Бернар мчался по узким, кривым улочкам, даже не вспомнив о капюшоне — пусть видят, пусть узнают, сейчас ему было плевать на всё на свете, кроме одного: он должен был немедленно увидеть её, заглянуть в её глаза и наконец понять, что его догадка была всего лишь плодом воображения, а не жестокой правдой. Сердце в груди колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвётся на части, но он не сбавлял шага, и ноги сами, послушно, несли его вперёд, к ней. Длинный, тёмный плащ развевался за широкой спиной, тяжёлые, промокшие подолы больно хлестали по ногам.

«Нет… Не может быть… Только не она…»

Вот он, наконец — дом Роз. Высокое, подчёркнуто богатое, почти кричащее своей роскошью здание стояло перед ним с наглухо закрытыми окнами, и за плотно задёрнутыми шторами не доносилось ни единого звука — ни музыки, ни пьяного смеха, ни приглушённых голосов, ведь заведение сейчас отдыхало после ночного разгула, погружённое в дневную дрёму. Бернар, ни на миг не замедляя своего темпа, влетел на широкие ступени парадного входа, рывком дёрнул массивную бронзовую ручку, и дверь неожиданно легко, беззвучно поддалась, распахнувшись перед ним, словно сама судьба впускала его внутрь.

Его сразу встретил просторный, высокий холл, утопающий в мягком, маслянисто-жёлтом, тягучем свете массивных хрустальных люстр, что свисали с высокого потолка на толстых, позолоченных цепях. Воздух здесь был приторно-сладким, пропитанный насквозь той тяжёлой, удушливой смесью дорогих, навязчивых духов, прокисшего, разлитого вина и едва уловимой, но въедливой, острой ноты порока, которая тут же липла к коже. Стены, обитые дорогими, тяжеловесными тканями с богатым узором, жадно поглощали любые звуки, создавая вокруг обманчивое, почти осязаемое ощущение фальшивого, показного уюта и покоя, но за всей этой нарочитой, кричащей роскошью недвусмысленно сквозила въевшаяся в каждую щель гниль, сладкая ложь и давно укоренившийся, привычный грех. Вдоль стен, от пола до самого потолка, висели длинные, бархатные портьеры тёмно-бордового цвета, скрывая собой узкие проходы в укромные альковы. Справа от входа, плавно изгибаясь дугой, уходила наверх широкая, позолоченная лестница с высокими, резными перилами, и к ней Бернар сразу же ринулся, но на полпути его путь внезапно преградила чья-то массивная тень, выросшая прямо перед ним из глубокой ниши.

Мужчина с гладко выбритой, блестящей головой и мощной, бычьей шеей, обтянутой грубой кожей, шагнул вперёд, перекрывая собой все ступеньки лестницы. Его огромные, жилистые руки скрестились на груди, а маленькие, глубоко посаженные колкие глазки смотрели на юношу настороженно и абсолютно неприветливо.

— Дом Роз сейчас закрыт для посетителей, — резко, отрывисто бросил он, выставляя вперёд свой квадратный подбородок в вызывающем жесте. — Приходите вечером, когда откроемся.

Голос его звучал на удивление твёрдо, уверенно, заученно, словно он повторял эту фразу сотни раз, но в крошечных, глубоко утонувших в глазницах зрачках мелькнула на мгновение тень сомнения и неподдельного страха перед асуром, стоящим прямо перед ним.

Бернар взглянул на него сверху вниз холодным, абсолютно пустым, ничего не выражающим взором.

Охранник громко сглотнул, и его кадык судорожно, резко дёрнулся, а рука инстинктивно метнулась к широкому поясу, где висела рукоять короткого меча, и его толстые, грубые пальцы уже скользнули по рукояти, но так и не успели сомкнуться вокруг неё.

Юноша мгновенно уловил это движение, и на его бледных губах мелькнула совершенно хищная улыбка, лишённая всякой тени радости или торжества. Почти небрежный, ленивый взмах рукой, и в воздухе блеснула сталь, его длинный клинок описал короткую, молниеносную, неуловимую для глаза дугу, прочертив на толстой, обтянутой грубой кожей шее охранника тонкую кровавую линию. Мужчина издал булькающий, клокочущий хрип, широко, до предела распахнув глаза, и схватился обеими руками за горло, отчаянно пытаясь зажать ладонями ту алую, пульсирующую жизнь, что мощным, горячим потоком рванула из перерезанного горла наружу, но его пальцы в одно мгновение окрасились в липкий, тёмно-алый цвет, а кровь всё хлестала и хлестала сквозь них неудержимыми толчками, заливая руки, грудь, стекая на сверкающий пол. Он тяжело, с глухим стуком рухнул на колени, всё ещё продолжая бессмысленно, судорожно зажимать рану на шее, отчаянно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Его губы беззвучно ловили ртом воздух, раскрываясь и закрываясь в безмолвном крике. Бернар смотрел на него сверху вниз совершенно равнодушно и ни един мускул не дрогнул на его бледном лице.

Охранник медленно закатил глаза, обнажив белки, и безвольно рухнул на бок, гулко ударившись головой о пол, дёрнулся один раз и сразу же затих навсегда, а сияющий, надраенный до блеска пол моментально покрылся огромными, алыми, быстро расползающимися во все стороны пятнами. И тут же, справа от него, из-за бордовой бархатной портьеры, раздался пронзительный, обрывающийся на самой высокой ноте женский крик. Бернар резко обернулся. У дальней стены, в глубокой тени высокой мраморной колонны, стояла, прижавшись к ней всем телом, совсем юная, почти девочка, облачённая в лёгкую, полупрозрачную, почти невесомую сорочку, которая едва-едва прикрывала её длинные, тонкие ноги и мелко трепетала от крупной, неконтролируемой дрожи, сотрясавшей всё её тело. Её широко распахнутые, огромные, неестественно тёмные глаза, полные ужаса, встретились на мгновение с его ледяным, пустым взглядом, её перепуганное лицо на миг стало совсем белым, а тонкие, искусанные губы мелко, прерывисто задрожали, тщетно, беззвучно пытаясь выдавить из себя хоть один звук, хоть одну мольбу о пощаде, но вместо крика из её узкой, девичьей груди вырвался лишь слабый, едва слышный стон. Её глаза медленно, тяжело закатились, показав белки, и она вдруг безвольно осела на холодный пол, а из самых глубин Дома Роз уже слышались торопливые, испуганные шаги и приглушённые, встревоженные голоса, что с каждой секундой становились всё громче и ближе.

Юноша не колебался ни секунды: грубым движением оттолкнул ногой ещё тёплое тело охранника, не глядя переступил через быстро растущую лужу крови, что жадно расползалась по мраморным плитам, и быстрыми, решительными шагами направился к широкой, позолоченной лестнице. Он взлетел по высоким ступеням, перескакивая через две, не замедляясь, не оглядываясь на поднимающуюся снизу тревогу. Длинный, пустой коридор второго этажа встретил его тишиной и приглушённым светом настенных бра, что горели здесь даже днём. Он сразу, безошибочно нашёл нужную дверь: на тёмном, дорогом дереве висела изящная, чуть вычурная табличка с тонкой гравировкой —«Восточная жемчужина».

Бернар замер на пороге, не решаясь войти. Его пальцы, ещё несколько минут назад мёртвой хваткой сжимавшие окровавленный клинок, теперь мелко, противно дрожали, когда он медленно, словно через силу, коснулся холодной, гладкой бронзовой ручки, а в груди вдруг что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать, и горький, колючий ком подкатил к горлу, заставляя его судорожно, шумно сглотнуть, пытаясь прогнать эту внезапную, душащую слабость. Тихий, едва слышный скрип петли прозвучал сейчас оглушительно громко в этой напряжённой тишине длинного коридора, дверь медленно приоткрылась, и он, пересилив себя, шагнул внутрь, почти беззвучно закрывая её за своей спиной.

Астра сидела у единственного, небольшого окна. Дневной свет проникал сквозь тонкие, почти прозрачные занавески, и её длинные, тонкие смуглые пальцы заметно подрагивали, когда она медленно, осторожно подносила к своим бледным, искусанным губам маленькую фарфоровую пиалу с зелёным, травяным чаем. Девушка задумчиво, отсутствующе смотрела куда-то вдаль, сквозь мутное стекло, пустым, невидящим взглядом, между её широких, идеально очерченных бровей залегла глубокая складка, а тонкие губы беззвучно, едва шевелясь что-то повторяли, в то время как на длинной, изящной шее судорожно билась тонкая голубая венка, выдавая её внутреннее напряжение. При свете дня отчётливо виднелись свежие, тёмные, багровые следы на её запястьях — глубокие синяки, плотным кольцом обхватывающие хрупкие кости, словно от чьих-то грубых, сильных пальцев, и ещё один, большой, уходивший глубоко под тонкий воротник лёгкого платья и терявшийся где-то на груди.

Дверь тихо, но отчётливо скрипнула, и девушка вздрогнула всем телом, вздрогнула так сильно, что пиала в её руке жалобно звякнула, а когда её испуганный взгляд встретился с тяжёлым, пристальным взглядом вошедшего, всё в ней разом замерло, остановилось: тонкая кисть ослабела, и драгоценная пиала выскользнула из внезапно ослабевших, непослушных пальцев, с протяжным, звенящим стуком разбившись о гладкий паркет, и горячий, ароматный напиток тёмной, быстро расползающейся лужей растёкся по полу, пропитывая воздух вокруг густым, горьковатым, терпким запахом целебных трав и цветов.

Бернар не двигался с места, застыв прямо у закрытой двери, и просто смотрел на неё, смотрел долго, неотрывно, жадно, и в этом его пристальном, прожигающем взгляде бушевала сейчас настоящая буря — слепая ярость, отчаянно смешанная с горьким, недоверчивым, почти детским неверием, и та страшная, леденящая душу догадка, что болезненным узлом сводила всё внутри, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться. Он медленно сделал один шаг вперёд, и каждый его шаг по старому, чуть скрипучему паркету отдавался в тишине комнаты давящим стуком, а его израненное сердце с каждым таким шагом становилось всё тяжелее, словно обрастало толстым слоем холодного свинца, неумолимо, безжалостно утягивающего его на самое дно бесконечной тьмы, из которой уже нет возврата.

Вся комната в одно мгновение наполнилась леденящим, пробирающим до костей холодом, спёртый воздух сгустился, стал тяжёлым, вязким, почти осязаемым, и по спине Астры побежали крупные мурашки. Она чувствовала сейчас не только этот явный, физический холод, что исходил от его огромной, напряжённой фигуры, но и его ярость, что витала вокруг него плотным, невидимым коконом, готовая в любую секунду выплеснуться наружу и испепелить всё на своём пути, но сквозь эту ярость она острее всего, острее, чем когда-либо, ощущала другую, гораздо более страшную и разрушительную эмоцию — его боль, что пряталась от неё в самых глубоких уголках его потемневших, помутневших глаз. Она пошатнулась, как от сильного удара, инстинктивно, всем телом желая сделать шаг ему навстречу, отчаянно протянуть вперёд дрожащие руки, коснуться его, но её ноги предательски подкосились, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, словно какие-то невидимые, тяжёлые цепи намертво сковали её по рукам и ногам, не позволяя двинуться с места ни на шаг, особенно сейчас, не после того, что она натворила, не после той чудовищной, непростительной лжи, что навсегда поселилась между ними. Девушка виновато, низко опустила голову, позволяя густым, тёмным прядям длинных волос упасть на осунувшееся лицо и хоть как-то скрыть обжигающую влагу, что против воли выступила на пушистых ресницах.

— Это ты? — его голос прозвучал глухо, надорванно, словно шёл откуда-то из самой глубины израненной души, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик.

Астра судорожно, до боли, стиснула тонкие пальцы в маленькие кулаки, чувствуя, как острые, коротко стриженные ногти глубоко, до крови впиваются в нежную кожу ладоней, но боли она сейчас не ощущала совсем, потому что эту физическую боль полностью, без остатка заглушала слепая паника, что накрыла её с головой. Её и без того измученное сердце колотилось в груди в бешеном, сбивчивом, почти сумасшедшем ритме, в висках гулко, оглушительно стучала кровь, губы, давно искусанные в кровь, снова предательски задрожали, и она снова прикусила их, пытаясь хоть как-то взять себя в руки, на язык тут же плеснул знакомый, до тошноты противный, металлический вкус свежей крови. Она отчаянно мотала головой из стороны в сторону, отрицая, умоляя, взывая ко всем богам, какие только существовали на свете, чтобы он, молчал, чтобы он не произносил вслух того, чего она боялась услышать сейчас больше всего на свете.

— Это не мог быть никто, кроме тебя, Астра… — его голос стал тише.

Её имя, сорвавшееся с его побелевших, пересохших губ, пронзило её насквозь, будто острый, отточенный кинжал, вошёл прямо в сердце, и оно звучало сейчас не так, как раньше, совсем не так — в нём не было больше ни привычного тепла, ни той ласковой, бережной нежности, что заставляла её сладко таять и верить в лучшее, теперь в этом одном единственном, коротком звуке жила только одна огромная боль и то последнее, почти погасшее, отчаянное желание верить, что всё это — лишь ошибка, дурной, затянувшийся сон, от которого можно проснуться. Она почувствовала, как предательские, обжигающие слёзы, против её воли, навернулись на глаза, мгновенно застилая весь мир вокруг мутной, расплывчатой пеленой, в горле пересохло, стало нечем дышать, и она, резко вскинув голову, вцепилась в него своим полным безграничной мольбы и отчаяния взглядом огромных, миндалевидных, тёмных глаз. Он был сломлен, она видела это с первого же взгляда, видела каждую чёрточку его лица: как глубоко сдвинулись его густые, светлые брови, образуя на переносице суровую складку, как его тонкие, бледные губы сжались в одну сплошную, белую от напряжения линию, а острые, красивые скулы резко, хищно очертились, как в его почерневшем взгляде бушевала та самая, неистовая буря, что вот-вот должна была обрушиться на неё всей своей тяжестью. Она хотела что-то сказать, лихорадочно приоткрыла рот, чтобы выдохнуть хоть какое-то жалкое оправдание, хриплую мольбу о прощении, но все слова разом застряли в пересохшем, сведённом судорогой горле.

— Они убили его… — прошептал он едва слышно, и в его низком, надорванном голосе впервые, наконец, отчётливо зазвучала та самая, неконтролируемая, невыносимая дрожь, что так долго копилась внутри, не находя выхода, — убили того… кто обещал тебе помочь…

Каждое его слово обжигало сухие, потрескавшиеся губы, с глухим стуком падая в звенящей тишине маленькой комнаты с тяжестью огромного молота, бьющего по раскалённой наковальне, а перед его воспалённым, мутным внутренним взором снова и снова, невыносимо ярко, вставали безжизненные, остекленевшие глаза Саймона, его последний, едва слышный, прощальный шёпот:«Сынок…».

— Они убили Саймона! — его голос наконец сорвался, не выдержав, и перешёл в отчаянный крик.

Астра вздрогнула, сжалась, её тонкие, хрупкие плечи инстинктивно поднялись вверх, пытаясь спрятаться, стать маленькой, незаметной, ноги окончательно подкосились, и она безвольно рухнула на пол, прямо на острые, колючие щепки от разбитой пиалы, что глубоко, до крови впились в её нежную кожу. Она зарыдала, громко, навзрыд, не в силах больше сдерживаться, горькие, обжигающие слёзы хлынули бурным, неудержимым потоком по её бледному, осунувшемуся, мокрому лицу, тяжело капая на тёмное, холодное дерево пола, она захлёбывалась этими слезами, давилась собственными, душащими её рыданиями, но никак не могла остановиться, не могла перестать, не могла найти в себе силы вымолвить хоть одно слово оправдания, хоть один жалкий, бесполезный довод, потому что прекрасно, всем сердцем понимала — ничто, абсолютно ничто в этом мире не могло теперь искупить её непростительную вину, особенно зная, как сильно Бернар привязался к старому книготорговцу, и зная про его обещание помочь ей, вытащить её из этого проклятого Дома Роз.

— О-они мне у-угрожали... — её голосок, постоянно прерываемый судорожными, захлёбывающимися всхлипами, был едва слышен, — они... они сказали, что убьют мою маленькую сестру... если я... если я не скажу...

Бернар издал низкий, протяжный, горловой рык — вот она, наконец, та самая правда, которой он боялся больше всего на свете, и она, как раскалённый докрасна нож, вошла ему прямо в грудь, в самое сердце, и там, внутри, медленно, с каким-то наслаждением развернулась, разрывая всё на части, на мелкие, кровавые, бессвязные клочья, от которых уже не было спасения.

«Она предала меня! Моя Астра…»

— Я бы спас её! — его голос вдруг превратился в ядовитый, шипящий шёпот, и он сам не узнавал его, не узнавал этот чужой, страшный, змеиный звук, что выползал из его горла, дрожа не от страха, а от той ярости, что неудержимо поднималась из самой глубины его существа и грозила вот-вот вырваться наружу, сметая всё на своём пути, — я бы нашёл её, слышишь?! Я бы перевернул весь этот проклятый город! Её бы никто не посмел тронуть, никто, слышишь?!

Раздался оглушительный удар, от которого содрогнулась вся комната, задрожали стёкла в тонких оконных рамах, — его сжатый кулак со всей силой врезался в стену, и массивная деревянная панель жалобно застонала, оставив после себя широкую, глубокую трещину, что зияла теперь на гладкой, дорогой поверхности. Хаос, что бушевал сейчас внутри него, настойчиво требовал выхода, требовал немедленного разрушения, крика, крови, и лишь эта острая, пронзительная физическая боль могла хоть на миг вернуть ему ускользающий контроль над собой, но привычной, отрезвляющей боли не последовало, только странное, пугающее онемение разлилось по пальцам, по кисти, по руке, словно она больше не принадлежала ему. И в самой глубокой, потаённой, чёрной бездне его измученного сознания что-то заворочалось, зашевелилось, наконец проснулось окончательно, сбросив с себя последние оковы. Та самая древняя, первородная Тьма, что дремала там долгие годы, терпеливо ожидая своего часа, теперь довольно, сыто потянулась и сладко, убедительно, проникновенно зашептала прямо в самое сердце: «Она убила его... Это её рук дело, её вина... Она выбрала чужую кровь вместо твоей верности, вместо вашей любви... Она всё предала, всё, что у вас было...»

Тьма медленно подступала всё ближе, осторожно, ласково обволакивая его воспалённый, обессиленный разум своими холодными, убаюкивающими, мягкими пальцами, нашёптывая на ухо простые, такие соблазнительные решения — месть, гнев, разрушение всего вокруг, и она, Тьма, отлично знала, что его сопротивление, его отчаянная борьба тают с каждой секундой, с каждой новой предательской слезой, что катится по смуглой щеке, с каждым её жалким, лживым словом, и что рано или поздно, неизбежно он всё равно сдастся, устанет бороться, и тогда её воля наконец станет его волей, её желание — его желанием, и они сольются воедино, как и было задумано изначально.

Бернар с нечеловеческой силой вдавил дрожащие, мокрые ладони в виски, сжал голову, пальцы, точно стальные крючья, глубоко впились в кожу, он пытался вырвать, выскрести из собственного черепа этот навязчивый, чужой шёпот, от которого мутилось сознание, вены на его мощной шее напряглись, вздулись толстыми, синими жгутами, во рту скопилась горькая слюна, что он едва, с огромным трудом, мучительно сглотнул.

— Прости... Прости меня, пожалуйста, прости... — Астра лепетала, почти не выдыхая, не размыкая искусанных, окровавленных губ, её слабый, надорванный голос срывался на тонкий, жалобный писк. Она всё мотала и мотала головой, её тело содрогалось в нервной, судорожной дрожи, словно у загнанного в угол зверька. Страх сковывал её, с силой сдавливал горло тугим, холодным обручем, не давая сделать ни одного полноценного, глубокого вдоха.

Бернар резко, с шумным, свистящим выдохом сквозь стиснутые до скрежета зубы, выпустил из лёгких воздух.

— Ах... — этот короткий звук с трудом сорвался с губ, рожденный злостью, острой и жгучей, как расплавленный металл, что медленно, мучительно лился по венам, выжигая из них последние жалкие остатки разума и хрупкие ростки надежды. — Почему... почему, Астра, почему ты не доверилась мне? — его надорванный голос дрожал. — Мы бы вместе нашли выход. Вместе, слышишь? Мы бы всё решили, я бы помог, я бы защитил и тебя, и твою сестру...

В его глазах, обычно ясных, как утреннее небо, застыла такая боль, что смотреть в них было невыносимо.

Астра лишь медленно качала головой, снова и снова, раз за разом, пытаясь отрицать эту жестокую реальность. Горячие, солёные слёзы всё текли и текли по её смуглым, впалым щекам, оставляя на коже длинные, мокрые дорожки, и прозрачные капли одна за другой падали на светлый подол её лёгкого платья, оставляя на нём расплывающиеся пятна.

— Они хотели убить мою сестру... убить её, понимаешь, убить... — она зациклено повторяла одни и те же слова, раз за разом. Её руки судорожно, хаотично дрожали, и она, не чувствуя ничего, кроме той боли, что разрывала её грудь, впивалась острыми, ломкими ногтями в собственную нежную кожу предплечий, проводя по ней длинные, кровавые линии, и алые, сочащиеся полосы тянулись от запястий до локтей, смешиваясь со слезами, что падали на них сверху.

— Я выбрала её жизнь, — наконец произнесла она медленно подняв на него свой потемневший от слёз и усталости взгляд, — она... моя сестра... это самое дорогое, единственное, что у меня есть в этом мире. Я не могла, просто не имела права поступить иначе, понимаешь? Не могла...

В её огромных, прекрасных, полных слез глазах, помимо страха, что сжимал её сердце, вдруг ярко, отчаянно вспыхнуло сожаление, её, искусанные в кровь губы беззвучно, мелко дрожали, белые зубы выбивали нервную дробь, а её голос почти совсем пропал, остался лишь едва слышный, хриплый шёпот:

— Прости меня, умоляю, прости... и... просто отпусти меня, пожалуйста, отпусти...

Бернар закричал. Но это был не крик ярости, не крик гнева, и даже не крик отчаяния, а низкий, горловой вопль, что вырвался откуда-то из самой глубокой, потаённой, израненной глубины его души — это был звук, наполненный такой болью, будто кто-то огромный, жестокий, рукой безжалостно вырвал из его груди ещё бьющееся, трепещущее сердце и медленно, с наслаждением, прямо у него на глазах раздавил его в своих ладонях, превратив в бесформенный, кровавый комок.

«Больно, как же мне больно. Это просто невыносимо, я не хочу, не могу это чувствовать. Пожалуйста, я больше не могу...»

Он физически, каждой клеточкой чувствовал, как предательство вонзается снова и снова, нанося всё новые кровоточащие раны. Ещё немного — и он умрёт прямо здесь, на этом мокром от пролитого чая и её горьких, солёных слез паркете, задохнётся, захлебнётся этой невыносимой болью. Где-то глубоко внутри, в самом неприкосновенном уголке души, что-то надломилось, и на его место пришёл холод. Он разливался по венам, уничтожая собой всё живое, что там ещё оставалось, и в эту пустоту шагнула Тьма. Она вошла тихо, ласково, как самый верный друг, и молча обняла его изнутри, заполняя своим плотным, непроглядным мраком каждую трещинку, каждый острый осколок разбитого существа. И в этой странной, пугающей, но сладкой тьме ему вдруг стало легко, спокойно, почти хорошо.

—Она предала тебя... Она сделала свой выбор... Теперь твоя очередь,— сладко прошептала Тьма ему прямо в самое сердце.

Бернар больше не мог сопротивляться, не было сил, и всё, чего он хотел сейчас, — это забиться в самый дальний угол и просто исчезнуть, провалиться в благословенную, безмолвную темноту, где эта невыносимая боль больше никогда, ни за что не сможет его достать. Грудь сдавило невидимыми ледяными тисками, и с каждым коротким, судорожным, хриплым вздохом они сжимались всё туже, всё больнее, не давая вдохнуть полной грудью, перекрывая дыхание. Мир вокруг него поплыл, все яркие краски расплылись, превратившись в мутные, бесформенные пятна, звуки стали приглушёнными, отдалёнными, и он уже совершенно не понимал, где заканчивается реальность и начинается наваждение, порождённое Тьмой. Его ясные, голубые глаза медленно затянуло алой пеленой. По его бледному, осунувшемуся лицу, от самых висков к острым скулам, пробежали первые, едва заметные чёрные всполохи. Они медленно оплетали его, обволакивая тело паутиной, проникая глубоко под бледную кожу, насыщая каждую клеточку древней силой. Они охватывали его, поглощали без остатка, превращая в нечто иное, во что-то такое, что больше никогда не сможет чувствовать боль.

Астра вскрикнула, но этот пронзительный, отчаянный звук застрял где-то глубоко в пересохшем горле, превратившись в едва слышный стон. Она видела, как он меняется прямо на её глазах, и это было страшнее, чем любая смерть, страшнее всего, что ей доводилось видеть. Бернар… но это был уже не он, не тот человек, которого она знала, которого любила, которого предала: в его взгляде не осталось и следа той боли, что разрывала её сердце всего секунду назад, не осталось и тёплых, светлых воспоминаний, что навсегда связывали их, теперь в этих чужих глазах светилось только одно — безумие. Его бледное, заострившееся лицо вдруг расслабилось, уголки его губ медленно, очень медленно поползли вверх, складываясь в кривую, неестественную, совершенно хищную улыбку, и он с каким-то извращённым наслаждением провёл кончиком шершавого языка по губам, оставляя на них влажный блеск.

Она чувствовала, как тело мелко дрожит от неконтролируемого ужаса: руки бились в истерике, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Крик о пощаде так и не смог вырваться из перехваченного спазмом горла, когда она увидела, как он неспеша двинулся к ней. Его обычно мягкие черты заострились, глубокие тени легли под скулами и глазами, превращая знакомое лицо в жуткую маску чего-то беспощадного. Из его широкой груди, сквозь прерывистое дыхание, вырывался низкий, вибрирующий, угрожающий рык, пугающе похожий на тот звук, что издаёт огромный, голодный хищник, застывший в последнем прыжке перед тем, как вонзить клыки в беззащитную плоть своей жертвы. Бернар медленно наступал, заполняя собой всё пространство комнаты, и с каждым его тяжёлым шагом воздух вокруг словно сгущался, наполняясь удушающей силой. Перед её внутренним взором, ярко, как в бреду, всплыл образ младшей сестры — её детская наивная улыбка, ямочки на пухлых щеках, её любящий взгляд.

«Я пыталась тебя защитить. Прости меня только, что не смогла сдержать своего обещания, не вернулась к тебе...»

Астра смиренно опустила голову. В её душе не осталось места для сопротивления — она знала, что всё так и закончится, с того самого момента, когда сделала свой выбор. Сквозь страх и боль она даже почувствовала странное, почти спокойное облегчение, будто с её уставших плеч наконец свалился непосильный груз, который она тащила так долго, что почти забыла, как это — дышать свободно. Жизнь была слишком тяжела для неё, слишком жестока. Даже ради той, кого она любила больше всего, ради маленькой сестры, она больше не могла выносить эту бесконечную, мучительную боль. Каждую тёмную ночь она беззвучно молила богов о конце, о том, чтобы они просто забрали её, наконец, закончили эти бесконечные, изматывающие муки, и в один из дней они, странным образом, услышали её — привели к её окну его, северного асура. Она сразу поняла их знак. Ещё в самую первую встречу она уже знала, предчувствовала, что всё закончится именно так.

Бернар зарычал снова. Этот низкий, гортанный звук клокотал в его груди, словно неумолимый раскат грома перед бурей. Хаос, бушевавший внутри, был недоволен её покорностью, этому жалкому смирению. Он жаждал большего: хотел слышать её отчаянные крики, видеть боль, чувствовать липкий, удушающий страх, испить его до дна, до последней горькой капли. Но она не отпрянула в ужасе, как он ожидал. Она медленно подняла голову и спокойно встретила его взгляд — тот самый, в котором бушевала древняя тьма. Её глаза были наполнены сейчас не страхом, а удивительной нежностью и тихой надеждой. Она больше не дрожала, не молила о пощаде, не пыталась отползти в бесполезной попытке продлить свою жизнь, нет, она просто смотрела на него — пристально, почти ласково, будто сама подталкивала его, будто молча принимала неизбежный финал, лишь её тонкий, острый подбородок слегка вздрагивал, а зубы тихо постукивали друг о друга, но это была не паника, не ужас, это было лишь предательство её собственного, испуганного тела, которое никак не хотело слушаться разума,

«Она насмехается над тобой, смотри... Взгляни внимательнее на её руки... Они все в крови Саймона, в крови твоего друга».

Бернар замер, перед его, затянутыми кровавой пеленой глазами всё поплыло, и он медленно, словно во сне, перевёл свой взгляд вниз и увидел: её руки были теперь по самый локоть залиты кровью. Его широкие ноздри затрепетали, судорожно, жадно уловив знакомый медный запах, в памяти вновь и вновь всплывал образ Саймона: его безжизненное тело, распластанное на грязном полу книжной лавки, его последняя, прощальная улыбка.

«Сынок...»

Его широкую грудь разорвала острая, невыносимая боль, и он снова дико закричал. Ладони сжались в кулаки с такой чудовищной силой, что в пальцах что-то хрустнуло и кольнуло — возможно, треснули кости, но он не чувствовал этой боли. Он не чувствовал ничего, кроме чёрной, ледяной пустоты, что неумолимо разрывала его тело изнутри.

Астра молча, не дыша, наблюдала за ним, видя, как внутри него сражаются две силы — его израненная душа и та, что пришла из самой глубокой бездны. Она горько, безнадёжно улыбнулась ему в последний раз. Её искусанные губы дрогнули, и едва слышный, надломленный шёпот, полный любви и вины, коснулся спёртого воздуха между ними:

— Это я виновата во всём... Прости...

Юноша дико, нечеловечески взвыл, и его рука дёрнулась вперёд сама, повинуясь слепому порыву уничтожить. Длинные пальцы сомкнулись на её хрупкой шее. Девушка коротко, отрывисто вскрикнула, но он уже совершенно не слышал её, не замечал, его огромная, горячая ладонь почти полностью, плотно обхватила её тонкую, беззащитную шею. Он чувствовал, как под грубыми пальцами бешено пульсирует её нежная венка. Что-то острое неведомым образом выросшее из его ногтей, легко, без малейшего усилия, прорвало её нежную кожу, и по её шее тут же побежали алые капли. Сладковатый, дурманящий запах свежей крови ударил в ноздри, окончательно застилая помутневший разум. Она дёрнулась, забилась в его железной хватке, инстинктивно схватилась обеими руками за его руку, с силой впиваясь короткими, ломкими ногтями в его запястье, пытаясь ослабить его хватку. Бернар легко оторвал её от пола, и её ноги судорожно заболтались в воздухе, тщетно ища опору. Она извивалась, била его по руке, царапала поломанными ногтями, дыхание сбилось в хриплые, мучительные глотки. Из пережатого горла вырывались лишь булькающие, предсмертные звуки. Она впивалась в его кожу с нечеловеческой силой, оставляя глубокие, кровавые борозды, но он даже не дрогнул, словно не чувствовал ничего — ни боли, ни её отчаянного сопротивления. Её сломанные ногти дошли до самого мяса, обнажив его густую, чёрную кровь, что медленно сочилась из рваных ран, но для него это было ничто, абсолютная пустота. Его пальцы, превратившиеся в железные тиски, не ослабевали ни на мгновение.

Астра чувствовала, как тело окончательно предаёт её: кончики пальцев немели, посылая последние слабые сигналы, ноги, ещё секунду назад судорожно искавшие опору, теперь бессильно обвисли. Голова безвольно откинулась назад, из рта вырывался лишь слабый, хриплый выдох. Все её прежние мысли, вся недавняя покорность, готовность принять неизбежное — всё вдруг испарилось, уступая место ужасу. на из последних сил цеплялась за ускользающую жизнь, хотя мгновение назад была готова смиренно принять свою судьбу. Но теперь, оказавшись на самом краю, перед лицом неотвратимой гибели, её обезумевший разум отчаянно рвался наружу из этой железной хватки.

«Нет... Я не могу так... Я не хочу умирать! Пожалуйста, только не сейчас! Не так, не так, умоляю!»

Тёмные пятна медленно застилали её угасающий взор, постепенно затмевая искажённое яростью лицо Бернара. И всё же, сквозь нарастающую слабость, она находила в себе силы для отчаянной борьбы: её поломанные, окровавленные ногти снова и снова впивались в его руку, скребли, пытались разжать смертельный круг, но он даже не вздрогнул. Лишь его губы медленно растянулись в ещё более хищной улыбке.

— Ты так быстро сдаёшься? — его голос прозвучал низко и хрипло. — Я ожидал большего.

Астра попыталась глотнуть воздух, которого не существовало, её грудь судорожно вздымалась.

— Пр-... прошу… — она выдавила из себя и не узнала собственный голос.

Бернар больше не слышал её, его сознание тонуло в низком, тягучем гуле, который заглушал всё вокруг. Но когда её голос снова пробился сквозь этот оглушительный грохот, что-то в самой глубине его души дрогнуло.

— Бернар… — она выдохнула его имя, и в этом звуке была не просто мольба, это была единственная нить, ещё связывающая его с тем, кем он был, — прости меня. Я была так глупа.

Юноша моргнул, и реальность на мгновение проступила сквозь кровавую пелену: Астра висела в воздухе, её хрупкое тело беспомощно болталось в его железной хватке, щёки мокрые от слёз, губы посинели от нехватки воздуха, по её шее, там, где впились его когти, струились тонкие ручейки крови, а глаза, уже затянутые пеленой, смотрели на него не с обречённостью, а с запоздалым желанием жить, с горьким осознанием, что смерть — это не избавление, а конец, что её сестра останется совсем одна, если она сейчас закроет глаза. По её щекам снова потекли слёзы — как же она была слепа и глупа, и снова, уже в последний миг, она сделала неправильный выбор.

— Прошу… — выдохнула она, едва слышно, — отпусти…

И в этот миг Хаос внутри него засмеялся, глухо, с довольным, утробным урчанием, как сытый зверь, упивающийся страхом своей добычи.

«Вот оно. Истинный страх, искренняя мольба. Сладчайшая из эмоций. Наполнись ею, вдохни, насладись этим моментом. Она твоя».

Дверь в комнату с оглушительным треском распахнулась, ударившись о стену, а в проёме, опираясь о косяк, стояла Талли. Её грудь вздымалась от быстрого бега, белоснежные волосы растрепались и прилипли ко лбу и щекам.

«Что это за место? Что здесь делает Бернар? Кто эта девушка?»

Но все вопросы разом испарились, когда её взгляд упал на центр комнаты. Бернар, её друг, сейчас он походил на обезумевшего зверя: лицо искажено хищной гримасой, глаза налились алым огнём, а длинные когти глубоко впились в хрупкую шею незнакомки. Талли никогда не видела его таким, сердце сжалось, на мгновение забыв, как биться.

Незнакомка, уже почти теряющая сознание, с трудом перевела на неё мутнеющий взгляд, и в глубине этих угасающих глаз вспыхнула крошечная искра надежды, а её посиневшие губы беззвучно сложились в слово:«Помоги».

— Бернар, остановись! — крикнула Талли.

Юноша замер, но пальцы не разжал, всё его тело было напряжено до предела, дыхание вырывалось хриплым, рваным рыком, а глаза, в которых она привыкла видеть доброту и упрямую решимость, теперь были поглощены тьмой, наполненной лишь мраком и ненавистью. Хаос держал его в цепких объятиях, и каждый удар сердца отдавался в тишине комнаты зловещим стуком.

— Бернар, это не ты, послушай меня. Это хаос говорит твоими устами, он управляет тобой. Отпусти её. — Она говорила мягко, почти шёпотом, пытаясь достучаться до него, и делала осторожные шаги вперёд, чувствуя, как страх сковывает её тело. Колени подкашивались, но она не могла позволить себе слабость — одно неверное движение, одно резкое слово, и он уйдёт в эту тьму безвозвратно.

— Бернар, — повторила она его имя, уже совсем близко.

Он медленно перевёл на неё взгляд, в его глазах плескалась непроглядная тьма, но где-то в глубине, сквозь кровавую пелену, мелькнула искра узнавания. Он прищурился, пытаясь разглядеть её сквозь туман, хватка на шее Астры чуть ослабла, и она судорожно, с хриплым всхлипом втянула в себя глоток воздуха, цепляясь за жизнь изо всех сил, но он всё ещё держал её, словно заворожённый, не в силах выбрать между жаждой мести и зовом того, кем он был когда-то.

Талли подошла вплотную, бросив быстрый взгляд на незнакомку.

— Она предала, — прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим, полным горечи.

Талли метнула взгляд на Астру, безвольно повисающую в железной хватке Бернара: та судорожно, с хрипом ловила ртом воздух, её глаза, полные слёз, метались в панике, но сквозь страх проступало что-то ещё… Глубокая вина?

«Что, чёрт возьми, здесь происходит?»

Мысли путались, не желая складываться в понятную картину, это была сложная головоломка, а у неё в руках не хватало самых важных деталей. Брови сдвинулись на переносице, и с каждой секундой вопросов становилось только больше, а подозрения росли, как снежный ком.

Очередная слеза скатилась по смуглой щеке Астры и упала на его руку. Бернар вздрогнул: его зрачки на мгновение сузились, а затем расширились, и в их глубине что-то дрогнуло, пошевелилось — то, что помнило свет, помнило её, а хаос внутри него недовольно заурчал, ощущая угрозу.

— Бернар, — Талли снова произнесла его имя, — я не знаю, что именно случилось, но мы не убийцы. Мы не можем просто так отнять чью-то жизнь. Это не мы.

Юноша рассмеялся, звук был хриплым, горьким и совершенно чужим. Смеялся не он, а нечто, поселившееся в нём.

— Это из-за неё убили Саймона.

Мир вокруг Талли перевернулся и замер. Ледяная волна прокатилась по позвоночнику, сковывая каждую мышцу, её взгляд снова прилип к незнакомке: девушка вся дрожала, но не отрицала, не кричала, что это ложь.

«Не понимаю, ничего не понимаю.»

Пазлы начали сдвигаться с мёртвой точки, складываясь в ужасающую картину: внезапные вспышки гнева друга последние дни, его отстранённый взгляд, вина, пожирающая его изнутри.

«Всё из-за неё, из-за этой незнакомки?»

Талли по-новому, пристально всмотрелась в её черты. Вопросов стало ещё больше, но сейчас главным было не это — сейчас нужно было остановить катастрофу.

«Но даже если это правда… даже тогда нельзя позволить ему совершить непоправимое. Нельзя позволить тьме его поглотить».

Она глубоко вдохнула и, преодолевая дрожь в коленях, сделала шаг ещё один шаг вперёд, видя борьбу в его глазах.

Хаос, чувствуя её влияние, зашептал ему настойчивее:«Она предала тебя. Она виновна в его смерти. Убей её. Отомсти.»

Бернар стиснул зубы до хруста, его дыхание стало частым и прерывистым, он замотал головой, пытаясь отогнать навязчивый голос, но тот лишь нарастал. С низким рычанием он перевёл взгляд вниз, на её руку, лежащую поверх его.

— Отпусти её, прошу, — ласково прошептала Талли, чуть сжимая его окровавленную, напряжённую ладонь, и её прикосновение стало островком в бушующем море его ярости.

Хаос взревел внутри него с новой силой, юноша зажмурился, череп трещал от боли, от противоборствующих мыслей, каждая из которых рвала сознание на части. Что было правдой? Что ложью? Глухой, сдавленный стон вырвался из его пересохшего горла.

— Вспомни себя, прошу… Вспомни нас… Не дай ему победить… — она продолжала шептать, едва дыша, её голос дрожал, срывался, но она не умолкала, вцепившись в его руку так, будто могла удержать его от падения, и лихорадочно пыталась вспомнить, как Мелисса тогда вытаскивала её саму из когтей тьмы.

«Как же мне быть? Я совсем не знаю, что делать. Как наставники возвращали нам контроль?»

Талли до боли прикусила нижнюю губу, чувствуя вкус крови.

Юноша замер, его грудь тяжело вздымалась, на лбу и висках выступили крупные капли пота, мускулы на руках неестественно вздрагивали, и в его глазах, почти полностью затянутых алой пеленой, мелькнула крошечная искра. Талли затаила дыхание, сердце бешено колотилось, питая слабую надежду, что он борется, что у него получается…Но в этот миг дверь с грохотом распахнулась во второй раз, и в проёме стоял Брайан: волосы растрепались от бега, щёки пылают румянцем, а взгляд метнулся от Талли к Бернару, а затем — к бледной, почти безжизненной девушке в его железной хватке. На мгновение он застыл, не веря своим глазам, а затем его пальцы рефлекторно сжали рукоять меча.

— Что здесь происходит? — вырвалось у него, — отпусти её, Бернар! — рявкнул он уже громче, выхватывая клинок.

Резкий звук стал спусковым крючком: асур медленно повернул голову, и его глаза изменились — та крошечная искра разума была мгновенно затоплена алой дымкой. Вспышка ярости, спазм в груди — и его сознание вновь потонуло во тьме. Он низко зарычал, спина выгнулась дугой, мышцы напряглись буграми, а когти с новой силой вонзились в шею Астры, и девушка издала хриплый звук, её ногти в бессилии заскребли по его запястьям, оставляя красные полосы.

— Бернар! Нет! — отчаянно вскрикнула Талли, бросаясь вперёд, пытаясь встать между ним и Брайаном.

Но хаос, управлявший им, оказался быстрее: он резко развернулся к ней, и его свободная ладонь с длинными, чёрными когтями взметнулась в воздухе, едва не распоров ей лицо. Талли вскрикнула и отпрянула назад, почувствовав, как острая грань скользнула по щеке, оставив тонкую, жгучую линию, и кровь тут же выступила на коже.

Астра, всё ещё зажатая в его железной хватке, захлебнулась беззвучным всхлипом, её широко распахнутые глаза, полные ужаса, лихорадочно метались по сторонам.

— Брайан, не подходи! Стой! — закричала Талли, изо всех сил стараясь поймать взгляд Бернара, пробиться сквозь ту пелену безумия, что затянула его глаза.

«Нельзя его провоцировать. Ни в коем случае, нельзя!»

Но её предупреждение опоздало на какую-то секунду: яростный рык Брайана и резкий лязг выхватываемого из ножен меча стали той последней каплей, что переполнила чашу. Бернар издал хриплый, гортанный рык и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, инстинктивно силой сжал пальцы. Его длинные когти глубже вонзились в тонкую, беззащитную шею Астры, и в тишине комнаты отчётливо раздался тихий, влажный хруст — девушка судорожно захлебнулась, пытаясь сделать вдох, но вместо воздуха из её приоткрытого рта брызнула алая, пенистая кровь, и он с силой, почти с отвращением, отшвырнул её от себя.

Астра рухнула на пол, закатилась на бок и замерла, а алые струйки быстро расползались по её шее, пропитывая тонкую ткань платья багровым пятном. Она дрожащими, окровавленными пальцами вцепилась в своё горло, пытаясь зажать глубокие, рваные раны, её ногти скользили по липкой коже.

— Гх… кх… — хриплый, прерывистый звук сорвался с её губ, и на мгновение в уголках рта вспенились кровавые пузыри.

Бернар, уже не различая ни друзей, ни врагов, повернулся к Брайану, и его губы были испачканы чужой кровью, а глаза пылали неистовым, багровым светом, в котором не осталось ничего человеческого. Талли едва успела сделать шаг, пытаясь снова встать между ними, но он двинулся быстрее: толкнул её с такой силой, что она отлетела через всю комнату и спиной врезалась в острый угол массивного комода. Острая боль пронзила позвоночник, и воздух с шумом вырвался из лёгких.

— Ах… — Она всхлипнула, и мир перед глазами поплыл, затягиваясь чёрными, мерцающими пятнами, сознание начинало медленно уплывать, но она из последних сил цеплялась за него, пытаясь подняться.

Брайан уже бросился в бой: с резким, яростным выпадом он встретил асура, и их клинки сошлись в оглушительном лязге, высекая снопы ослепительных искр. Бернар двигался с пугающей, нечеловеческой скоростью, которую дарила ему тьма, его удары сыпались градом — быстрые, мощные, не знающие усталости. Губы Брайана сжались в напряжённую линию, он парировал, отскакивал, скользил по полу, снова шёл в атаку, и визг стали о сталь сливался с его прерывистым дыханием.

— Нет… — голос Талли сорвался в хриплый, едва слышный шёпот, она попыталась приподняться, но острая боль в спине снова пригвоздила её к полу, сковала тело, не давая пошевелиться, — Брайан… остановись, прошу! Не трогай его! — Но её отчаянный крик потонул в грохоте боя.

Бернар видел мир сейчас сквозь густую, багровую пелену, он не различал лиц, не помнил имён, в его груди бушевало лишь одно-единственное желание — уничтожить.

Талли, задыхаясь от боли, с трудом приподнялась на локтях, и в её глазах плескался тот же ужас, что и у Астры, но только не за себя. Она резко повернула голову к незнакомке: девушка всё ещё дышала, но слабо и прерывисто. Она лежала на боку, её тело время от времени дёргалось в мелких судорогах, пальцы всё ещё судорожно сжимали шею, пытаясь сдержать поток крови, но хватка с каждой секундой становилась слабее, а губы, испачканные алой пеной, беззвучно шевелились пытаясь что-то сказать.

— Держись… — прохрипела Талли, подползая к ней, преодолевая мутный туман в голове. Её дрожащие пальцы накрыли руки незнакомки, усиливая давление на открытую рану, — ты не умрёшь, слышишь меня? Не смей умирать, не смей!

Тёплая, липкая кровь продолжала сочиться сквозь их сплетённые пальцы, пропитывая тонкую ткань платья всё тем же тёмным пятном, которое неумолимо расползалось вширь, захватывая всё новые участки, Астра захлёбывалась собственным дыханием, её мутный взгляд терял фокус, стекленел, но в самой глубине потухающих глаз всё ещё теплилась крошечная, упрямая искра.

Талли трясло. Пальцы, вцепившиеся в рваную плоть на шее девушки, скользили. Кровь текла по её запястьям, стекала на локти, оставляя на коже длинные, липкие, багровые дорожки.

— Ну же… прошу… — хрипло, срываясь на всхлипы, шептала она, вглядываясь в бледное, почти прозрачное лицо незнакомки, — оставайся… оставайся со мной…

Её голос дрожал и ломался, глаза жгли непролитые слёзы, она изо всех сил сжимала хрупкую шею девушки, пытаясь сомкнуть края рваной раны, мысленно взывая ко всем богам, которых знала, умоляя остановить кровь, но та упрямо продолжала сочиться. Талли отчаянно повернула голову, её взгляд лихорадочно метался по комнате в поисках чего угодно, что могло бы помочь: перевёрнутый стол, осколки разбитой чашки, плавающие в луже воды, обломки мебели — повсюду была лишь разруха, ничего полезного.

В нескольких шагах от неё Брайан едва сдерживал яростный натиск Бернара: их мечи с оглушительным лязгом и визгом сталкивались снова и снова, высекая снопы ослепительных искр, которые оставляли на стенах и полу чёрные, опалённые следы. Брайан отступал шаг за шагом, его руки дрожали от перенапряжения, дыхание сбивалось в хрип, но он только крепче сжал рукоять меча до побеления костяшек.

«Что же делать? Чёрт возьми, что мне делать?»

Паника сдавила ей горло, на миг она отчаянно взглянула на Бернара, цепляясь за последнюю слабую надежду, что в нём ещё осталась хоть крупица того, кого она знала, но, встретившись с его взглядом, замерла: в его глазах не было ничего, кроме ярости. Он зверел с каждой секундой, мышцы неестественно вздувались под кожей, натягивая её, а из стиснутых зубов вырывался непрерывный, хриплый рык, длинные острые когти на руках побелели от напряжения, готовые разорвать всё на своём пути.

«Если всё так продолжится… Мне придётся его убить, чтобы остановить.»

Холод пронзил всё тело. Пальцы, сжимавшие рану незнакомки, на мгновение ослабли.

«Нет! Я не могу! Не хочу»

Она бессильно мотнула головой, срываясь на короткий нервный вздох, пытаясь отогнать эту ужасную мысль, но руки дрожали всё сильнее. Внезапно слабые, похолодевшие пальцы Астры сжали её запястье, и Талли перевела взгляд на умирающую девушку: лицо той побелело до мраморной бледности, губы посинели, но в глубине потухающих глаз всё ещё тлела искра. Она что-то пыталась сказать, губы беззвучно шевелились, формируя слова, но из-за оглушительного грохота битвы, звона стали и рёва Бернара Талли не могла разобрать ни звука. Она склонилась ниже и прижалась ухом к её окровавленным губам, её собственные спутанные волосы упали на лицо незнакомки, смешиваясь с тёмными прядями и запёкшейся кровью.

— Моя… сестра… — прошептала девушка, и её голос был едва слышным прерывистым выдохом, — прошу… спаси… её…

Талли едва разобрала слабый угасающий шёпот, как лёгкий, почти неощутимый вздох вырвался из груди незнакомки и замер в воздухе. Её ладонь, лежавшая в её руке, дрогнула и обмякла, став тяжёлой и безжизненной, пальцы разжались, бессильно соскользнув с запястья, и мягко шлёпнулись на пол. Она вздрогнула, застывшим взглядом провожая эту руку, ещё секунду назад цеплявшуюся за жизнь, в широко распахнутых остекленевших глазах Астры не было ни страха, ни боли, только бесконечная вина — последнее чувство, что застыло в её взгляде, обращённом в никуда, губы остались чуть приоткрытыми, будто она собиралась сказать что-то ещё, но не успела. Талли глухо всхлипнула, её собственные губы задрожали, горло сдавил тугой, болезненный спазм.

— Она… умерла, — слова сорвались с её губ хриплым шёпотом.

Бернар услышал и замер на полпути, пропустив удар, в его глазах, ещё секунду назад пылавших алым безумием, мелькнуло внезапное замешательство. Меч Брайана, воспользовавшись моментом, скользнул по его предплечью, вспоров кожу и плоть до белой кости, но юноша даже не дрогнул, не отдёрнулся, не зарычал от боли, только глухо, с присвистом выдохнул, а в его голове, внезапно оглушённой тишиной, застучало: «Она мертва. Мертва. Мертва…»Он сделал неуверенный шаг назад, споткнувшись о собственные ноги, и густая багровая пелена в его глазах дрогнула, начала медленно рассеиваться, а из-под неё проступил знакомый голубой свет. Бернар медленно повернул голову, и его глаза распахнулись от шока: Талли, вся дрожа, прижимала к своей груди безвольное тело Астры, её лицо было испачкано кровью, руки, одежда — всё пропиталось алым. Он смотрел на эту картину, и его сердце сжалось в ледяных тисках, остановившись на мгновение, он моргнул, зажмурился, снова открыл глаза, но кошмар не исчезал — Астра, его Астра, лежала неподвижно в чужих, трепетных объятиях.

— Нет… — сиплый звук сорвался с его губ.

Он бросился вперёд, грубо оттолкнув Талли, даже не заметив, как она с тихим стоном ударилась о пол, и рухнул на колени рядом с безжизненным телом, подхватывая его на руки. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог их контролировать, когда обхватил её холодное лицо, ладони, липкие от крови, скользили по бледным щекам, пытаясь стереть багровые следы. Он провёл дрожащими пальцами по её полуоткрытым безжизненным губам, словно пытаясь разбудить её.

— Астра… — его голос сорвался, захлёбываясь рыданиями, что подступали к горлу, душили его, — Астра… прошу… открой глаза… посмотри на меня…

Он звал её снова и снова, молил, шептал её имя, тряс за плечи, обнимал, прижимал к груди, пытаясь пробудить, вернуть ускользающую жизнь.

— Вернись… вернись ко мне… — голос его ломался, превращаясь в хриплый надрывный шёпот, — не оставляй меня одного… пожалуйста…

Но она оставалась неподвижной, её голова безвольно откинулась на его плечо, тёмные волосы растрепались по груди. Бернар сдавленно, с болью всхлипнул, а затем закричал. Слёзы хлынули из его глаз неконтролируемым потоком смешиваясь с кровью на щеках, тёплые солёные капли падали на её холодную кожу, не оживляя её. Он вжимался лицом в её волосы, вдыхая её запах, уже смешанный с запахом смерти, качал её в руках, как ребёнка, срывался в рыдания, которые сотрясали всё его тело.

Талли не знала, что делать. Она сидела на полу, чувствуя, как её собственное сердце сжимается в тисках чужой боли, дрожь пробежала по плечам, она сдавленно выдохнула, облизала пересохшие потрескавшиеся губы, но не могла избавиться от металлического привкуса крови, въевшегося в язык, её пальцы всё ещё были липкими, а грудь сдавила тупая удушающая тяжесть, она вдруг осознала, что почти не дышит, застыв в оцепенении. Внезапно кто-то осторожно, но твёрдо обхватил её за плечи, она вздрогнула, инстинктивно дёрнулась, готовая отбиваться, но перед собой увидела знакомое взволнованное лицо.

— Талли!

Брайан опустил меч, который ещё мгновение назад был занесён для удара, клинок, запятнанный тёмной кровью, с глухим лязгом упал на пол, и мужчина, не раздумывая, опустился перед ней на колени, его глаза, полные тревоги и немого вопроса, искали её взгляд.

— Талли… — повторил он, обхватывая её руками, сдавливая крепко, но бережно.

Всё происходило слишком стремительно, слишком жестоко и несправедливо. Девушка с трудом подняла на него взгляд, она едва могла сосредоточиться на его лице, оно расплывалось перед глазами, размытое пеленой слёз, которые она изо всех сил пыталась сдержать.

«Почему так больно? Почему?»

Она судорожно втянула в себя воздух, почувствовав, как в груди что-то обрывается и падает в бездну, и в следующий миг уже прижалась к нему, вцепившись пальцами в ткань его рубашки. Брайан обнял её крепче, его ладонь легла на её затылок, пальцы мягко запутались в белоснежных волосах, успокаивающе поглаживая, пытаясь снять дрожь. Второй рукой он обвил её плечи, притягивая к себе, пытаясь укрыть своим телом от всего кошмара, что разыгрался вокруг. Она глухо, сдавленно всхлипнула и зарылась лицом в его плечо, вдыхая его запах, мгновение ей показалось, будто она снова в безопасности.

— Я здесь… — тихо, почти шёпотом, прошептал он, губами касаясь её виска, чувствуя, как она мелко дрожит, — всё хорошо… я с тобой…

Но они оба знали, что это сладкая, утешительная ложь — ничего хорошего не было и не будет ещё очень долго. Она дрожала в его объятиях, цеплялась за него, как за единственный якорь, способный удержать её в этом бушующем море боли, её пальцы впились в его спину, сминая ткань рубашки, не желая отпускать.

— Брайан… — её голос сорвался на хрип, предательски дрожа, — что ты… что ты здесь делаешь?..

Она подняла на него заплаканное лицо, полное растерянности и недоумения. Он медленно, почти виновато, провёл ладонью по её спутанным, влажным от слёз и крови волосам, старательно убирая пряди, прилипшие к щекам.

— Я… — голос его был низким, чуть хриплым от недавнего боя и сдавленных эмоций, — я следил за тобой…. Хотел увидеться… поговорить.

Он слабо, безрадостно усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли прежней лёгкости.

— Знал бы, что такое произойдёт… пришёл бы раньше, — он тяжело сглотнул, сжав её в объятиях ещё крепче, пытаясь заглушить внезапно нахлынувшую вину, что сдавила горло, — поздно… слишком поздно почувствовал, что дело пахнет бедой…

Брайан опустил голову, прижимаясь лбом к её виску, его дыхание было тёплым и неровным, чуть прерывистым, а Талли, едва слышно всхлипнув, в ответ сжала его плечи, чувствуя под пальцами напряжение его мышц. Она ощущала, как его большие шершавые ладони нежно, скользят по её спине, пытаясь унять дрожь, пальцы мягко сжали её шею, осторожно массируя зажатые мышцы, и от этого простого движения её веки дрогнули, в затылке приятно кольнуло тепло, разливаясь по плечам. На какой-то миг ей захотелось просто закрыть глаза, забыться, провалиться в эту иллюзию полной безопасности и остаться в ней навсегда. Она выдохнула, затихая в его руках, и он обнял её ещё крепче, почти болезненно, словно пытаясь удержать в этом хрупком, мимолётном спокойствии.

Талли постепенно переставала дрожать, дыхание выровнялось, стало глубже, она почти расслабилась в его объятиях, но стоило ей случайно перевести взгляд через его плечо на безжизненное тело незнакомки, как всё внутри снова сжалось в ледяной ком, и боль вернулась. Она медленно, нехотя отстранилась, с трудом поднявшись на дрожащих, ватных ногах.

— Нельзя её так оставлять, — произнесла она, ощущая, как с каждым взглядом на мёртвую девушку горький тугой ком подкатывает к горлу, перекрывая дыхание, — нельзя…

Она сглотнула, с огромным усилием оторвав взгляд от Астры, и подняла глаза на Брайана, в её взгляде горела твёрдая решимость.

— Отведи его… — её голос был хриплым, — во дворец… сопроводи его туда… Он не должен оставаться здесь.

Бернар сидел на холодном полу, прижимая к груди безжизненное тело Астры, его руки, перепачканные её кровью, судорожно дрожали. С безумной силой вцепившись в неё, он прижимал её так крепко, что её тёмные волосы спутанными прядями прилипли к его мокрой от слёз щеке, а запёкшаяся кровь размазалась по его лицу грязными разводами, но он не отпускал, не мог заставить себя разжать пальцы.

— Нет… — голос сорвался.

Он наклонился к её лицу, касаясь губами её холодного лба, пытаясь найти хоть каплю тепла.

— Нет, нет, нет… — повторял он снова и снова, почти безумно покачиваясь на месте. Он гладил её бледные щёки, отчаянно пытаясь стереть с них тёмные багровые пятна, боялся, что они навсегда осквернят её красоту, его пальцы дрожали, неумело размазывая засохшие потёки, и всё это время он не умолкал, шепча:

— Астра… милая… родная… открой глаза… прошу… я умоляю тебя… — его губы касались её закрытых век, её полуоткрытых губ, которые так и не успели произнести последние слова.

Он всматривался в её лицо, в эту жуткую, неподвижную маску, выискивая малейшую дрожь ресниц, намёк на вздох — хоть крошечный, мимолётный признак того, что жизнь ещё теплится где-то внутри.

— Ты же дышишь… дышишь, да? — он прикоснулся к её губам своими, надеясь ощутить хоть тёплый намёк выдоха, но губы были холодными, безжизненными.

— Дыши! — его голос дрогнул, надломился и сорвался в тихий, отчаянный стон, он закрыл глаза, прижимая её к себе так крепко, что кости могли хрустнуть, а плечи затряслись в беззвучных, но от этого ещё более пронзительных рыданиях, которые сотрясали всё его тело.

Талли наблюдала за ним, за этой сценой безмерного отчаяния, и чувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, в самой глубине груди.

«Боги…»

Сердце сжалось от острой, беспомощной жалости — перед ней был не яростный монстр, а сломленный друг, потерявший всё, что имело для него значение. Она медленно, на негнущихся ногах, подошла к нему.

— Бернар…

Он не слышал, погружённый в своё горя, он всё ещё звал Астру, голос срывался, переходил в хриплый, надорванный шёпот, а затем и в бессвязное, жалобное бормотание, уткнувшись лицом в её волосы и вдыхая уже чужой, холодный запах.

— Ты не можешь… ты не могла так… — его слова ломались, разрывались на части, не в силах выдержать тяжести реальности, — прости меня… прости… я не сберёг… прости… — он продолжал качать её в своих объятиях, словно пытаясь убаюкать, не отпускал, будто она просто крепко спит и вот-вот проснётся.

Талли замерла рядом, чувствуя, как её собственная дрожь усиливается, она медленно протянула руку и осторожно коснулась его напряжённого плеча.

— Бернар… — повторила она мягко, но настойчиво.

Юноша вздрогнул от прикосновения, его плечи резко дёрнулись, он обернулся, и в его глазах, залитых слезами, было столько боли, что она невольно сжала губы, с трудом сдерживая подступающий к горлу ком.

— Прошу, отдай мне её, — выдохнула она, и её собственный голос прозвучал хрипло и чуть слышно, но с невероятной нежностью.

Она потянулась к безжизненному телу Астры, бережно пытаясь разжать его сведённые судорогой пальцы.

— Я позабочусь о ней… я заберу её отсюда… — каждое слово в её голосе дрожало от печали, — ты… ты должен отпустить её…

Бернар резко отпрянул от её прикосновения, он инстинктивно вцепился в Астру ещё сильнее, вжимая её холодное тело в свою грудь, сжимая так, что кости могли хрустнуть, лишь бы не отпускать, не отдавать.

— Нет! — вырвалось из его груди дико и отчаянно, он замотал головой, отползая от неё, прижимая Астру к себе, боясь, что её силой вырвут из его рук, — не трогай её! Не смей трогать! Она жива! Она дышит!

Его голос сорвался на истеричный, надрывный хрип, полный безумия и отрицания.

— Ты не понимаешь… она… она просто спит… я чувствую… я чувствую её… — он судорожно, почти машинально поглаживал её спутанные волосы, пряди которых липли к его окровавленным пальцам.

Талли сглотнула ком, подступивший к горлу, изо всех сил сдерживая собственные рыдания, она снова осторожно, боясь спугнуть, коснулась его руки.

— Бернар, она… — её голос дрогнул, — её больше нет. Её нет с нами.

Юноша резко вскинул на неё взгляд, в его глазах, залитых слезами, читался настоящий ужас. Он замотал головой, отползая ещё дальше, не в силах принять, впустить в себя эти страшные слова.

— Нет… — прошептал он, и слёзы текли по его лицу непрерывным потоком, — не говори так… не смей этого говорить!

Он снова обхватил её лицо дрожащими руками, покрывая бесконечными, отчаянными поцелуями её холодный лоб, веки, синие губы, гладил её застывшие руки.

— Открой глаза… открой же глаза… умоляю тебя… прошу… — он снова и снова шептал, звал, молил, его голос становился всё тише, всё безнадёжнее, — вернись ко мне… я умоляю… вернись…

Талли не выдержала, она крепко, почти грубо сжала его запястье, не давая ему продолжать это мучительное раскачивание.

— Бернар, достаточно… — её голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, — позволь мне забрать её… пожалуйста… отпусти её…

Он замер, всмотрелся в её глаза, и в них не было жалости, только глубокая, настоящая боль, такая же, как и его собственная, его пальцы на руке Астры слабо дрогнули, он почти выронил её, но в последний миг инстинктивно сжал ещё сильнее, прижимая к себе.

— Я… я не могу… — прошептал он, вдавливаясь лбом в её холодный лоб, — я не могу отпустить…

Талли тяжело сглотнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, она перевела взгляд на Брайана, стоявшего в рядом, его лицо было напряжённым и скорбным.

— Помоги ему… — тихо, почти беззвучно выдохнула она, не отрывая глаз от сгорбленной фигуры Бернара, — пожалуйста, Брайан… отведи его во дворец… ему нельзя здесь оставаться.

Брайан молча, без лишних слов, медленно кивнул, лязг его меча, убираемого в ножны, прозвучал оглушительно громко в давящей тишине комнаты, он опустился на колени рядом, его большая, сильная рука осторожно легла на вздрагивающее плечо Бернара.

— Вставай, — произнёс он мягко, но с той неоспоримой уверенностью, что не допускала возражений.

Бернар не шелохнулся, казалось, он вообще не слышит, его губы беззвучно шептали что-то, а плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

— Она… она умерла… — наконец прохрипел он, уставившись в пустоту перед собой мутным, невидящим взглядом.

Брайан лишь крепче, почти болезненно сжал его плечо, пытаясь через прикосновение вернуть его в реальность.

— Вставай, — повторил он твёрже.

Юноша, словно движимый чужой волей, позволил ему поднять себя на ноги, его пальцы до последнего судорожно впивались в платье Астры, не желая отпускать, и лишь когда Брайан осторожно, но настойчиво разжал его замёрзшие пальцы, он позволил её телу мягко соскользнуть в ожидающие объятия Талли. Он не смотрел, не мог заставить себя, опустил голову, и бесконечные слёзы продолжали катиться по его лицу, падая на залитый кровью пол. Брайан молча, крепко обнял его за плечи, удерживая на ногах и чувствуя, как тот весь дрожит.

Талли осторожно, с невероятной нежностью прижала к себе безвольное тело незнакомки, она аккуратно, дрожащими пальцами убрала тёмные волосы с её бледного лица, смахнула с ресниц несуществующую пыль, пальцы её дрожали, когда она мягко закрыла ей веки, сквозь слёзы прошептав:

— Прости нас…

Затем она с трудом поднялась на ноги, чувствуя, как они подкашиваются, не желая держать её, повернулась к Брайану, всё ещё поддерживающему Бернара.

— Отведи его… я… я догоню… — выдохнула она, уставившись в пол, не в силах встретиться с его взглядом.

Брайан коротко, но сильно сжал её руку и, не говоря ни слова, повёл обессилевшего, сломленного юношу прочь, к выходу, а девушка осталась стоять посреди разрухи, одна, пока звук их удаляющихся шагов не растворился в тишине, оставив её наедине с незнакомкой и тишиной, давящей на уши.