (t) D о fili (u) D Et ecce salus tibi a domino cum tali patrono reddita, ergo ut ego Ierosolymam te non obsistente proficiscar (v) D Quid multa?

«Всемогущий Господь, творец знамений и чудес, в наши дни реже совершает знамения и подвиги через своих святых, ибо мы охладели и меньше печемся о небесном, больше, чем отцы наши, а также апостолы или мученики, находя утешение в земном. Поэтому и до нас уже справедливо говорилось, что церковь гонениями взросла и мучениками венчалась; когда же государи стали христианами, она, хотя и умножила свою власть и богатства, но подвигами оскудела. И все же через блаженнейшего сего мученика милосердно, в согласии с именем его “Пантелеимон” (в переводе с греческого оно обозначает «всемилостивый» ← греч. ελεήμων «милосердный». — А. Н.) некоторые чудеса совершаются и в наше время, причем сведения [о них] получены нами отнюдь не от каких-либо сомнительных авторов; сделаем же их, во славу Божию, в этой нашей проповеди достоянием живой памяти.

Арольд, король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились наземь и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников (употребленный в оригинале термин comes имел как нейтральное значение «спутник», так и специальное — «граф», т. е. представитель знати, вышедшей из дружины короля; поэтому не исключено, что таким образом передан древнерусский термин «боярин». — А. Н.), он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеимон, добавив, что любимый дом его (а) находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, [к нему] вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же (б) и имя, и заслуги Пантелеимона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеимон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник” (в). И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем видении, и предложил лечение; применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества».

(a) D любезно добавив, что дом его (б) D Матери же его, по имени Гида (в) D И вот Господь вернет тебе вскоре здоровье благодаря такому заступнику, с тем чтобы и я могла отправиться в Иерусалим, ибо ты не станешь [теперь этому] препятствовать (эта фраза образована путем грамматически не вполне удачной перестановки слов первоначального текста Руперта)

Идентификация обоих названных в источнике лиц не вызывает сомнений. Первой женой Владимира Мономаха, как уже сказано, в самом деле была англо-саксонская принцесса Гида Харальдовна. Помимо скандинавских саг (Джаксон, 1991, с. 160, 163), об этом сообщает датский хронист Саксон Грамматик (ум. ок. 1220 г.), замечая, что брак был заключен при посредничестве датского короля Свена Эстридсена (1047—1075/6) (Saxo, cap. XI, 6, 3, p. 308), а значит, до смерти последнего, что согласуется с датой рождения Мстислава — 1076 г. (подробнее о браке Владимира Всеволодовича и Гиды см. главу XI, где обоснована его датировка ок. 1073 г.). Сын Мономаха и Гиды, Мстислав Владимирович, помимо русского княжеского имени, носил еще и имя в честь своего деда по матери — Харальд, под которым он по преимуществу и был известен в странах латинской Европы. В том, что Харальдом саги именуют именно Мстислава, а не кого-то другого из Владимировичей, убеждает сопоставление древнерусских и скандинавских источников (генеалогических экскурсов о датских королях в составе известных саговых сборников «Красивая кожа», «Сага о Кнютлингах» и др.), называющих Христиной, с одной стороны, жену Мстислава Владимировича (НПЛ, с. 21, 205: «Мьстиславляя Хрьстина»; о двух фрагментарных печатях из Новгорода с легендой Η АГIΑ ΧΡΙΣΤΗΝА, «святая Христина», атрибутируемых супруге Мстислава, см.: Янин, 1970а, №39, с. 33), а с другой — жену Харальда, сына «конунга Вальдимара и Гюды» (Джаксон, 1991, с. 160-161, 163; имеется в виду Христина, дочь шведского короля Инге Стейнкельсона [1080—1112]. Эти ясные данные следует предпочесть сообщению «Генеалогии датских королей» аббата Вильгельма (конец XII в.), который считает мужем Христины «могущественнейшего русского короля» Изяслава (Wilh. Geneal., p. 182-183: король ободритов Кнут Лавард был женат на Ингеборг, дочери «Izizlaui, potentissimi Ruthenorum regis, et Christinae reginae»; в другом списке — Iuzillani [!]). Ранее, судя по второму из приведенных чтений, мы сочли это место испорченным (Назаренко, 1993а, с. 66, 74, примеч. 13); в самом деле, «правильное» чтение Izizlauus содержится в копии, изготовленной известным антикваром Арне Магнуссоном в первой четверти XVIII в. с рукописи, погибшей затем в пожаре 1728 г., и вполне могло быть результатом «исправления» непонятного имени ученым копиистом. Однако ситуация оказалась сложнее, поскольку аналогичная информация имеется еще и в послании того же аббата Вильгельма к лундскому архиепископу от 1194/5 г., где «могущественнейший король Руси», зять Инге, снова назван Rizlavus (SRD, 6, р. 42; указано Т. Н. Джаксон), что может быть истолковано только как палеографически понятное ошибочное прочтение исходного Izizlavus. Не спутал ли Вильгельм Мстислава с его не менее знаменитым сыном — киевским князем Изяславом Мстиславичем (1146—1154, с перерывами)? Так или иначе, причина ошибки норвежского аббата конца XII в. составляет особую исследовательскую проблему, постороннюю для нашего исследования, ибо ее результат ни в коем случае не сможет опровергнуть ясного свидетельства «Новгородской Первой летописи».

Поскольку Мстислав-Харальд назван «королем ... Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем», М. Кунс датировал проповедь Руперта периодом киевского княжения Мстислава Великого, т. е. между 1125 и 1132 гг. (Coens, 1937, р. 247). С таким выводом, который успел попасть в справочную литературу (McCormick, 1, р. 135), нельзя согласиться. Дело в том, что латиноязычные авторы X–XIII вв. употребляли термин rex по отношению как к киевским сениорам, так и к прочим древнерусским князьям, которые бывали им известны (Soloviev, 1966, р. 143-173); например, только что упомянутый аббат Вильгельм, говоря о Софии, русской супруге датского короля Вальдемара I (1157—1182), замечает: «Упомянутая королева София была дочерью короля Руси, а там много королей ... Братья же королевы Софии ... со славою держат бразды правления королевством и до сего дня» (Wilh. Geneal., p. 183: «Praedicta autem Sophia regina filia fuit Ruthenorum regis. Nam plures ibi reges sunt... Et fratres vero Sophiae reginae ... in Russia usque hodie regni gubemacula gloriose amministrant»). Отцом Софьи считают то Владимира Всеволодовича, сына новгородского князя Всеволода Мстиславича (Баумгартен, 1931, с. 95-104; Пашуто, 1968, с. 421, генеалогич. табл. 2, №17), то минского князя Володаря Глебовича (Gallen, 1976, s. 273-288); последняя точка зрения выглядит более вероятной (см. также главу XII) — между прочим, в связи еще и с тем, что у Владимира Всеволодовича не было сыновей (братьев Софьи), равно как не было их, помимо Владимира, и у Всеволода Мстиславича. Следовательно, Вильгельм именовал «королями», видимо, представителей полоцкой линии древнерусских князей. Тем самым титул «rex gentis Russorum», вообще говоря, был вполне приложим к Мстиславу и тогда, когда он княжил в Новгороде в 1091—1095 (обоснование такой датировки первого княжения Мстислава см. в главе XI) и 1096—1117 гг., и тогда, когда в 1095—1096 гг. сидел в Ростове, и тогда, когда в качестве наследника киевского стола перебрался ближе к отцу на белгородское или переяславское княжение (НПЛ, с. 20, 161, 204, 470; ПСРЛ, 2, стб. 284; 1, стб. 301).

Никаких оснований для уточнения датировки проповеди не найти и в фактах биографии самого Руперта, который, насколько известно, не покидал окрестностей Кёльна всю вторую половину жизни. В рукописи его проповедь имеет заголовок «Слово господина Руперта, аббата (разрядка наша. — А. Н.) о вышереченном драгоценном мученике Пантелеимоне» (см. выше). Однако ввиду того, что мы имеем дело не с оригиналом, а со списком, изготовленным несколько десятилетий спустя после написания «Слова», придавать решающее значение указанию заголовка на аббатство Руперта вряд ли стоит. Этот заголовок мог быть добавлен или отредактирован позднейшим кёльнским переписчиком, в памяти которого Руперт, естественно, остался в своем последнем качестве — настоятеля одного из пригородных монастырей. Итак, «Слово» могло быть заказано Руперту и до 1119/21 г. (в это время он стал аббатом в Дойце), в пору его пребывания в монастыре в Зигбурге, когда слава его как писателя и проповедника была уже велика. И все же, как нам кажется, текст содержит некоторые данные, позволяющие уточнить хронологическое приурочение «Слова».

«Чудо св. Пантелеимона о Мстиславе-Харальде» — не единственное, описанное у Руперта. Ему предшествует другое, связанное с довольно известной достопримечательностью Константинополя — «прозрачным сосудом ... разных цветов, а именно белого и алого, вернее же сказать, [наполненным] отчасти белым млеком, отчасти алой кровью» (Coens, 1937, р. 262: «ampulla perlucida... discolor, id est candidus et rubicundus, et ut manifestius dictum sit, partim candidum lac, partim rubicundus sanguis»). Имеются в виду те самые «млеко и кровь» св. Пантелеимона, которые, по житийному преданию, источались из ран мученика (см., например, «Менологий императора Василия II» [ок. 985 г.: αιμα και γάλα [PG, 117, col. 561C]); соответствующая реликвия не раз упоминается и в других описаниях святынь Царьграда, в том числе и древнерусских. Так, в анонимном английском описании XII в. читаем: «В святой же Софии ... кровь и млеко святого мученика Пантелеимона. А заключены они в большом стеклянном сосуде, оправленном в золото, и до сего дня они в [этом] сосуде не застыли, в котором млеко сверху, а кровь снизу; когда же настает праздник св. Пантелеимона, они меняются местами» и проч. (Mercati, 1936, р. 140-141: «In Sancta autem Sophia ... sanguis et lac sancti Pantaleonis martiris. Sunt autem in vasculo magno de cristallo cooperta auro, et sunt usque in hodiernum diem molle[s] in vasculo, quo est sursum lac et suptus sanguis, et quando est festivitas sancti Pantaleonis martiris, mutantur ad invicem»). Новгородец Добрыня Ядрейкович (будущий новгородский архиепископ Антоний) в своей «Книге паломник», написанной накануне 1204 г., не преминул отметить, что в св. Софии, «в олтари», «кровь и млеко святаго Пантелеимона во единой вети (очевидно, имеется в виду та самая золотая оправа, о которой говорится в английском источнике. — А. Н.), не смятшися, и глава его» (Лопарев, 1899, с. 2, 42, 72; Белоброва, 1977, с. 228); с этой «главой» мы еще столкнемся ниже.[54] Как и неизвестный автор процитированного английского текста, Руперт тоже отмечает необычное свойство упомянутого сосуда: белая и алая составляющие его ежегодно меняются местами, не смешиваясь при этом. Последующий текст даем в дословном переводе: «На нашей памяти только однажды такая перемена мест не состоялась, так что кровь не опустилась в свою очередь вниз, а осталась сверху в течение всего следующего года, как была и в предыдущем, — это произошло в правление императора Михаила, недавно умершего. А был тот год весь кровавый от крови, [пролитой] в битвах, когда христиане той империи сражались против язычников, которых мы, латиняне, в просторечии называем печенегами, хотя большинство полагает, что в древности их обыкновенно именовали массагетами. В конце концов произошла такая резня, что, с помощью Христовой, из них не осталось почти никого, кто участвовал в сражении, и погибло невероятное множество» (Coens, 1937, р. 262: «Semel tantum nostra memoria, regnante Michaele imperatore, qui nuper decessit, cessasse perhibetur descensionis haec alternacio, ut vice sua non descenderet sanguis, sed permaneret superior anno toto sequente, ut fuerat anno praecedente. Fuit autem idem annus totus praeliorum sanguine cruentus, Christianis eiusdem imperii contra paganos dimicantibus, quos vulgo nos Latini Pincenates dicimus, antiquo autem nomine Massagetas dici solitos plerique suspicantur. Tanta denique caedes extitit, ut de illis, Christo suis auxiliante, fere nullus qui in certamen venisset superfuerit, cosumptaque est multitudo incredibilis»).

Упоминание «императора Михаила» — явный анахронизм. Михаил VIII Палеолог правил в 1259—1282 гг., а Михаил VII Дука (1071—1078) был свергнут Никифором III Вотаниатом (1078—1081) в апреле 1078 г., и никакие события в его правление не могли происходить «на памяти» Руперта, родившегося ок. 1076 г. Столкновения с печенегами во Фракии были постоянными со времени Михаила VII, однако два катастрофических поражения, в результате которых печенеги были уничтожены как политическая сила, имели место значительно позднее: в 1091 г. при Алексее I Комнине (1081—1118) и в 1122 г. при его преемнике Иоанне II (1118—1143) (Анна Комн., с. 228-239, особенно 237; см. также: Diaconu, 1970; Бибиков, 1981, с. 98-112). Какое из этих двух поражений мог иметь в виду Руперт, а вернее, его информанты-паломники? Скорее всего — битву 29 апреля 1091 г., так как именно Алексея I, скончавшегося 15 августа 1118 г., и только его, Руперт имел право назвать «недавно умершим»; Иоанн II Комнин умер уже после смерти самого Руперта. Приходится думать, что Руперт (или источник его сведений) по какой-то причине спутал Михаила VII с Алексеем I. Если так, то указание на «недавнюю» кончину императора — победителя печенегов может служить основанием для датировки «Слова о св. Пантелеимоне» примерно началом 1120-х годов. Как раз в это время, в 1121—1123 гг., аббатом кёльнского монастыря св. Пантелеимона был близкий друг Руперта Рудольф из Синт-Трейдена (Сен-Тронда) близ Льежа, который и мог пригласить его произнести торжественную проповедь в честь патрона своей обители. О приглашении со стороны аббата св. Пантелеимона (не названного, правда, по имени) упоминает и сам Руперт (Coens, 1937, р. 261).

Сложнее датировать описанный в источнике эпизод с Мстиславом Владимировичем. Прежде всего встает вопрос о степени достоверности самого сюжета: есть ли основания полагать, что роковая для князя охота и последующее его исцеление, отнесенное на счет чудесного вмешательства св. Пантелеймона, действительно имели место? Ответить на этот вопрос утвердительно позволяют следующие соображения.

Изяслав, один из сыновей Мстислава и шведки Христины, носил уникальное в княжеской среде крещальное имя «Пантелеимон». Об этом можно судить по двум обстоятельствам: в Новгороде Изяслав основал монастырь в честь св. Пантелеимона (о чем еще будет речь ниже); кроме того, на шлеме этого князя был изображен «Пантелеимон злат» (ПСРЛ, 2, стб. 439), который уместен здесь только в качестве патронального святого. Поэтому именно Изяславу Мстиславичу атрибутируются княжеские печати с изображениями свв. Пантелеимона и Феодора (имя «Феодор» получил в крещении отец Изяслава Мстислав Владимирович) (Янин, 1970а, №214-215, с. 103-104, 208, 267, 310; Янин—Гайдуков, №214а-215а, с. 50, 142-143, 269, 354). Значение этого факта не следует недооценивать. Княжеский ономастикон был ограничен довольно узким кругом династических имен, как собственно княжеских, так и христианских. Эти последние далеко не всегда известны, но в тех случаях, когда они поддаются установлению, можно даже заметить тенденцию к закреплению за тем или иным княжеским именем вполне определенного крещального имени. Владимир Мономах в крещении был наречен Василием (ПСРЛ, 1, стб. 240), т. е. так же, как его прадед — креститель Руси Владимир-Василий Святославич (978—1015). Святослав Ярославич, сын Ярослава Владимировича Мудрого (1016—1054, с перерывом), родоначальник черниговского княжеского дома, носил христианское имя «Николай» (Зотов, с. 24, 33; Янин, 1970а, с. 34),[55] но Николаями были и оба Святослава, его внуки — Святослав Давыдович (знаменитый Никола-Святоша) и Святослав Ольгович, как то видно из устава последнего новгородской Софийской кафедре от 1136/7 г. (Щапов, 1976, с. 148; Янин, 1970а, с. 34-35). Христианским именем Мстислава Великого было «Феодор» (Апр. Мст., с. 289; см. также чуть выше), и именно так были наречены в крещении Мстислав Юрьевич, его племянник, сын Юрия Владимировича Долгорукого (Янин, 1970а, с. 99-101, 121), Мстислав Изяславич, его внук, сын занимающего нас Изяслава-Пантелеимона (там же, с. 94), равно как и другой его внук Мстислав Ростиславич (там же, с. 114). Эта тенденция была затем вытеснена другой — возобладала христианская одноименность. До XIII в. наиболее употребительными были имена «Георгий (Юрий)», «Михаил», «Николай», «Василий», «Роман», «Давыд» (и, соответственно — «Борис» и «Глеб»), «Андрей» и некоторые другие. Имя же «Пантелеимон» не встречается ни разу ни до, ни после интересующего нас случая (ср., однако: Янин—Гайдуков, с. 50).

Вопрос о причинах, побудивших Мстислава Владимировича дать сыну столь необычное в княжеской среде имя (известные нам христианские имена других Мстиславичей вполне традиционны: Всеволод-Гавриил, Ростислав-Михаил, Владимир-Димитрий), связан с вопросом о почитании на Руси св. Пантелеимона, распространенности этого почитания и времени его возникновения.

Изображение этого святого присутствует уже на фресках в киевском соборе св. Софии, созданных, вероятно, в 40-е гг. XI в. (Poppe, 1981, р. 38-50; Высоцкий, 1989б, с. 20-21), на одном из южных крестчатых столбов центрального нефа, напротив фрески с изображением св. Николая Чудотворца. Сравнительно многочисленные граффити на обеих фресках, в том числе и ранние (например, надпись о смерти Ярослава Мудрого в феврале 1054 г.: Высоцкий, 1966, № 8, с. 39-40; Рыбаков, 1984б, с. 59-64), иногда рассматривают как свидетельство особой популярности святых (Высоцкий, 1966, с. 134). Надо, однако, обратить внимание на то, что из четырех граффити на фреске со св. Пантелеимоном молитвенные обращения к святому есть только в двух поздних, относящихся уже к XII в. (Высоцкий, 1966, №47-48, с. 91-92). Поэтому наличие ранних надписей на пантелеимоновской фреске скорее всего имеет более прозаическое объяснение. Изображения свв. Николая и Пантелеимона располагались прямо под ближней к алтарю частью южных хор, на которых во время богослужения находилась мужская половина княжеского семейства; прямо над аркой, соединявшей столбы с фресками этих двух святых, располагалась ктиторская фреска с изображением семейства Ярослава Мудрого. Таким образом, это было не только одно из самых посещаемых, но также одно из самых престижных мест в храме, где концентрировалась наиболее знатная (а значит, и грамотная) часть прихожан.

Бесспорные данные, свидетельствующие о культе св. Пантелеимона в Древней Руси, — более позднего происхождения. Известный монастырь св. Пантелеимона на Афоне стал собственностью русского монастыря Ксилургу (Древодела) лишь в 1169 г. (Акты Пант., №7), так что его влияние на распространение почитания этого святого на Руси могло сказаться не ранее последней четверти XII в. Видимо, ближе к концу XII в. относится и каменная Пантелеимоновская церковь близ Галича (Раппопорт, 1982, №192, с. 109-110; Могытыч, 1982, с. 65-70); в то же время, храм не может быть моложе 1194 г., поскольку этим годом датировано граффито на одной из его внешних стен (ДПИ, с. 56, №20.6.1; Рождественская, 1992, с. 125-126; ранее эту надпись относили к 1212 г.). Самая ранняя из высказывавшихся датировка сооружения придела, посвященного св. Пантелеимону, во владимирском Успенском соборе — первая четверть XIII в. (Антипов, 1995, с. 97-99).

Итак, наиболее древним свидетельством культа оказывается существование в Новгороде монастыря в честь св. Пантелеимона, удостоверенное дарственной Изяслава Мстиславича (ГВНП, №82; публикации по более полным спискам, обнаруженным в 50-е гг. XX в.: Корецкий, 1955, с. 204-207; Семенов, 1959, с. 245-248); датировка грамоты 1146—1155 гг., предложенная издателями «Грамот Великого Новгорода и Пскова», убедительно оспорена в пользу 1134 г. В. Л. Яниным (1977, с. 60-79; он же, 1991, с. 136-138); он же отметил, что согласно указанным более полным текстам грамоты она сопровождала именно основание монастыря: «И устроил есми святому Пантелеймону монастырь и посадил есми в нем игумена Аркадия». В. А. Кучкин (1999, с. 54-55), никак не комментируя эту дополнительную информацию двух новых списков, обратил внимание на упоминание в грамоте «Юрьевского межьника», разделявшего владения Пантелеймонова монастыря, даримые ему Изяславом, и владения новгородского Юрьева монастыря, которые были приобретены по дарственной новгородского князя Всеволода Мстиславича (ГВНП, №79); поскольку в последней Пантелеймонов монастырь назван как уже существующий, то из этого, по мысли историка, следует, что грамота Изяслава издана после дарственной Всеволода и не могла быть учредительной, т. е. монастырь св. Пантелеимона (или первоначально — только церковь в честь этого святого) был основан раньше, вероятно, еще Мстиславом Владимировичем. Но как быть в таком случае с процитированной преамбулой в двух новых списках грамоты Изяслава? И как быть с тем обстоятельством, что рель у Волхова, даримая Юрьеву монастырю Всеволодом, в грамоте Изяслава фигурирует еще в качестве княжеской (Янин, 1991, с. 137; исследователь заключает на этом основании, что грамота Всеволода, напротив, была издана чуть позднее грамоты его младшего брата)? Думается, примирить отмеченные противоречия возможно только в предположении, что «Юрьевский межьник» изначально разделял не владения Юрьева и Пантелеимонова монастырей, а земли Юрьева монастыря и княжескую рель. Таким образом, прав оказывается В. Л. Янин, и грамоту Изяслава Мстиславича монастырю св. Пантелеимона следует, действительно, признать учредительной.

Иными словами, именно личность Изяслава Мстиславича стоит у истоков особого почитания св. Пантелеимона на Руси, в первую очередь — в волынском потомстве Изяслава. Так, глава св. Пантелеимона названа в числе утраченных реликвий луцкого кафедрального собора в соборной описи 1607 г. (Сб. ЮЗР, с. 43; сведения любезно сообщены Б. Н. Флорей). Время учреждения епархии в Луцке неизвестно; впервые она упоминается в правление волынского князя Владимира Васильковича, т. е. в 1269—1288 гг. (согласно посмертной похвале князю, он «в Луцкую епископью да крест велик серебрян позлотист с честным древом»: ПСРЛ, 2, стб. 926). Историки, как правило, относят организацию Луцкой епископии ко второй четверти XIII в., времени Даниила и Василька Романовичей (Голубинский, I/1, с. 700; Щапов, 1989, с. 54; Поппэ, 1996, с. 445, №16), однако, думается, это могло произойти и раньше, в последней четверти XII в., в пору правления на Восточной Волыни младшей ветви Изяславичей — луцкого князя Ярослава Изяславича и его потомков (Даниил Романович отнял Луцк у Ярослава Ингваревича, внука Ярослава Изяславича, в 1227 г.). Тем самым, отнюдь не исключено, что мощи св. Пантелеимона попали в луцкий собор от младшего сына самого Изяслава-Пантелеимона Мстиславича (на рубеже XII и XIII столетий главу св. Пантелеимона видел в Царьграде Добрыня Ядрейкович, но это, разумеется, не может служить опровержением нашего предположения, так же как наличие главы св. Пантелеимона с 802 г. в Лионе не опровергает того факта, что эта же реликвия много позднее почиталась в Константинополе: Сергий [Спасский], II/2, с. 287). Так или иначе, история, рассказанная Рупертом, могла бы служить достаточно убедительным объяснением как редкого христианского имени Изяслава, так и его подчеркнутого внимания к своему святому-покровителю. (Интересно, что и культ св. Николая на Руси развивался аналогично: его чрезвычайная популярность берет начало только на рубеже XI–XII вв. с введением в русской церкви между 1089 и 1093 гг. особого праздника «Николы вешнего», греческой церкви не известного — в память перенесения мощей святителя из Мир Ликийских в южноитальянский город Бари: Шляпкин, 1881, с. 3-10; Леонид, с. 62-74; Подскальски, с. 217, № г; 224-225, 383-384).

Наше предположение превратится в уверенность, если принять к сведению неоспоримые данные об особых связях жены Мономаха и матери Мстислава с кёльнским монастырем св. Пантелеимона. В синодике этого монастыря среди лиц, подлежащих поминовению «в VI-е иды марта, [в день] исповедников Палатина и Фирмиана», т. е. 10 марта, значится: «† королева Гида» (Necr. s. Pantal., р. 18: «VI. Id. Marc. Palatini et Firmiani confessorum ... † Gida regina»). Синодик сохранился в двух пергаменных списках (А и В), первый из которых в своей основе заложен в первой четверти XIII столетия и продолжался записями в XIII–XIV вв.; этот список дошел в составе сборника вместе с земельным кадастром кёльнского монастыря св. Пантелеимона и другими материалами правового содержания, связанными с Кёльном. Список В начат позднее, на рубеже XIII и XIV вв. (Hilliger, 1902. s. 1-6). В списке А запись о «королеве Гиде» сделана почерком первых десятилетий XIII в. — самым ранним из представленных в синодике, в котором, несомненно, использованы более ранние поминальные заметки, ведшиеся в монастыре, как то видно, в частности, по присутствию памятей королей и императоров Саксонской династии, от Генриха I (919—936) до Оттона III (983—1002) и их родственников (например, под 14 марта, рядом с памятью Гиды, значится память «королевы Матильды, матери господина архиепископа Бруно», т. е. второй супруги германского короля Генриха I, матери кёльнского архиепископа Бруно, основателя обители св. Пантелеимона — «† Mathildis regina mater domni Brunonis archiepiscopi»: Necr. s. Pantal., p. 19), а также некоторых аббатов св. Пантелеимона вплоть до Генриха II, умершего в 1220 г.; имя последнего внесено рукой того же писца, которому принадлежит основа синодика в целом и, в частности, записи о Гиде и Матильде.

Это замечательное свидетельство полностью подтверждает слова Руперта, что Гиде «имя и заслуги св. Пантелеимона были уже давно известны и она, по щедротам своим,... удостоилась стать сестрою» в кёльнской обители. Удостоверяя какие-то тесные специфические связи жены Владимира Мономаха с монастырем св. Пантелеимона в Кёльне, процитированные слова, написанные в 1120-е гг. знаменитым кёльнским проповедником, нуждаются в истолковании. В каком именно смысле Гида была «сестрою» св. Пантелеимона? В. А. Кучкин (1999, с. 57) допускает, что имелось в виду реальное монашество Гиды; впрочем, на дальнейших рассуждениях историка эта догадка никак не сказывается, и полагаем, что ее надо отбросить. Прямолинейное заключение о монашестве в св. Пантелеимоне, конечно, недопустимо не только из-за дальности расстояния, но и потому, что кёльнский монастырь был, как известно, мужским; стало быть, речь должна вестись о каком-то другом монастыре. Случаи пострижения княгинь при жизни мужей, действительно, известны; так, например, 2 марта 1205 г. (статья 6714 г. — ультрамартовская: Бережков, 1963, с. 88) приняла монашество первая жена владимиро-суздальского великого князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (ПСРЛ, 1, стб. 424; 38, с. 160-161), который умер только в 1212 г. и успел даже жениться вторично (ПСРЛ, 7, с. 117). Но у поступка Всеволожей была своя конкретная причина: княгиня была смертельно больна и умерла через две с половиной недели после пострижения. Следовательно, мы имеем дело с тем особым случаем, когда один из супругов принимает монашество на смертном одре, и только это до некоторой степени оправдывает нарушение церковных канонов, согласно которым для пострижения лица, состоящего в браке, было необходимо официальное его расторжение. В случае Гиды обе возможности — и смертельная болезнь, и развод с Владимиром Мономахом — выглядят маловероятными: вряд ли умирающая женщина, пережив драму с сыном, способна была совершить далекое и опасное паломничество; вряд ли мыслим и скандальный развод князя с женой после пятнадцати лет многодетного супружества (у Владимира и Гиды было не менее шестерых взрослых детей: пятеро сыновей и по меньшей мере одна дочь). Нет, Гида продолжала быть женой Мономаха, но, как то бывало, выйдя из детородного возраста, жила не при муже, а при своем старшем сыне; известен аналогичный случай с женой переяславского князя Ярослава Всеволодовича, которая при жизни мужа также Переяславлю предпочитала Новгород, где сидел ее старший сын Александр Невский (НПЛ, с. 78; на этот эпизод справедливо ссылается и В. А. Кучкин: 1999, с. 81, примеч. 110).

Есть еще один способ истолковать довольно загадочную фразу Руперта. В средневековой западной, преимущественно немецкой, церкви существовал обычай формального членства правящих особ в соборных капитулах и монастырях (так называемый Königskanonikat), который предполагал отношения покровительства, а иногда даже участие в управлении капитулом или монастырем путем назначения викариев (Schulte, 1934, s. 137-177; Wollasch, 1984, s. 1-20; Borgolte, 1991, s. 19-44; idem, 1992, s. 82-83). Однако в более или менее развитом виде этот институт сложился не прежде середины XII в. (Groten, 1983, s. 1-34); элементы его прослеживаются и раньше, хотя ограничиваются узким кругом лиц и церковных учреждений: каноникат германских королей в капитуле церкви пресв. Богоматери в Ахене, собора в Кёльне или собора св. Петра в Риме, объясняющийся ролью этих трех храмов в традиционных коронационных церемониях. Поэтому наиболее правдоподобным считаем другое объяснение.

По своему происхождению каноникат правящих особ связан, как можно думать, с более общим и древним явлением: лица, сделавшие вклады или оказавшие иные услуги тому или иному монастырю, включались в литургическое поминание, в том числе и посмертное, наряду с братией обители, становясь тем самым в этом специфическом смысле членами братии (Gebetsverbrüderung). Показательным свидетельством такого поминания может служить запись о галицко-волынском князе Романе Мстиславиче в синодике монастыря св. Петра в Эрфурте, в которой причина внесения имени Романа прямо указана: «XIII-е календы июля (19 июня. — А. Н.). Роман, король Руси. Он дал нам 30 марок (ок. 7 кг серебра. — А. Н.)» (Necr. s. Petri, р. 19: «XIII Kal. iulii. Romanus rex Ruthenorum. Hic dedit nobis XXX marcas»). Уверенная идентификация этого «Романа, короля Руси», именно с Романом Мстиславичем обеспечивается совпадением даты эрфуртского синодика с днем памяти обретения мощей свв. Гервасия и Протасия, под которым гибель Романа Мстиславича в 1205 г. в битве у Завихоста показана в некоторых польских анналах (Назаренко, 1999а, с. 263-264). Следовательно, запись о «короле Романе», как и запись о «королеве Гиде», носит поминальный характер и внесена в синодик под датой кончины поминаемого.

Вероятно, эти связи Гиды с известной кёльнской обителью возникли еще до ее брака с Владимиром Мономахом или даже еще раньше, когда семейство погибшего в 1066 г. короля Харальда Годвинсона, вынужденное покинуть завоеванную нормандцами Англию, до своего переезда в Данию к королю Свену Эстридсену некоторое время жило во Фландрии, которая, надо заметить, относилась к диоцезу кёльнских архиепископов. В силу сказанного мы склонны думать, что сведения о Мстиславе-Харальде, отразившиеся в проповеди Руперта, попали в Кёльн от самой Гиды, которая, судя по записи в синодике св. Пантелеимона, поддерживала контакты с этим монастырем до конца своей жизни. На такое происхождение информации о Мстиславе указывает и англо-романизированная форма имен: Aroldus вместо обычного скандинавского или немецкого Harald(us), а также Russi вместо принятых в немецкоязычном ареале в то время написаний Ruz(z)i / Ruszi, Rusci / Ruci или Ruteni (см. подробнее в главе I).

Придя, таким образом, к убеждению, что рассказ Руперта заслуживает доверия, вернемся к вопросу о датировке событий, описанных кёльнским аббатом. Поскольку старшим из Мстиславичей был Всеволод, то исцеление Мстислава логично помещать после рождения Всеволода (иначе следовало бы ожидать, что именно он был бы наречен в честь св. Пантелеймона), но до появления на свет Изяслава. Молчание Руперта о супруге Мстислава не должно нас при этом смущать, так как источником его сведений была Гида, свекровь юной Христины. Дело, однако, осложняется тем, что в источниках не отмечены даты рождения Мстиславичей, за исключением Владимира, родившегося в год смерти отца (ПСРЛ, 2, стб. 294). В то же время, ясно, что Изяслав был следующим по старшинству после Всеволода. Несмотря на то, что в пору киевского княжения Мстислава, когда Всеволод и Ростислав Мстиславичи уже твердо сидели на «престижных» столах в Новгороде и Смоленске (ПСРЛ, 1, стб. 298), Изяслав находился в Курске, т. е. «под рукою» дяди, переяславского князя Ярополка Владимировича, старшинство Изяслава по отношению к Ростиславу недвусмысленно засвидетельствовано летописью, вкладывающей в уста Ростиславу Смоленскому следующий ответ Изяславу: «Брате, кланяю ти ся, ты еси мене старей» (ПСРЛ, 2, стб. 365; Кучкин, 1999, с. 68-69; таким образом, мы вносим поправку в высказанное ранее по недосмотру мнение: Назаренко, 1993а, с. 69 и примеч. 39). Год рождения Изяслава Мстиславича — ок. 1096 г., вытекающий из указания В. Н. Татищева (3, с. 48), будто в год смерти (1154 г.) князю было 58 лет, является, вполне возможно, плодом вычислений на основе датировки историком брака Мстислава и Христины 1095 г. (там же, 2, с. 104; здесь Христина представлена дочерью новгородского посадника, т. е. перепутаны первый и второй браки Мстислава: НПЛ, с. 21, 205; ПСРЛ, 2, стб. 286), а это само нуждается в обосновании.[56] Следуетсогласиться с В. А. Кучкиным (1999, с. 58, 66-67), который считает Изяслава вторым по старшинству из Мономашичей и, на основании письма Владимира Мономаха к Олегу Святославичу, относит женитьбу Изяслава к 1096 г. Это дает твердый terminus ante quem для брака Мстислава — не позднее 1095—начала 1096 г. Но как бы ни датировать женитьбу Мстислава Владимировича, бесспорно, что князь, родившийся в 1076 г. (ПСРЛ, 1, стб. 247; отмеченный здесь, в «Поучении Владимира Мономаха», поход в Чехию, вероятнее всего, имел место не в 1076 г. [ПСРЛ, 1, стб. 199; 2, стб. 190], а осенью-зимой предыдущего 1075 г.: Кучкин, 1971, с. 24-25; см. также главу XI), едва ли мог произвести потомство раньше 1091/2 г. К тому же разбросу дат можно прийти, если учесть, что брак с дочерью шведского короля естественнее всего было заключать князю, владеющему Новгородом; между тем, как мы определили в главе XI, первое новгородское княжение Мстислава как раз и приходилось на промежуток от 1091 до 1095 г., причем начальная его дата совпадает с вступлением Мстислава в официальный брачный возраст (15 лет). Ее позволительно поэтому принять за нижнюю хронологическую грань событий, описанных Рупертом. В качестве верхней грани могло бы служить время смерти Гиды Харальдовны, если бы оно было известно. Чтобы внести посильную ясность в эту тему, необходимо коснуться довольно запутанного вопроса о количестве и хронологии браков Владимира Мономаха.

Летописи сообщают о кончине двух жен Мономаховых — одной 7 мая 1107 г. (ПСРЛ, 1, стб. 281; 2, стб. 258; в списках группы Ипатьевского текст дефектен — утрачена датировка), другой — 11 июня или июля 1126 г. (ПСРЛ, 1, стб. 296 [в Радзивиловском и Академическом списках этого известия нет]; 2, стб. 290; здесь сообщение помещено в статье 6635 г., которая является ультрамартовской: Бережков, 1963, с. 130-133). В «Поучении Владимира Мономаха» есть также известие о смерти матери Юрия Владимировича Долгорукого вскоре после Пасхи того года, когда большая победа над половцами завершилась после Рождества браком одного из Мономашичей с дочерью хана Аепы: «... из Смоленска по Белице дни выидох, и Гюргева мати умре ... и по Рождестве створихом мир с Аепою, и поим у него дчерь» (ПСРЛ, 1, стб. 250). Нетрудно видеть, что имеются в виду разгром ханов Боняка и Шарукана летом 1107 г. и женитьба Юрия Владимировича на «Лениной дщери» 12 января 1108 г. (ПСРЛ, 1, стб. 282-283; 2, стб. 258-259 [текст дефектен]; в издании «Поучения» А. С. Орловым по недосмотру указана дата 12 января 1107 г.: Орлов, 1946, с. 147). Таким образом, «Гюргева мати» «Поучения» и есть та жена Мономаха, которая умерла 7 мая 1107 г. (Пасха в тот год приходилась на 14 апреля). Сравнивая эти данные с датой смерти Гиды, известной теперь по синодику монастыря св. Пантелеймона (10 марта), видим, что правы были те исследователи, которые считали умершую в 1107 г. княгиню второй женой Владимира Мономаха (Карамзин, 2, примеч. 201; Шляков, 1900, с. 132; Baumgarten, 1927, tabl. V, p. 22, №1), и ошибались те, кто отождествлял ее с Гидой (Ивакин, 1901, с. 206-207, 210, 256-257; Пашуто, 1968, с. 135; Оболенский, 1998, с. 466; и др.)

Из сказанного следует ряд существенных выводов.

Прежде всего оказывается, что господствующая в историографии дата рождения Юрия Долгорукого, восходящая к В. Н. Татищеву — 1090 г. (Татищев, 2, с. 96; 3, с. 58; Ивакин, 1901, с. 205; Насонов, 1951, с. 169-170; Рапов, 1977, с. 142; Poppe, 1982а, s. 311; и мн. др.), неверна. Коль скоро Гида не была матерью Юрия, то последний вряд ли мог родиться ранее примерно 1095 г., даже если был первенцем от второго брака Мономаха — ведь между 1091/2 г. (максимально ранней возможной датой рождения Всеволода Мстиславича) и появлением на свет Юрия должны были произойти следующие события: несчастный случай с Мстиславом, его выздоровление, паломничество Гиды в Иерусалим, ее смерть, новая женитьба Мономаха. Этот результат можно уточнить. В уже упоминавшемся послании Владимира Мономаха Олегу Святославичу, которое было написано после того, как в битве с Олегом под стенами Мурома 6 сентября 1096 г. пал сын Мономаха Изяслав (ПСРЛ, 1, стб. 237; 2, стб. 227), Владимир призывает своего адресата к раскаянию и вкладывает в его уста соответствующие слова: «Увы мне, что створих ... кривости ради налезох грех собе, отцю и матери (выделено нами. — А. Н.) слезы» (там же, 1, стб. 253). Чьи отец и мать имеются в виду? Чисто теоретически возможны два предположения: самого Олега (они скорбят о преступлении сына) или погибшего Изяслава. Первое исключено, потому что отец Олега Святослав Ярославич умер в 1076 г., а его мать — и того раньше (уже ок. 1071 г. Святослав женился вторично: см. главу XI). Следовательно, поскольку Изяслав был сыном Владимира Мономаха от первого брака, в матери, оплакивавшей княжича вместе с отцом, приходится видеть Гиду (Ивакин, 1901, с. 207 [исследователь приводит процитированное известие как доказательство того, что Гида была тождественна «Юрьевой матери», но это ошибочное заключение явилось следствием неверной слишком ранней датировки рождения Юрия]; Лихачев Д. С., 1996, с. 531; и др.); очевидно, она же имеется в виду, когда Владимир продолжает: «Да же начнеши каятися Богу, и мне добро сьрдце створиши ... тои волость възмешь с добром и наю (двойственное число! — A. H.) сьрдце обратиши к собе...», — хотя вообще говоря, здесь можно усматривать и указание на упомянутую в письме несколько выше юную вдову Изяслава. Невозможно согласиться с В. А. Кучкиным (1999, с. 71), что «отцу и матери слезы» — это будто бы чисто риторический оборот, употребленный безотносительно к каким-либо конкретным лицам. Это значит, что в конце 1096 г. Гида была жива, и дату рождения Юрия Владимировича необходимо отодвинуть еще ближе к 1100 г., а потому он, вопреки утвердившемуся мнению (Соловьев С. М., 2, примеч. 178; Шляков, 1900, с. 131; Ивакин, 1901, с. 207; Насонов, 1951, с. 170; Рапов, 1977, с. 142; Лимонов, 1987, с. 20; и др.), не мог быть тем «малым братом» Мстислава Владимировича, который, как о том сообщается в послании Владимира к Олегу, сидел в 1096 г. в Ростовской земле, «хлеб едучи дедень» (ПСРЛ, 1, стб. 254).

В то же время есть данные, позволяющие достаточно точно установить наиболее позднюю возможную дату второго брака Мономаха. Одна из редакций «Повести временных лет» сообщает о рождении самого младшего Мономашича — Андрея в статье 6610 г., т. е. 1012/3 мартовского года (ПСРЛ, 2, стб. 252; в списках группы Лаврентьевского этого известия нет; в «Тверском сборнике» находим уточнение — август 1102 г.: там же, 15, с. 188); эта дата и закрепилась в литературе (Baumgarten, 1927, tabl. V, p. 22, №17; Рапов, 1977, с. 143; Кучкин, 1999, с. 59; в более ранней работе мы также придерживались такой точки зрения: Назаренко, 1993а, с. 69). Между тем при более пристальном взгляде дело выглядит иначе. Статья 6610 г. в Ипатьевском списке и родственных ему включает следующие сообщения: бегство берестейского князя Ярослава Ярополчича из Киева от своего дяди киевского князя Святополка Изяславича (1093—1113), его пленение и возвращение в столицу (октябрь); переговоры Святополка с новгородцами, не желающими принимать на новгородский стол Святополчича и требующими оставить им Мстислава Владимировича (декабрь, согласно более исправному чтению в Лаврентьевском списке: ПСРЛ, 1, стб. 275); небесные знамения 25 января, 5 и 7 февраля; рассуждение летописца о том, что «си знаменья быша на добро», ибо на «преидущее лето вложи Бог мысль добру в русьскии князи, умыслиша дерзнути на половце поити в землю их, еже и бысть, яко же скажем в пришедшее лето». Далее следует окончание статьи: «В се же лето преставися Володислав лядьский князь. В се же лето преставися Ярослав Ярополъчич месяца августа в 11 день; в се же лето ведена бысть дщи Святополча Сбыслава в ляхы за Болеслава месяца ноября в 16 день. В то же лето родися у Володимера сын Андрей» (там же, 2, стб. 251-252). В статье следующего 6611 г. действительно идет речь о совместном походе русских князей в степь (там же, 2, стб. 252-255). Как видим, окончание статьи 6610 г. образует своего рода дополнение, не вписывающееся в хронологически последовательный рассказ; более того, слова «в се же лето», открывающие заключительную часть статьи, прямо отсылают к непосредственно предшествующему «...како же скажем в пришедшее лето», вроде бы указывая, таким образом, на 6611 г.

В этой двусмысленности едва ли стоило бы видеть нечто большее, чем просто стилистическую неловкость, если бы не полная дата смерти Ярослава Ярополчича: возвращенный в Киев в октябре 1102 г. князь, понятно, никак не мог умереть 11 августа того же года. Можно было бы, конечно, предположить, что известие о бегстве и пленении Ярослава Ярополчича на самом деле должно находиться в статье 6609 г., последнее датированное сообщение которой относится к сентябрю (мир с половцами у Сакова). Однако дело осложняется тем, что брак Сбыславы Святополковны и польского князя Болеслава III (1102—1138) (см. о нем подробнее в главе XII) также датируется 1103 г. (Rocz. dawny, а. 1103, р. 12; Щавелева, 1991, с. 154; Balzer, 1995, s. 120-121; Baumgarten, 1927, tabl. II, p. 10, №13; Wędzki, 1962, s. 147; Пашуто, 1968, c. 46, 425, генеалогич. табл. 6, №6 [последние два автора ссылаются на О. Бальцера]). Эту датировку, приводимую в «Древнейших краковских анналах» первой половины XII в. (или так называемом «Древнем свентокшиском рочнике»), пытаются согласовать с показанием «Повести временных лет», предполагая, что коль скоро Сбыслава отбыла из Киева только в середине ноября, то бракосочетание как раз и должно было совершиться уже в 1103 г. (Balzer, 1895, s. 121; Щавелева, 1991, с. 71, коммент. 2; Jasiński, 1992, s. 189). Однако разрешение на этот близкородственный брак было получено от папы Пасхалия II (1099—1118) именно в 1103 г., когда в Риме пребывал краковский епископ Балдвин (1103—1109) (Gall. II, 23, р. 90; Щавелева, 1991, с. 47, 54—55). Едва ли киевский князь отправил бы дочь к жениху до возвращения Балдвина и получения известий о церковной санкции на брак, подвергаясь риску (хотя бы и незначительному) после многомесячного ожидания столкнуться с отказом. Следовательно, скорее всего события разворачивались так: через некоторое время после смерти в июне 1102 г. польского князя Владислава-Германа (1079— 1102) между новым краковским князем Болеславом III и Святополком Изяславичем была достигнута принципиальная договоренность о матримониальном союзе, затем в Рим отправился Балдвин, и только по его возвращении киевскому князю сообщили об успехе, вслед за чем свадебное посольство 16 ноября 1103 г. двинулось в Польшу. В этой связи следует, вероятно, внимательнее отнестись к сообщениям более поздних польских анналов, помещающих брак Болеслава под 1104 г.: МРН, 2, р. 778 («Рочник каменецкий»); 3, р. 458 («Хроника князей польских»).

Итак, два из трех поддающихся датировке событий, о которых сообщается в окончании статьи 6610 г., на самом деле имели место в следующем 6611 г.; третье — смерть Владислава-Германа — помещено среди происшествий 1103 г., вполне возможно, по той простой причине, что было отмечено в летописи соответственно времени прибытия польского посольства, сватавшего Святополковну, которое и принесло в Киев известие о кончине польского князя. Вот почему тематически тесно связанные между собой записи о смерти Владислава и отправлении в Польшу Сбыславы оказались разделены записью о смерти Ярослава Ярополчича. Ввиду этих наблюдений происхождение окончания статьи 6610 г. представляется следующим. Заметку о небесных знамениях в январе-феврале 6610 (1103) г. летописец вносил в текст не ранее ноября, так как знал уже не только о победе, одержанной над половцами в апреле, но и о событиях августа-ноября. Прежде чем перейти к подробному изложению центрального сюжета — долобского съезда князей и последовавшей за ним половецкой кампании, он кратко изложил другие происшествия года, присоединив их не к этому подробному рассказу, а к предварительному сообщению о том же событии в конце статьи 6610 г. А. А. Шахматов (1916, с. 323) считал, что запись о рождении Андрея Владимировича к окончанию статьи 6610 г. изначально не принадлежала, а была сделана позднее рукою летописца Владимира Мономаха, автора реконструируемой исследователем третьей редакции «Повести временных лет». Но такая гипотеза не избавляет от необходимости допускать, что известие о смерти «Володислава лядьского князя», отсутствующее в списках группы Лаврентьевского так же, как и известие об Андрее, в отличие от последнего, выпало в результате «механического пропуска» (там же, с. 322, примеч. к стр. 17). Ввиду этого экономнее, а потому, на наш взгляд, предпочтительнее другое предположение: в протографе списков группы Лаврентьевского финал статьи был дефектен. Отсюда вывод: наиболее вероятной датой рождения Андрея Владимировича является (август?) 1103 г., хотя совершенно исключить 1002 г. нельзя.

Юрий и Роман Владимировичи были, надо полагать, старшими братьями Андрея от той же матери. В самом деле, с одной стороны, Андрея отец посадил на Волыни после смерти там Романа в январе 1119 г. (ПСРЛ, 1, стб. 295; 2, стб. 285; Бережков, 1963, с. 46-47), а значит, он был младше Романа. С другой стороны, если бы Роман был старше Юрия, то был бы и раньше оженен отцом; между тем, как мы уже знаем, Мономах женил Юрия в 1108, а Романа — только в 1113 г. (ПСРЛ, 2, стб. 276). В таком случае, в качестве terminus ante quem для женитьбы Владимира Мономаха на «Гюргевой матери» получаем рубеж 1100—1101 гг. (или 1099— 1100 гг., если все-таки считать, что Андрей появился на свет в 1102 г.). Однако, как справедливо заметил В. А. Кучкин (1999, с. 63-65), в этих расчетах необходимо учесть и данные о дочерях Владимира Мономаха от второго брака. По мнению историка, их было трое: Марица (Мария), жена византийского самозванца Льва Диогена, Евфимия, выданная за венгерского короля Кальмана (1095—1114), и Агафья, вышедшая замуж за родоначальника городенских князей Всеволодка (о неосновательности распространенного убеждения, которое разделяет и В. А. Кучкин, будто Всеволодко Городенский был сыном Давыда Игоревича, см.: Назаренко, 2000а), причем только Агафья, возможно, родилась после Андрея. С последним выводом остается только согласиться: коль скоро о замужестве Агафьи Владимировны сообщается под 1116/7 мартовским годом, то, исходя из канонического брачного возраста для девушек 12 лет, она вполне могла родиться в 1104 г.

Сложнее обстоит дело с Марицей. В. А. Кучкин относит ее замужество к 1110-м гг., поскольку «Леон царевичь, зять Володимерь», пал в борьбе с Алексеем I Комнином в 1116 г. (ПСРЛ, 1, стб. 291; 2, стб. 283), а первое и единственное упоминание о сыне от этого брака Василии (он назван как «Маричичем», так и «Леоновичем царевичем») находим в летописи в связи с его гибелью под 1135 г. (ПСРЛ, 2, стб. 298; Бережков, 1963, с. 136). Однако молчание источников о Василии «Маричиче» до 1135 г. как аргумент в пользу его юного возраста не представляется достаточно убедительным; вряд ли Василий был заметной политической фигурой. Его отец, выдававший себя за сына покойного византийского императора Романа IV Диогена (1068—1071), с половецкой помощью впервые вмешался в династическую борьбу в Византии в 1094/5 г., но был схвачен и ослеплен (Anna Comn. X, 2-4, t. 2, р. 58.31-72.3; Анна Комн., с. 266-272; Любарский, 1965, с. 55, примеч. 959). Где пребывал Лев Диоген между 1094/5 и 1116 гг., из источников не видно. Изложение его истории в «Алексиаде» Анны Комнины обрывается на полуслове: некто Алакасей, обманом пленивший самозванца, везет его в Константинополь, по пути в который Льва ослепляют люди, посланные навстречу матерью императора Алексея I; о том, довезли ли незадачливого претендента на престол до столицы и как сложилась его дальнейшая судьба, Анна, до того столь подробно повествовавшая обо всем, что связано со Львом Диогеном, не проронила ни слова. Это наводит на мысль, что финал кампании против псевдо-Романовича сложился не слишком удачно и тому удалось, вполне возможно, бежать по пути через Фракию, которая была полна союзных ему половцев. В самом деле, сведения о выступлении «Девгеневича» отложились в «Повести временных лет» в статье 6603 (1095/6) г.: «Идоша половци на грькы с Девгеневичем, воеваша по Гречьстеи земли, и цесарь яша Девгенича и повеле и слепити» (ПСРЛ, 1, стб. 226-227; 2, стб. 217). Такая осведомленность летописца заставляет подозревать, что либо действия Льва Диогена уже тогда находились в поле зрения киевских политиков, либо, вероятнее (тон заметки, в которой Лев, в отличие от более поздних упоминаний о нем, не назван царевичем, не выказывает какой-либо симпатии к самозванцу), он оказался на Руси вскоре после своего поражения. Во всяком случае, предположение, что Лев Диоген попал на Русь после многих лет, проведенных в византийской тюрьме, куда более сомнительно. Но тогда возможная дата брака «Девгеневича» и Марицы Владимировны отодвигается вплоть до второй половины 1090-х гг., так что в Марице нет необходимости видеть непременно единоутробную сестру Юрия, Романа и Андрея.

Остается Евфимия Владимировна, брак которой с Кальманом (второй для короля) древнерусские и венгерские источники единодушно датируют 1112 г. (ПСРЛ, 2, стб. 273; Chron. Hung. s. XIV, cap. 149, p. 429). Этот союз оказался недолгим, и вскоре Кальман отослал ее к отцу, обвинив в супружеской измене. Разрыв состоялся, видимо, уже на следующий год, ибо еще при жизни короля Владимир Мономах успел прибегнуть к какому-то акту возмездия против Венгрии (только так можно понять призыв умирающего Кальмана своему сыну и преемнику Иштвану II [1114—1131] и венгерским магнатам «после его смерти отомстить русским за обиду, которую те нанесли» — «...ut ipsi post mortem suam super Rusciam ulciscerentur iniuriam, quam ipsi fecerant»: Chron. Hung. s. XIV, cap. 151, p. 431), тогда как умер Кальман 3 февраля скорее всего 1114 г. (альтернативная дата, 1116 г., менее вероятна, поскольку король скончался «3 февраля во вторник» [«... tertio Nonas Februarii, feria tertia»: ibid., cap. 152, p. 433], а на вторник это число приходилось не в 1116, а именно в 1114 г.). Независимо от того, справедливы или нет (Пашуто, 1968, с. 167) обвинения в адрес Евфимии, в 1112— 1113 гг. она находилась уже в детородном возрасте, поскольку по возвращении на Русь родила сына Бориса, будущего претендента на венгерский престол (Розанов, 1930, с. 649-671); следовательно, Евфимия не только происходила, по-видимому, от второго брака Мономаха, но и была старше своего брата Андрея. Это, в свою очередь, означает, что terminus ante quem для повторной женитьбы Владимира Всеволодовича уменьшается на год: рубеж 1099—1100 (или, менее вероятно, 1098—1099) гг., т. е. Гида умерла никак не позднее 1099 (1098) г., и крайними хронологическими границами событий, описанных Рупертом, оказываются 1091/2 и 1098/9 гг.

Достаточно широкие рамки этой датировки можно попытаться уточнить путем более или менее вероятных умозаключений. Зададимся вопросом, почему монастырь в честь своего святого покровителя Изяслав Мстиславич основал в Новгороде, который он лишь эпизодически посещал (в 1130, 1133 и 1134 гг.: Янин, 1991, с. 136) и где никогда не княжил? После всего сказанного выше ответ напрашивается сам собой: потому что именно в Новгороде произошло исцеление Мстислава, приписанное чудесному вмешательству св. Пантелеимона, а вероятнее всего — и рождение самого Изяслава-Пантелеимона. Это, разумеется, не исключает и предположения, что одновременно Изяславово «ктиторство в Пантелеимоновом монастыре могло служить одним из средств привлечения на свою сторону новгородского духовенства» (Янин, 1977, с. 77), поскольку Изяслав при поддержке брата Всеволода, княжившего в Новгороде, хотел в 1134 г. овладеть суздальским столом (НПЛ, с. 23, 208). На 1090-е гг. приходится краткий перерыв в четвертьвековом новгородском княжении Мстислава, хронологические данные о котором в источниках достаточно противоречивы. Они проанализированы нами в главе XI, где мы пришли к выводу, что Мстислав Владимирович занимал новгородский стол в 1091—1095, 1096—1117 гг. Таким образом, исцеление Мстислава могло произойти либо между 1091/2 и 1095 гг., либо после весны 1097 г., но за некоторое время до 1099 (1098) г., необходимое для того, чтобы Гида могла отправиться в паломничество (в ходе которого она умерла) и чтобы известие о ее кончине достигло Руси; период с 1096 до февраля 1097 г. приходится, очевидно, исключить, так как с осени 1096 по февраль 1097 г. Мстислав лично возглавлял военные действия против Олега Святославича в Ростовской земле (ПСРЛ, 1, стб. 237-240; 2, стб. 227-230), что трудно совместить с только что перенесенным тяжелейшим ранением.

В более ранней работе мы предпочли вторую из полученных датировок, потому что «первая возможность предполагает слишком сжатую хронологию: 17-18-летний Мстислав должен был бы иметь уже двух или трех сыновей» (Назаренко, 1993а, с. 70). Это, конечно же, неточность, основанная на ошибочном, как уже отмечено выше, допущении, что Ростислав Мстиславич мог быть старше Изяслава; кроме того, расчетные «вилки» дат относятся только к событиям, описанным у Руперта, но никоим образом — ко времени рождения Изяслава-Пантелеимона Мстиславича. Мы вовсе не настаиваем на том, что Изяслав родился сразу после исцеления его отца, т. е. во второй половине 90-х гг. XI в., как понял нас В. А. Кучкин (1999, с. 66, 70), а всего лишь считаем естественным думать, что исцеление Мстислава произошло после рождения у него сына Всеволода, но до рождения Изяслава, которое, разумеется, могло случиться и значительное время спустя после драматического происшествия с Мстиславом Владимировичем. Мы готовы согласиться с хронологическими оценками, представленными В. А. Кучкиным (там же, с. 69-70), из которых вытекает, что старшие дети от первого брака Мстислава появились на свет не ранее второй половины 1090-х гг., а Изяслав, вероятно, — уже в первое десятилетие XII в. Они нисколько не противоречат нашим расчетам, а только заставляют ранней датировке женитьбы Мстислава на Христине 1091—началом 1095 г., т. е. периодом первого новгородского княжения старшего Мономашича, предпочесть более позднюю — 1096 г. (после вторичного вокняжения в Новгороде, но до женитьбы в том же 1096 г. Изяслава Владимировича, младшего брата Мстислава), а тем самым, признать верной и более позднюю хронологию чуда св. Пантелеимона.

В результате картина вырисовывается с максимальной определенностью. В 1097 г. у Мстислава родился первенец — Всеволод-Гавриил; в том же году произошел случай, описанный Рупертом; в 1098 г. выздоровевший новгородский князь отпустил счастливую мать в Святую Землю; во время путешествия Гида умерла, что неудивительно ввиду тягот дальнего странствия; в том же году об этом известили Владимира Мономаха, который, возможно, вскоре, на рубеже 1098—1099 гг., а скорее всего — после примерно годичного траура ближе к концу 1099 г. женился вторично на «Гюргевой матери». В отличие от В. А. Кучкина (1999, с. 65) мы не видим ничего невероятного в том, что паломничество Гиды приходилось на время первого крестового похода (1097—1099 гг.). Судя по тому образу, который очерчен Рупертом, первая супруга Мономаха была женщиной подчеркнуто религиозной (ср. сведения о ее возможном влиянии в этом отношении на своего старшего сына, собранные в интересном этюде Μ. Ф. Мурянова: 1972, с. 216-224) и весть о выступлении крестоносного войска, совершенно напротив, могла еще более вдохновить ее. Это было бы особенно понятно, если учесть давние связи Гиды с Фландрией, где она провела свое отрочество и где были похоронены ее мать и сестра, — той самой Фландрией, которая дала первому крестовому походу основную массу войска и его главного предводителя — Готфрида Бульонского, чей младший брат, иерусалимский король Балдуин I (1100—1118), спустя несколько лет после смерти Гиды столь доброжелательно принимал русского игумена Даниила (см. главу XIV).

* * *

Ни в новгородском летописании, ни в «Повести временных лет», ни в «Проложном житии» Мстислава Великого (Серебрянский, 1915, прилож., с. 48) события, о которых повествуется в «Слове о св. Пантелеимоне», никаких следов не оставили. Их отголосок обнаруживается в другом, совершенно неожиданном месте. Мы имеем в виду такой малоизученный новгородский памятник (его новгородское происхождение лишний раз подтверждает связь рассказанного в «Чуде св. Пантелеимона о Мстиславе-Харальде» именно с Новгородом), как предание об основании собора св. Николая на Ярославле дворище — Николы Дворищенского. Этот источник, насколько известно, дошел только в поздних списках. Древнейший из них, Вологодский, принадлежавший некогда Спасо-Прилуцкому монастырю и изданный Н. К. Никольским (1907, с. 58-61, №5), датирован издателем концом XVII—началом XVIII в.; его полное заглавие: «Чюдо иже во святых отца нашего Николаа, Мир Ликийских чудотворца и архиепископа, сотворившееся в Великом Новеграде. И что ради церковь святаго Николаа соборная, иже на торговой стране, на Ярославле дворище именуется. И что ради в той церкви местный образ Николая Чудотворца, круглая дска». Существовал еще один список, не отмеченный у Н. К. Никольского, хранившийся в самом Николо-Дворищенском соборе; его местонахождение в настоящее время нам не известно. В 1818 г. этот текст был издан отдельным листком для народного чтения (его воспроизведение см.: Русский паломник, 1892, №49, с. 781-782). Для этого популярного издания текст был явно поновлен и сокращен, хотя принадлежность обоих списков к одному и тому же изводу угадывается по характерным отличиям от позднейших вариантов. Сам памятник, несомненно, более ранний, судя по его достаточно архаичному языку, хотя относить его к домонгольскому времени (Никольский Н. К, 1906, с. 381, №32; Podskalsky, 1982, s. 132-133; Подскальски, 1996, с. 223-224) вряд ли возможно ввиду целого ряда исторических ляпсусов, о которых еще пойдет речь. Текстуально его влияние прослеживается в статье 6621 (1113) г. «Новгородской Третьей летописи», окончательная редакция которой относится к 1673 г.: «В лето 6621. Князь великий Мстислав Владимирович, внук великаго князя Владимира, нареченный во святом крещени[и] Георгий, заложил церковь каменну в Великом Новегороде святаго Николы Чюдотворца на княжи дворе. Того же лета образ Николы Чюдотворца Мирликийскаго приплыл ис Киева в Великий Новград, дcка круглая, и взяли на Липне, при епископе Иоанне; и тое икону устроиша в том превеликом храме на Ярославле дворище, в церкви» (НЛ, с. 187-188, 213). Вместе с тем в «Новгородской Третьей летописи» отразилась, несомненно, более поздняя редакция памятника, в которой чудесное обретение иконы св. Николая приурочено к месту, где в 1292 г. новгородским архиепископом Климентом была заложена каменная церковь Николо-Липенского монастыря (НПЛ, с. 327). Эта связь между преданием о создании Николо-Дворищенского собора и Липном еще не прослеживается ни в тексте, изданном Н. К. Никольским, ни в списке, хранившемся в самом соборе, ни в статье «Новгородской Первой летописи» о заложении храма на Липне, но она очевидна в том изводе памятника, который был в распоряжении митрополита Макария (Булгакова) (2, с. 289, примеч. 172; он же, 1995, с. 471, примеч. 172). Его вторичность видна как из языковых поновлений, так и из некоторых деталей, которые объясняются непониманием первоначального текста. Так, в Вологодском списке буря на Ильмене, задержавшая послов Мстислава, описана в следующих словах: «... и от бури ветрения заехаша в некии остров, ожидаху времени, дондеже ветр утихнет, и в том отоце (здесь и ниже курсив наш. — А. Н.) стояху три дня и три нощи». Редкое слово отокъ «остров» не было понято автором «макарьевского» извода, и он «исправил» его на потокъ: «... так же и на месте потока Липенского, идеже чюдотворная та икона обретеся, церковь воздвиже ...». Между тем Липно — это место при впадении реки Мсты в Ильмень и при реке Гнильнице, из Мсты вытекающей в Ильмень же, т. е. в самом деле представляющее собой своего рода остров.

Содержание памятника в общих чертах таково. Новгородского князя Мстислава Святославича (так!), в крещении Георгия (!), внука Ярослава Владимировича, постигает «лютая болезнь»: «яко расслабишася вси кости и уди его, и не можаше двигнутися с места своего». Мстислав молится об исцелении, обращаясь к св. Николаю, мощи которого «в та времена» «неметстии людие» доставили из Мир Ликийских в Бари, при этом упоминаются «русские» чудеса святого: об утопшем детище («... тогда же убо и в богоспасаемом граде Киеве утопшее отроча живо наидоша, лежащее пред иконою Николаа Святителя, еще сущи мокроте текущи от него»: Багрий, 1914, с. 276-279; Подскальски, 1996, с. 217, №б/д; 220-221 [здесь и литература вопроса]) и, кажется, о половчине («о сих... чюдесех Николая Святителя имя простреся во вся вселенныя концы, не токмо на верующих, но и в тех, иже Бога не знающих»: Леонид, 1888, с. 47-54; Подскальски, 1996, с. 217, №б/е; 221-222). В видении князю является св. Николай, веля ему доставить из киевского Софийского собора круглую икону со своим изображением, которая должна принести ему исцеление, если он и в дальнейшем не оставит почитания св. Николая. Посланников князя на Ильмене застает буря, которую они пережидают в течение трех дней, на четвертый же день повар, набирая в озере воду, обнаруживает в нем плывущую круглую доску — ту самую икону, за которой они посланы. Образ доставляют в Новгород, князь получает исцеление и в благодарность он «и баба его, благоверная княгиня Анна», воздвигают каменную церковь св. Николая, куда и помещают чудотворную икону. Произошло же это все в 6621 г. при новгородском архиепископе Никите.

Этот текст содержит целый ряд дополнительных сведений сравнительно с лапидарной заметкой в «Повести временных лет» под 6621 (1113/4) г.: «Мьстислав заложи церковь камяну святаго Николы на княже дворе у торговища Новегороде» (ПСРЛ, 2, стб. 276-277; ср. еще более краткое новгородское сообщение: НПЛ, с. 20, 204). Не все они внушают доверие. Так, явно ошибочна генеалогия Мстислава, который назван Святославичем и внуком Ярослава Мудрого, тогда как он был Владимировичем и правнуком Ярослава; неверно указано и христианское имя князя, нареченного в крещении не Георгием, а Феодором. Известно также, что новгородский епископ Никита скончался 30 января 1109 г. (НПЛ, с. 19, 203; Я. Н. Щапов [1989, с. 208], со ссылкой на Н. Г. Бережкова, относит смерть Никиты к январю 1108 г., что является недосмотром, так как события, описанные в статье 6616 г. «Новгородской Первой летописи», Н. Г. Бережков [1963, с. 229] датирует именно зимой-весной 1109 г.), т. е. за четыре с лишним года до твердо засвидетельствованной летописями даты заложения храма Николы на Дворище.

Что касается крещального имени Мстислава, то эту ошибку, удержавшуюся и в «макарьевском» изводе, и в «Новгородской Третьей летописи», можно было бы объяснить простым недоразумением. В Вологодском списке во фразе «Великии князь Мстислав Святославич, внук великого князя Ярослава Владимировича, нареченный во святом крещении Георгии» слово «нареченный» допустимо трактовать как описку вместо «нареченнаго», так как христианским именем Ярослава Мудрого было именно «Георгий».[57] Однако от источника естественно было бы ждать подробностей о князе-ктиторе (Мстиславе), а не о его далеком предке. Поэтому не исключаем и другой возможности. В 1854 г. под напрестольной доской главного алтаря Никольского собора были найдены древние антиминсы, один из которых имел надпись об освящении «жертвенника святого мученика Георгия» новгородским архиепископом Нифонтом «повелением ростовского епископа Нестора», при князе Георгии, сыне Мономаховом, 1 сентября 6657 г., в 12-й индикт, т. е. при Юрии Владимировиче Долгоруком 1 сентября 1148 г. (Рыбаков, 1964, с. 28, №25, табл. XLII).[58] Архим. Макарий (Миролюбов) (1860, с. 253-254) в свое время считал, что в Никольском соборе на Дворище некогда существовал придел св. Георгия. Это не исключено, хотя согласно так называемой «Семисоборной росписи» новгородских церквей второй половины XV в. (Янин, 1976, с. 108-109), возможно, 1485 г. (Petrov, 1992, 85-87), «на Дворищи Никола» имел только два дополнительных престола «на полатех» (Вознесенский и Зачатьевский), «да придел Варламеи» (Никольский А., 1898, с. 76-81; Янин, 1976, с. 114; Андреев, 1989, с. 222). Для нас, однако, в данном случае не имеет значения, прав или ошибался известный знаток новгородских древностей. Важно другое: логичное умозаключение архим. Макария мог сделать и раньше любой, кто был знаком с надписью на антиминсе 1148 г. и задался вопросом, почему этот последний хранится именно в Никольском соборе, — например, новгородский архиепископ Евфимий II, освящавший главный алтарь собора в 1454 г. (см. ниже). Отсюда, зная о ктиторстве Мстислава, легко было сделать вывод, что именно Мстислав и был тем сыном Мономаховым, который под христианским именем «Георгий» упоминается в надписи. Почему Мстислав назван при этом Святославичем, сказать не беремся.

Представляет интерес упоминание княгини Анны. Дело в том, что вторая жена Всеволода Ярославича, мачеха Владимира Мономаха, отца Мстиславова, названа Анной в «Никоновской летописи» под 6605 (1097/8) г. (ПСРЛ, 9, с. 132) и в Хлебниковском списке «Повести временных лет» в позднейшей приписке над строкой к сообщению о ее смерти 7 октября 1111 г. (ПСРЛ, 2, стб. 273, примеч. 14; Хл.-Пог., с. 126, прав. стб.). Однако вдова Всеволода жила в Киеве, а не при дворе своего пасынка (ПСРЛ, 1, стб. 263; 2, стб. 273), тем более странно было бы застать ее при дворе Мономашича; главное же в том, что она, как и епископ Никита, не могла участвовать в событиях 1113 г., так как умерла двумя годами ранее. Неудивительно в итоге, что и описание самого недуга Мстислава в «Чуде св. Николая» лишено жизненной конкретики, а представляет собой стереотипную агиографическую формулу, сравнимую, например, с характеристикой болезни Святополка Окаянного в «Повести временных лет» и в «Сказании о свв. Борисе и Глебе»: «... нападе на нь бес и раслабеша кости его и не можаше седети на кони» (ПСРЛ, 1, стб. 145; 2, стб. 132; Абрамович, 1916, с. 47).

Все эти соображения убеждают в том, что в дошедшем до нас виде текст сложился много позже новгородского княжения Мстислава Великого. Но когда именно?

Едва ли имя княгини Анны было просто домыслом автора новгородского «Чуда св. Николая», ведь по крайней мере с 30-х гг. XV в., со времени новгородского архиепископа Евфимия II (1428/34—1458), в Новгороде засвидетельствована устойчивая традиция, связывавшая одно из захоронений в местном Софийском соборе с именем Анны, якобы жены Ярослава Мудрого и матери его сына Владимира (Янин, 1988, с. 138-139). В отличие от В. Л. Янина, считающего эту традицию в корне ошибочной, мы склонны усматривать в ней историческое зерно. Анна, разумеется, не могла быть матерью Владимира Ярославича, но, вполне возможно, она действительно была первой супругой Ярослава Владимировича периода его новгородского княжения, до заключения в 1119 г. второго брака со шведкой Ингигерд-Ириной (Назаренко, 1991, с. 181-182; см. также главу X). Если в предании об основании Николо-Дворищенского собора упоминались имена ктитора Мстислава и его бабки Анны, то всякому новгородцу естественно было бы заключить, что речь идет об этой самой жене Ярослава, местночтимой святой. Так Мстислав мог превратиться во внука Ярослава Мудрого. В этой связи важно указать на существование в Никольском соборе уже упоминавшегося престола в честь Зачатия св. Анны (см. также: ПСРЛ, 6, с. 286 под 7037 г.), а также на факт освящения главного алтаря собора Евфимием II в 1454 г. почему-то как раз «на память успления святыя Анны, матере святыя Богородицы» (Макарий [Миролюбов], 1860, с. 258-259). Эти данные позволяют высказать осторожное предположение, что в первой половине XV в., в период святительства архиепископа Евфимия Вяжицкого, предание, ставившее в специфическую связь имена князя Мстислава, основателя Николо-Дворищенского собора, и княгини Анны, якобы его бабки, уже существовало.

Итак, «Чудо св. Николая о князе Мстиславе», являющееся, в сущности, сказанием об основании Никольского собора на Ярославове дворище, в том виде, как оно зафиксировано в Вологодском списке, является, судя по ряду анахронизмов и ошибок, памятником довольно поздним. Возможно, возникновение его следует отнести ко времени Евфимия II, коль скоро именно последний придал известную «официальность» новгородскому культу княгини Анны, жены Ярослава Мудрого: Евфимий «позлати гроб ... Анны, и подписа, и память устави творити на всякое лето» (НЛ, с. 271-272). В аналогичном сообщении «Новгородской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописей Анна по имени не названа (НПЛ, с. 420; ПСРЛ, 4, с. 436), но едва ли подлежит сомнению, что ее имя было известно, ибо, по справедливому замечанию В. Л. Янина (1988, с. 138), чтобы «память творити», необходимо имя. Памятник не получил широкого распространения, что понятно ввиду локальности сюжета и очевидного проновгородского его пафоса: прославленная чудотворная икона так называемого Николы Мокрого (Макарий [Миролюбов], 1911; Кат. НИАМЗ, с. 9) по воле самого святого перемещается в Новгород. Автор «Чуда св. Николая» принадлежал, надо думать, к клиру Никольского собора, так как правильно назвал имя князя-ктитора и дату основания храма, позаимствовав их, очевидно, из каких-то поминальных записей при соборе. В то же время он был явно лицом незначительным, поскольку не имел доступа к владычной летописи, иначе он вряд ли назвал бы Мстислава Владимировича Святославичем и отнес бы событие к периоду святительства епископа Никиты. Откуда же, в таком случае, этот анонимный автор (или оформленное им устное предание) черпал свои, пусть и анахронические, данные?

Сопоставим два «Чуда о Мстиславе»: условно говоря, «русское» — св. Николая и «немецкое» — св. Пантелеимона. Согласно обеим легендам, князь поражен смертельным недугом; и в том, и в другом случае ему в видении является святой; и в том, и в другом случае в событиях участвует княгиня: в «русской» легенде — бабка Мстислава, что заведомо неверно, в «немецкой» — его мать, что бесспорно. Тем самым сюжетное сходство налицо. Примем, далее, во внимание, что сам факт болезни и исцеления Мстислава Владимировича вне сомнения; что причина болезни у Руперта изложена правдоподобней, чем в очевидном клише новгородской легенды; что сказание об основании Николы Дворищенского ошибочно отодвигает заложение храма на годы епископства Никиты (ок. 1096—1108), т. е. на то время, каким следует датировать болезнь и выздоровление Мстислава, если исходить из данных Руперта (1097 г.); что, наконец, Руперт писал о чудесах св. Пантелеимона до основания новгородского Пантелеимонова монастыря и потому никакое потенциальное влияние возможного древнейшего сказания об основании Никольского собора на аналогичное сказание, связанное с основанием обители св. Пантелеимона, не могло отразиться в его рассказе. В результате напрашивается обратное предположение: источником или образцом для достаточно позднего «Никольского» сказания могло стать раннее «пантелеимоновское».

Эта гипотеза представляется тем более логичной, что она удачно объясняет некоторые ошибочные данные сказания об основании Николо-Дворищенского собора. Во-первых, становится понятным упоминание епископа Никиты; в «Новгородской Третьей летописи» эта ошибка, как мы помним, исправлена («при епископе Иоанне»: НЛ, с. 187-188, 213), поэтому здесь вряд ли уместно было бы видеть тенденциозное умолчание об одиозной фигуре епископа Иоанна Попьяна (1110—1130), которого в Новгороде «не поминали» (НПЛ, с. 473; Янин, 1978, с. 47-56). Во-вторых, именно в предполагаемой нами «пантелеимоновской» легенде княгиня должна была выступать в двоякой роли: матери чудесно исцеленного Мстислава и бабки князя — основателя монастыря, т. е. Изяслава Мстиславича. Не было бы ничего удивительного, если бы с течением времени в устном предании оба князя слились в один образ, причем популярный в Новгороде Мстислав заслонил бы никогда не княжившего здесь и потому малоизвестного Изяслава; так княгиня стала бабкой Мстислава (если наша гипотеза верна, то надо признать, что «Анна» было православным именем Гиды Харальдовны. не известным по другим источникам, которое она по обычаю того времени обязана была принять на Руси). И, наконец, в-третьих, мотив построения храма (чудесное исцеление князя), оправданный в «пантелеимоновской» легенде ввиду твердо установленных связей матери Мстислава с монастырем св. Пантелеимона в Кёльне, в «Никольской» легенде выглядит не слишком убедительно, поскольку Николо-Дворищенский собор вовсе не похож на частную благодарственную (обетную) ктиторею. Как главный храм при княжеском дворце, в известном смысле изъятый даже из-под юрисдикции новгородского епископа (здесь в 1136 г. новгородский князь Святослав Ольгович мог позволить себе венчаться «своими попы» вопреки прямому запрету епископа Нифонта [НПЛ, с. 24, 209]; в указателе к «Новгородской Первой летописи» церковь, где венчался Святослав, ошибочно отождествлена с только что освященной Никольской церковью на Яковле улице: там же, с. 621, прав. стб.), он выглядел скорее совершенно официальной постройкой, частью широкой строительной программы Мстислава Владимировича, который чуть позже, в 1116 г., «заложи Новъгород болии пьрваго» и новую каменную крепость в Ладоге (НПЛ, с. 20, 204), а до того, в 1103 г., воздвиг Благовещенский собор в старой княжеской резиденции на Городище под Новгородом (НПЛ, с. 19, 203; Серебрянский, 1915, прилож., с. 48). На официальный характер постройки указывает, на наш взгляд, и то, что позднее она служила вечевой церковью Торговой стороны (НПЛ, с. 38 [1219 г.], 80-81 [1255 г.] и далее).

Возможно, превращение «пантелеимоновской» легенды в «Никольскую» облегчалось известной семантической близостью образов обоих святых как скорых помощников. Правда, древнерусские тексты, в которых бы такая близость нашла выражение, нам не известны. В них имя св. Пантелеимона обычно присутствует в молитвенных обращениях к «безмездным врачам» — свв. Косьме и Дамиану, Киру и Иоанну, Аввакуму, Ермолаю (Сергий, 2, с. 30, 194, 202, 224), как, например, в «Молитве на дьявола и на нечистыя духи ко всем святым» (вероятно, чешского происхождения, конца XI в.) (Соболевский, 1910, с. 44; Подскальски, 1996, с. 419-420) или во второй молитве «в субботу по заутрени всем святым» св. Кирилла Туровского (Григорович, 1857, с. 340; Подскальски, 1996, с. 387, 392). Однако могло сыграть свою роль визуальное соседство святых, чьи изображения входили в один композиционно-тематический блок в храмовой живописи; напомним, что, например, на фресках Софийского собора в Киеве св. Пантелеимон и св. Николай изображены друг напротив друга.

Чтобы завершить иконографическую тему, отметим, что среди фрагментов фресковой живописи Николо-Дворищенского собора сохранилось изображение «Иов на гноище» — сюжет уникальный для русской монументальной живописи. По мнению В. Л. Янина, который обратил наше внимание на эту фреску, в ней можно было бы усматривать намек на «лютую болезнь» Мстислава. Остатки изображения были в свое время раскрыты и исследованы Η. П. Сычевым (1977, с. 195-219; см. также: Лазарев, 1954, с. 76-78). Известный знаток древнерусского искусства, хотя и отстаивал древность живописи (XII в.), оперируя чисто искусствоведческими аргументами, отвергал в то же время связь сюжета с болезнью и исцелением Мстислава, справедливо указывая на позднее происхождение новгородского «Чуда св. Николая». Положение фрески таково, что она, по мнению исследователя, вполне могла быть частью более широкой композиции Страшного суда, изображение которого занимало, вероятно, как обычно, всю центральную часть западной стены (Сычев, 1977, с. 196-197). Не знаем, насколько «Иов на гноище» уместен в качестве композиционного элемента при изображении Страшного суда. Важнее другое: новые данные, доказывающие достоверность истории о болезни и исцелении Мстислава Владимировича, сводят на нет главный контраргумент Η. П. Сычева, а стало быть, связь редкого иконографического сюжета с мучительным испытанием, выпавшим на долю новгородского князя, делается вполне вероятной, подтверждая тем самым до известной степени историчность эпизода.

Резюмируя, следует сказать, что представленный нами немецкий источник первой четверти XII в. не только проливает свет на историю зарождения культа св. Пантелеимона на Руси, не только позволяет существенно уточнить ряд фактов древнерусской истории конца XI—начала XII в., а также взаимоотношения внутри княжеского дома Мономашичей в первой половине—середине XII в. (Кучкин, 1999, с. 74-75), наконец, не только дает некоторое объяснение одному из сложных древнерусских памятников «Никольского круга», но и служит новым свидетельством древности контактов Руси со среднерейнскими городами, в частности, — с Кёльном. Данные Рупертова «Слова о св. Пантелеимоне» наполняют жизнью сухое сообщение другого кёльнского памятника, созданного ок. 1080 г., — «Песни об Анноне», которое само по себе выглядит как эпический locus communis: кёльнскому архиепископу Аннону шлют дары иностранные государи: «Из Греции и Англии // короли ему слали дары; // так делали датчане, // фландры и русские» (Annolied, Кар. 37, s. 128, vers. 637-640: «Van Criechen unt Engelantin // die kunninge imi gebi santin; // so dedde man von Denemarkin, // von Vlanterin unti Riuzinlanti»). По внутренней хронологии источника эти события пришлось бы приурочить к 1062—1064 гг., периоду регентства Аннона в малолетство германского короля Генриха IV (1056—1106), но трафаретность фразы, явно «нагнетающей» иностранные этнонимы, делает такую строгую хронологическую привязку шаткой и заставляет предпочесть ей широкую датировку временем пребывания Аннона на кёльнской кафедре, т. е. 1056—1075 гг. Предпринимались попытки опровергнуть это известие со ссылкой на параллельное место «Жития Аннона» (1105 г.), где поименованы дары из Англии, Дании и Греции, но о Руси умалчивается (Vita Ann. I, 30, p. 475; Knab, 1962, s. 21-25). Этот аргумент покоится на двух постулатах: что, во-первых, «Житие» 1105 г. основано в целом на утраченном более раннем (до 1088 г.) «Житии Аннона», принадлежавшем перу зигбургского аббата Регинхарда, и что, во-вторых, Регинхардово «Житие» активно использовалось автором «Песни». Между тем изданные около тридцати лет назад новонайденные фрагменты древнейшего «Жития» не обнаруживают предполагавшейся тесной близости с соответствующими местами «Песни» (Schieffer, 1978, s. 202-213; Struve, 1978, s. 128-160; Thomas, 1978, s. 403-414; Nellmann, 1986, s. 187). Тем самым текстологические соображения против достоверности упоминания Руси в «Песни об Анноне» теряют под собой почву. Учитывая полученную нами несколько более раннюю, чем было принято думать, датировку брака Владимира Мономаха и Гиды (ок. 1073 г. вместо 1074/5 г.; см. главу XI), позволительно было бы думать, что «дары из Руси» («gebi... von ... Riuzinlanti») архиепископу Аннону могли поступать именно от Гиды Харальдовны или ее русского мужа.

Тема связей кёльнского монастыря св. Пантелеимона с Русью находит себе продолжение в эпоху Андрея Юрьевича Боголюбского (60—70-е гг. XII в.). Большой Сион московского Успенского собора представляет собой переделку 1486 г., тогда как лежащая в его основе более древняя дарохранительница, попавшая в Москву из Владимира, является, по мнению искусствоведов, кёльнской работой 1160-х гг. из мастерской при монастыре св. Пантелеимона (Даркевич, 1966б, с. 23-25). И вообще, во Владимиро-Суздальской земле и на Рязанщине того времени обнаруживаются лотарингские эмали, которые аналогий в других землях Руси не имеют (Филимонов, 1874, с. 21-26; Даркевич, 1966а, с. 61-69; Даркевич, 1966б, с. 58; Wörn, 1980, s. 391-397).