Чьё-то прикосновение к её руке было лёгким, почти невесомым, но Мелисса почувствовала его. Она медленно, будто сквозь густой туман, обернулась. Всё вокруг плыло: голоса сливались в сплошной гул, блики света резали глаза, а близость чужих тел вызывала лёгкую тошноту. Сердце бешено стучало где-то в висках, заглушая всё остальное. Её руку держала Сицилия. Губы королевы беззвучно шевелились, и девушка лишь по их движению угадала слова:

— Пойдём, нам пора.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и крепче сжала холодные, но такие родные пальцы матери. Они начали двигаться сквозь толпу, и их фигуры уже начали теряться в мелькающих силуэтах, когда сквозь живое кольцо воинов прорвалась Талли.

— Пропустите! — её голос сорвался на хриплый крик, полный отчаяния. — Дайте пройти! — она расталкивала плечами застывшие фигуры стражей, не обращая внимания на их суровые взгляды. Кто-то бросал ей неодобрительные взгляды, кто-то хмурился, но никто не решался преградить путь.

Ей удалось прорваться в последний момент, когда они почти скрылись в арочном проёме. Девушка схватила подругу за запястье. Резкий рывок заставил ту вздрогнуть и обернуться. Они стояли под сводами, украшенными королевскими знамёнами, их взгляды встретились. В глазах Мелиссы читались немой вопрос, растерянность и, Талли узнала это сразу, та самая, знакомая до боли тень страха. Она замерла в нерешительности, пальцы всё ещё сжимали холодную, чуть дрожащую руку подруги. Ей хотелось сказать что-то важное — что она не оставит её, что всё ещё здесь, что сожалеет о каждой ссоре. Но слова застряли комом в горле, и в глазах отразилась лишь безмолвная боль. Слишком многое осталось недосказанным, слишком глупыми казались теперь все их размолвки.

Мелисса приоткрыла губы, собираясь что-то спросить, но королева вновь позвала её, на этот раз громко и властно:

— У нас нет времени, пойдём.

Её дёрнули вперёд, и их руки разомкнулись. Талли осталась стоять на месте, опустив пустую ладонь. Она смотрела, как подруга уходит по длинному коридору в окружении мрачных, слишком серьёзных наставников, в самую глубь замка. Грудь сдавила тяжёлая, бессильная тоска. Она так ничего и не сказала, и теперь оставалось лишь смотреть вслед и сожалеть.

МЕЛИССА

С каждым шагом по холодному сырому, каменному коридору напряжение в груди нарастало, превращаясь в туго натянутую струну, готовую лопнуть. По бокам, неотступно сопровождая, шагали лучшие воины Атреи — люди с непроницаемыми лицами, чьи глаза не дрогнули бы даже перед лицом собственно гибели. Они миновали Главный зал, где теперь царила звенящая пустота, и свернули в узкий, скрытый от посторонних глаз проход, затерянный за массивной статуей зверя Хаоса. Потайная дверь со скрипом привела их наружу, во внутренний двор. Они прошли мимо пустого тренировочного поля, где потрёпанные манекены стояли безмолвными, жутковатыми рядами. Двигаясь дальше вдоль высокой стены, покрытой изморозью, они достигли западного фланга.

Шли молча. Сэр Лестар шагал рядом, и девушка ловила краем глаза его тревожные взгляды, которые он бросал на королеву. Она заметила, как на бледном, благородном лбу матери выступили мелкие капельки пота. Та держалась прямо и гордо, подбородок высоко поднят, но дыхание становилось всё тяжелее, порывистее, а каждое движение давалось с видимым усилием. Все видели это, но никто не решался нарушить тягостное молчание, в котором слышалось лишь прерывистое дыхание Сицилии. Королева упрямо шла вперёд, не сбавляя темпа, не позволяя себе ни малейшей слабости. Когда наставник попытался приблизиться, протянуть руку для опоры, она лишь едва заметно, но резко покачала головой, останавливая его молчаливым, властным жестом.

Мелисса встретилась с ним взглядом. Его тёмные, всегда спокойные глаза, похожие на водную гладь перед бурей, сейчас были наполнены немой, глубокой болью. Он не скрывал её, не притворялся, не прятал истину за маской суровой уверенности. И эта неприкрытая правда пугала сильнее любых слов.

Впереди шёл сэр Виргар. Его широкие плечи были напряжены до предела, будто он нёс незримую тяжесть. Рядом с ним шагал высокий, поджарый мужчина с проседью на висках, облачённый в простой чёрный плащ без опознавательных знаков. Омирон. Наставник разведчиков, живая легенда, тень, появлявшаяся в стенах крепости лишь изредка. Его внезапное присутствие здесь казалось зловещим знаком. Он тихо, но оживлённо перешёптывался с Виргаром, наклоняясь к его уху, и девушка уловила обрывки фраз: они говорили о ней. Так, будто она не человек из плоти и крови, а инструмент, оружие, которое не успели как следует закалить, но уже вынуждены пускать в дело.

Омирон бросил на неё через плечо холодный оценивающий взгляд. В нём не было ни ненависти, ни уважения, только расчётливое сомнение. Он смотрел на неё, как на неопытного ребёнка, которому вручили великий, но слишком тяжёлый меч, и теперь гадали, не убьёт ли он в первую очередь себя.

— Она готова, — раздался твёрдый голос королевы, внезапно прервавший их тихий, предательский разговор. Её холодные, не мигающие тёмно-синие глаза, полные нечеловеческой воли, устремились прямо на них, словно обнажённые клинки, готовые поразить.

Сицилия остановилась, пытаясь собраться с силами, сделать глубокий вдох, но внезапный, спазматический приступ кашля согнул её пополам. Дыхание стало хриплым и прерывистым, а ладонь, поднятая в предостерегающем, почти отчаянном жесте, снова удержала Лестара на расстоянии. Потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы унять дрожь в ослабевшем теле и заглушить бешеный, неровный стук сердца, готового вырваться из груди.

— Мы сделали всё, что могли, чтобы подготовить её, — голос её прозвучал глухо.

— Но... — Омирон нахмурился, в его глазах, привыкших взвешивать риски, вспыхнуло резкое возражение, готовое сорваться с губ.

— Омирон, я понимаю ваши сомнения, — Сицилия перебила его, делая паузу, чтобы перевести дыхание. — Но времени у нас нет. Вы же видите… я больше не могу держаться, силы на исходе. И если разрыв произойдёт сейчас, пока мы уязвимы… мы не выстоим. Слишком мало нас осталось, мы истощены, чтобы выдержать ещё один удар.

Она на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями, пытаясь загнать обратно дрожь, пронизывавшую всё тело, а затем пристально посмотрела на Лестара.

— Другого пути нет. Коронация должна состояться сегодня. Мы уплотним Грань, выиграем немного времени. А вы… вы должны помочь ей.

Повисла тягостная, звенящая тишина, которую не нарушал даже ветер. Омирон стиснул челюсть так, что на скулах выступили бугры, его острый взгляд был устремлён в пустоту перед собой — он что-то стремительно просчитывал, взвешивал шансы, и они, видимо, не радовали. В конце концов, он лишь резко, с неприкрытой досадой кивнул и отвернулся, скрестив руки на груди, не в силах скрывать своё глухое неодобрение.

Сицилия медленно, с невероятным трудом обвела взглядом каждого из наставников. Возражений больше не последовало. Не было и согласия, лишь безрадостное принятие неизбежного. Королева едва заметно кивнула, и воин у двери, не меняясь в лице, молча отодвинул тяжёлую, скрипящую створку, впуская внутрь запах сырости и древнего камня.

Первым в проём шагнул Лестар. За ним, собрав последние крохи сил, двинулась королева, опираясь на его протянутую руку лишь кончиками пальцев. Виргар последовал за ними с таким видом, будто шёл на последнюю, самую важную битву, где нельзя проиграть. Мелисса сделала глубокий, дрожащий вдох, шагнула вперёд и почувствовала, как за её спиной, словно призрак, в холодную темноту бесшумно растворился Омирон. Лестница уводила вниз, в самое сердце крепости. Каждый шаг отдавался глухим, влажным эхом, а холод, исходящий от стен, становился всё ощутимее, давя на кожу. Воздух густел, наполняясь запахом сырой земли, плесени и древнего камня. Неровный свет факелов отбрасывал на стены гигантские прыгающие тени, которые казались живее самих людей. Девушка шла, не поднимая глаз, но уже всем существом чувствовала зов зала впереди.

Каменный зал встретил их гробовым безмолвием. Высокий, сводчатый потолок тонул во тьме, куда не достигал даже свет факелов. Лишь одинокий, бледный луч пробивался сверху через узкое отверстие, едва освещая центр. Стены из чёрного камня жадно поглощали любой свет, а усеянные древними символами колонны уходили ввысь, словно стремясь к небу, которого здесь никогда не было. Знаки на них слабо мерцали призрачным свечением, будто нашептывая друг другу тайны на забытом языке.

Мелисса замерла на пороге. Пальцы непроизвольно дрожали, прячась в складках платья, а сердце колотилось с такой дикой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, разорвав рёбра.

«Я не готова… совсем».

Она резко, почти яростно тряхнула головой, отгоняя слабость.

«Нет, так думать нельзя».

Но холодный, липкий страх уже проник внутрь и разрастался, сковывая волю и разум.

Сзади, из темноты, раздалось короткое, насмешливое хмыканье Омирона. Это подействовало сильнее пощёчины. Собрав волю в кулак, сжав зубы до боли, Мелисса сделала первый шаг вперёд, затем ещё один. Сегодня Каменный зал казался особенно мрачным. В спёртом воздухе витала почти осязаемая тревога и тихий, настойчивый шёпот, исходящий, казалось, от самых стен. Дойдя до центра, она оказалась в бледном дрожащем круге света. И тут до неё донёсся тихий, едва уловимый, но отчётливый смех. Леденящий, пустой, словно северный ветер за стенами Атреи. Смех, которому не должно было быть здесь места. По спине пробежали мурашки. Она резко обернулась, впиваясь взглядом в темноту, но в зале, кроме их маленькой группы, никого не было, лишь тени, да молчаливые колонны.

Королева Сицилия медленно, с невероятным достоинством обернулась к своим верным соратникам, оставляя дочь в центре круга. На её бледном, исхудавшем до прозрачности лице ярко горели лишь тёмно-синие глаза, в которых, казалось, отражалась вся её жизнь. Она смотрела на тех немногих, кто прошёл с ней сквозь огонь и кровь, кто оставался рядом до самого горького конца. Уголки бледных губ дрогнули в усталой и бесконечно печальной улыбке, а у глаз залегли глубокие морщины.

Виргар, не говоря ни слова, с глухим стуком опустился на одно колено и прижал руку к сердцу, склонив голову. Всегда сдержанный и нелюдимый Омирон после мгновенной паузы последовал его примеру. Лестар задержал взгляд на лице Сицилии, пытаясь запечатлеть его в памяти навсегда, прежде чем присоединиться к другим. Его губы подрагивали, а глаза отчаянно пытались прогнать набежавшую влагу. Казалось, будто вчера он потерял своего лучшего друга и короля, а сегодня терял и её. Время было безжалостно и скоротечно.

— Ну что вы… — тихо, с хрипотцой произнесла Сицилия. В её голосе не было привычной железной властности, только прощальная нежность. — Мы обязательно увидимся вновь.

Её взгляд медленно скользнул по каждому из них, наполненный глубокой, немой скорбью и благодарностью. Они вместе росли, тренировались, смеялись и сражались бок о бок, делили хлеб и кров, и теперь её старым, верным друзьям вновь предстояло пережить потерю того, кто был им дорог.

— Услышьте мой последний приказ, — голос её прозвучал неожиданно громко и ясно, разрезая тяжёлый воздух. — Защищайте и оберегайте новое солнце Королевства. Ей предстоит нелёгкий путь. Ваша задача — быть её щитом и тенью. Не щадите себя, не дайте пропасть тем жертвам, что уже принесены, и тем сердцам, что уже остановились ради этого дня.

— Есть! — их ответ прозвучал как единый, оглушительный взрыв, низким гулом отразившись от чёрных, ненасытных стен Каменного зала. Казалось, самые камни впитали эту клятву, запомнили её на века.

Сицилия судорожно, всем телом закашлялась, прикрыв рот сжатой ладонью. Когда она отняла руку, на белизне кожи осталось тёмное, почти чёрное пятно крови. Она на мгновение застыла, глядя на него с отстранённым любопытством, как будто видела впервые, затем медленно сжала пальцы в кулак. Острая, жгучая боль исказила её благородные черты, но взгляд, поднятый на дочь, оставался чистым и твёрдым.

— Пора.

Наставники, не проронив ни слова, не обменявшись взглядами, начали медленно отступать к самому краю зала. Лицо Лестара стало абсолютно непроницаемым. Он сдерживал каждую эмоцию, каждую дрожь, не позволяя себе даже глубоко вздохнуть. Он знал, что не имеет права вмешаться — никто не имел. Это был древний, беспощадный закон. Его взгляд в последний, долгий раз встретился с взглядом Сицилии. Она слабо, едва заметно улыбнулась ему одними глазами и беззвучно выдохнула:

— Защити её.

Мужчина напряжённо, резко кивнул, давая ту молчаливую, нерушимую клятву, которую дают лишь раз в жизни. Его ладонь резко упёрлась в невидимую, но ощутимую преграду, и по воздуху от его прикосновения пробежала тонкая, золотистая нить света. В ответ древние символы на колоннах и полу вспыхнули вдоль всего периметра, создавая мерцающий, полупрозрачный барьер.

Сицилия медленно повернулась к дочери. На белоснежном платье алели кровавые отпечатки её собственных пальцев. Шаги стали мелкими, неуверенными, а взгляд потухшим, устремлённым куда-то внутрь себя. Она едва держалась на ногах, каждая кость просила покоя, но она подошла к ней и остановилась прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки.

— Протяни руки, — тихо приказала она.

Девушка повиновалась, механически подняв ладони. Её пальцы дрожали мелкой, предательской дрожью, но взгляд не отрывался от матери, жадно впитывая каждую черту её лица: знакомые морщинки у глаз, болезненную бледность щёк, последние, угасающие искорки света в глубоких глазах. «Я не могу… но должна», — пронеслось у неё в голове вихрем, заглушая всё остальное.

Королева обхватила её руки чуть ниже локтей своим ледяным, почти неживым прикосновением, и тонкие, сильные пальцы впились в кожу, заставив девушку вздрогнуть от неожиданной боли.

— Я боюсь, — вырвалось у неё шёпотом, срывающимся признание, которое она долго и тщательно скрывала ото всех, даже от себя самой.

Сицилия подняла на неё взгляд. В её глазах, налитых тенью, смешались гордость, боль, надежда и прощание — всё сразу, будто она вкладывала в этот последний миг всю неизрасходованную любовь.

— Это нормально, ты ещё молода. Страх — это не слабость. Это знак, что тебе есть что терять и что защищать.

— Я боюсь, что не справлюсь… — голос Мелиссы задрожал. — Не знаю, что будет дальше. Не уверена, что выдержу всё это. Я… я ещё не готова быть тобой.

Королева сжала её руки крепче, почти до хруста, передавая через боль свою силу, свою волю.

— Мелисса, послушай меня, — голос звучал громко и решительно. — Все боятся. Никто не знает, что будет завтра, и всё же люди идут вперёд. То, что делает тебя особенной, — это не сила, а храбрость. Ты умеешь идти вперёд, даже когда страшно до тошноты. Ты умеешь рисковать всем ради других и потому справишься с любыми трудностями, какие бы ни ждали. Я верю в тебя. Верь и ты.

Девушка сглотнула ком, вставший в горле, чувствуя, как оно сжимается от нахлынувших, противоречивых эмоций. Впервые за долгое, очень долгое время она услышала не приказы, не уроки, не ожидания, а простые, но такие нужные слова поддержки.

— В тебе больше, чем ты думаешь. Больше, чем ты пока способна понять и принять. Ты справишься, я это знаю. И если однажды станет так больно, что захочется сдаться, вспомни, ради чего всё это.

Мелисса кивнула, сглотнув так громко и сдавленно, что этот звук отозвался крошечным эхом в давящей тишине зала. Ком в горле стал тугим, непробиваемым узлом. Она смотрела на мать сквозь набежавшую мутную пелену слёз и изо всех сил старалась сдержать рыдания. Ресницы её дрожали.

Сицилия стояла перед ней прямо и непоколебимо, несмотря на слабость, что угадывалась в каждом движении, в каждом вздохе. Лицо её было бледным, почти прозрачным, но в глазах горело тепло.

— Такова наша жизнь, Мелисса, — проговорила она тихо, и в её голосе звучала не грусть, а спокойное, горькое принятие неизбежного. — Мы живём, дышим, встаём каждое утро ради Атреи, и уходим тоже ради неё. Ни о чём не жалей. А теперь… начнём. Мы не дадим врагам ни единого шанса разрушить Грань, пока я дышу.

— Это… это будет больно? — прошептала она, и её голос мелко дрожал, выдавая всю глубину детского, неискоренимого страха.

Королева ответила не сразу. Она медленно, с бесконечной осторожностью подняла ладонь, провела по голове дочери, ощущая шелковистость белоснежных волос, затем аккуратно, с материнской заботой, заправила выбившуюся прядь за ухо. В этом простом прикосновении было столько нежности и прощания, что девушка едва не рухнула в её объятия, желая спрятаться, убежать, отдалить то, что вот-вот должно случиться.

— Совсем нет… — ласково, с лёгкой улыбкой сказала она. — И помни… Мы с отцом любим тебя больше всего на свете.

Эти слова были слишком простыми, чтобы быть ложью, и слишком редкими, чтобы быть обыденностью. Они прозвучали как последний, самый дорогой подарок. Горячие, неудержимые слёзы покатились по щекам Мелиссы, оставляя влажные, солёные следы на бледной, холодной коже. Сицилия закрыла глаза, сделала последний, глубокий вдох и снова сжала её руки так крепко, что кости заныли. В этот миг Каменный зал будто замер, даже воздух стал недвижимым, словно сама древняя тьма вокруг затаила дыхание в напряжённом ожидании.

Она заговорила. Слова лились на древнем, забытом наречии силы, и её голос приобрёл неестественную глубину и мощь. Тихий шёпот быстро нарастал, превращаясь в оглушительный гул, от которого дрожали камни под ногами. Она взывала к силе, приказывала, повелевала, и Хаос ответил. Он вырвался из неё яростным чёрным штормом. Тёмные, извивающиеся, как змеи, символы проступили на её коже, поползли по рукам и шее. Сицилия выпрямилась, тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, но она не прекращала шептать, подчиняя дикую энергию последним усилием несгибаемой воли.

Мелисса в немом ужасе наблюдала, как тёмные, пульсирующие потоки устремились к ней по сцепленным рукам. Она не могла отпрянуть — хватка матери была железной. Когда первый символ коснулся её кожи, она вскрикнула. Боль пронзила тело, будто раскалённая стальная спица вошла прямо в сердце и растеклась по венам яростным, прожигающим огнём. Она инстинктивно согнулась, до крови закусив губу, но агония лишь нарастала. Второй пронзительный крик вырвался из её груди. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, выгнув спину. Звук, сорвавшийся с пересохших губ, эхом взметнулся под самые тёмные своды, заставив содрогнуться даже камень.

Наставники за золотистым барьером вздрогнули как один. Лестар опустил голову, сжав челюсти до хруста. Ему потребовалась вся его легендарная воля, вся сила духа, чтобы не закричать вместе с ней, не броситься вперёд и не остановить это.

Внезапно в зале, где не было сквозняков, поднялся ледяной ветер. Волосы девушки взметнулись вверх, а свет вокруг стал призрачно-золотым. Защитный барьер вспыхнул ярче, окрашивая чёрные стены в тревожные, мечущиеся оттенки. Сицилия не останавливалась и не могла остановиться. Из уголка сжатых губ потекла алая струйка, капнув на белоснежное платье ярким пятном. Она тоже страдала, чувствовала, как её собственная душа, её сущность разрывается на части и безвозвратно уходит, перетекая в дочь. Лишь сейчас, в этот адский миг, она по-настоящему поняла, что пережила её собственная мать, передавая ей эту силу, эту ношу. Как же она тогда, много лет назад, солгала ей, своей маленькой дочери, сказав, что это не больно. Уголки окровавленных, бледных губ дрогнули в горькой, прощальной усмешке. С каждой секундой, по мере того как Хаос покидал её тело, наполняя Мелиссу, она слабела. Сила уходила без остатка, унося с собой последние крупицы жизни.

Мелисса кричала, и её тело пылало внутренним неукротимым огнём — эта боль была несоизмеримо сильнее всего, что она испытывала во время первой инициации. Воздуха не хватало, в груди свистело и горело, глаза заволакивало кровавой пеленой, и сквозь неё она едва различала расплывчатый, колеблющийся силуэт матери.

Сицилия произнесла последние слова ритуала. На её лице, обращённом к дочери, не было страха, только тихая усталость. Щёки впали, благородная кожа приобрела землистый серый оттенок. Она попыталась улыбнуться в последний раз, передать что-то, но лишь уголки губ судорожно дёрнулись, не подчиняясь. Глаза, эти пронзительные синие озёра, медленно закрылись, и она рухнула на каменный пол.

Девушка закричала снова, но на этот раз не от физической, прожигающей плоть боли, а от удара, разорвавшего её изнутри, из самого сердца. От горя, хлынувшего лавиной. От острого осознания невосполнимой потери. От пустоты, которая пронзила душу с холодной, безжалостной точностью клинка.

— Нет! — её крик прозвучал надрывно, почти истерично, наполняя огромный зал чистым отчаянием, в котором не осталось ничего, кроме боли.

Она застыла на коленях, сгорбленная, вся в слезах, крови и поту, объятая внутренним огнём, который даже после завершения ритуала не думал утихать, а лишь менял свою природу. Плечи вздрагивали от беззвучных, судорожных рыданий, волосы прилипли к мокрому от слёз и пота лицу. Дышать было тяжело, каждый вдох давался с хриплым усилием, будто воздух вокруг превратился в густую, удушливую смолу. Багрово-чёрные символы, впитавшиеся в её кожу, пульсировали в такт бешеному сердцу, став его неотъемлемой частью.И всё же, она подняла голову. Сквозь пелену слёз, она увидела мать. Королева лежала неподвижно. Её белое платье раскинулось вокруг, словно гигантская, увядшая лилия, покрытая алыми пятнами. Губы посинели, руки беспомощно раскинулись в стороны, глаза были закрыты.

— Мама… — хриплый, обожжённый горем шёпот сорвался с её пересохших губ. — Ма… ма…

Она поползла к ней. Руки дрожали так, что не слушались, пальцы скользили по гладкому, холодному камню, оставляя размазанные, кровавые следы. Каждый сантиметр этого короткого пути был отдельной, мучительной пыткой. Казалось, эти несколько шагов растянулись в целую вечность. Добравшись до края белого платья, она вцепилась в ткань мёртвой хваткой, прижалась лбом к неподвижной груди, где больше не слышалось знакомого, успокаивающего биения сердца.

— Ты же обещала… — шептала она, захлёбываясь слезами, которые текли ручьями, смешиваясь с кровью на ткани. — Ты же… сказала… что всё будет хорошо…

Губы её дрожали, не в силах выговорить больше. Внутри всё окончательно рушилось, обрывалось в чёрную пустоту, где не было ни света, ни надежды.

По ту сторону золотистого, ещё мерцающего барьера наставники стояли в абсолютном молчании. Они знали, почувствовали тот миг, когда душа Сицилии покинула этот мир, ещё до того, как Лестар опустил голову, сжав кулаки до побелевших костяшек. До того, как Омирон резко отвернулся, прикрыв глаза ладонью. До того, как Виргар беззвучно, одними губами прошептал древнюю молитву об упокоении. Но никто не двинулся с места. Никто не нарушил священный барьер.

Ритуал был завершён.

Мелисса попыталась поднять дрожащую, тяжёлую руку, чтобы коснуться холодной щеки матери, но острая, режущая боль пронзила запястье и плечо, вырвав короткий стон. Она снова рухнула на камень, прижавшись лбом к полу. Но даже ледяной камень не мог остудить тот адский жар, что пылал теперь в её крови, в самой глубине души. Она закусила щёку до крови, и знакомый металлический, солёный привкус заполнил рот, смешиваясь со вкусом слёз. И тогда она услышала его. Тихий, ехидный смех прямо в сознании. Хаос. Он был повсюду: в холодном камне, в спёртом воздухе, в её собственных венах, в каждой пульсирующей, чёрной линии на коже. Он смеялся над её потерей, над разрывающейся болью и бессилием. Он праздновал новую победу — обретение нового сосуда.

Девушка снова закричала, откинувшись назад и раскинув руки. Лицо исказила гримаса чистейшей агонии, глаза заволокла густая, алая пелена ярости и отчаяния. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как сознание покинуло её, это расплывчатые очертания тёмного свода, з затем нахлынула темнота. Тело, лишённое воли, обмякло и рухнуло рядом с белой фигурой на холодном камне.

Свет от золотистого барьера медленно угасал, растворяясь в тусклом, призрачном мерцании, пока не исчез совсем. Символы на колоннах замерли, их пульсация прекратилась, оставив лишь глухую, тёмную резьбу по камню. Первым нарушил оцепенение Лестар. Он бросился вперёд, и барьер, дрогнув последним золотым всполохом, исчез, пропуская его внутрь круга. Он почти не чувствовал под ногами пола, только нарастающую волну холода, поднимавшуюся от пальцев к заледеневшему сердцу. Опустившись на колени рядом с Мелиссой, он быстро оценил её состояние: дыхание неровное, прерывистое, со свистом.

Омирон и Виргар вошли следом, не спеша. Тишина сгустилась настолько, что каждый их осторожный шаг отдавался под высокими сводами гулким, обвиняющим эхом.

— Ритуал завершён, — констатировал Омирон, его голос прозвучал сухо, отстранённо.

— Да, — с хрипотцой вздохнул Виргар, сжимая рукоять меча. — Но какой ценой.

Их взгляды, полные тяжёлых мыслей, скользнули по фигуре принцессы, теперь навеки наполненной болью, хаосом и невосполнимой утратой. Над её бледной кожей, на висках и запястьях, медленно пульсировали символы.

— Её нужно отнести к нему… — тихо, но твёрдо произнёс Лестар, разрывая тишину.

Он поднялся, и его лицо застыло, словно каменная маска, лишь глаза, красные от сдерживаемых эмоций, выдавали бурю, бушующую внутри. Медленно подойдя к телу Сицилии, он наклонился и с невероятной осторожностью поднял её на руки. Она была неестественно, пугающе лёгкой, будто плоть уже уступила место пустоте, а кости стали полыми. Безжизненная, изящная рука мягко свесилась, бессильно покачиваясь в такт его шагам. Мужчина сглотнул ком, вставший в горле, кадык нервно дёрнулся.

— А принцессу? — спросил Омирон, не сводя с неё холодного, пронзительного взгляда.

Лестар остановился, не оборачиваясь, потом повернул голову. Взгляд, полный немой боли, скользнул по фигуре Мелиссы.

— Её покои давно готовы. Стены усилены, охрана удвоена. Теперь остаётся только ждать. Ждать, когда она… найдёт в себе силы, чтобы открыть глаза в этом новом мире.

Он развернулся и пошёл к выходу, неся на руках тело Сицилии. Виргар остался и опустился рядом с Мелиссой на одно колено. Его грубая, в шрамах рука, осторожно коснулась её горячего, влажного лба, отодвинув прядь белоснежных волос.

— Ты станешь сильнее всех нас, дитя, — прошептал он так тихо, что слова затерялись в тишине ещё до того, как долетели до стен. — Сильнее, чем мы когда-либо были. И, быть может, именно это и есть самое страшное проклятие.

А снаружи, за толстыми стенами крепости, небо начинало блекнуть. Длинные тени ползли по склонам холмов, пожирая последние следы света, и над всем Севером медленно опускался холодный, сумеречный занавес. Мир изменился, и первая ночь нового времени была на редкость тёмной и беззвёздной.