15 августа

Вчера, во второй половине дня, меня вызвал к себе Богдан Кондратьевич — директор нашего лесоохотничьего хозяйства — и сказал:

— Тимофей Павлович! Получено, наконец, разрешение на завоз медведей. Лучше вас никто другой эту работу не выполнит. Так что идите в бухгалтерию, оформляйте документы, и, как говорится, ни пуха ни пера…

Мне уже приходилось завозить в наше владение оленей, муфлонов, белок-телеуток, участвовать в доставке глухарей и тетеревов. Хлопотное дело. Нужен глаз да глаз. Но мы справились. Не было падежа ни среди животных, ни среди птиц, хотя глухарь на редкость капризное создание. Попав в неволю, таежный великан из семейства куриных наотрез отказывается принимать пищу. Вынуждены были кормить насильно. Один берет глухаря под мышку, другой раскрывает клюв, третий насыпает в горло бруснику. Птица все равно упрямится, отказывается глотать. Тогда мы осторожно проталкиваем каждую ягодку в зоб. После этой операции птичьи эмоции отходят на задний план, начинает действовать физиология организма. Так вот и доставили три десятка глухарей на место. Ну, а что глухарь приживется в нашем лесу — мы не сомневаемся. Есть ягоды, есть злаки, есть хвойные деревья.

С животными тоже немало лиха хлебнули. Везли оленей из Асканийского заповедника, муфлонов — с Кавказа. А это не одна тысяча километров. Даже если бы железнодорожники предоставили нам «зеленую улицу», то и тогда ушла бы почти неделя на переезд. В дороге животных надо поить, кормить, чистить стойла. К счастью, все обошлось хорошо. Но — медведи! С этим зверем никогда не имел дела. С какой стороны к нему подступиться? Хищник же! Я так и сказал Богдану Кондратьевичу:

— Медведь для меня загадка. Я медведя видел только на картинках. О его повадках знаю лишь по книгам.

— Ну и отлично, — сказал директор. — Теперь практически познакомитесь, проверите свои знания. Кого в помощники брать — сами знаете.

Пожал я плечами, пошел в бухгалтерию. Там уже все было готово. Даже ордер на командировочные и прочие расходы выписан. И насчет напарника тоже само собой решилось. Со мной поедет Николай Арсентьевич Таврищев. С ним мы и в Асканию-Нову ездили, и на Кавказ.

Таврищев работает в хозяйстве третий год, но я до сих пор так и не понял его до конца. До того как поступить к нам старшим егерем, водил речные суда по Иртышу. Капитан. Заработок до четырехсот рублей доходил, здесь же «огребает» шестьдесят пять. Однажды я спросил его: как это он решился? Николай Арсентьевич сказал:

— Иртыш — романтика. Здесь же — романтика и поэзия.

— Какой для тебя толк в поэзии этой?

— Тот же, что и для тебя.

Что же, может быть, он и прав. Красиво у нас. И легенда о нашем крае есть красивая, поэтическая, с мудрой и лукавой усмешкой.

Давным-давно, когда на свете мало было людей, главный бог решил поделить землю между младшими богами. Торг назначил на определенный день и час. Все собрались к положенному сроку.

Вышел главный бог на возвышение, торжественно провозгласил:

— Боги! Все, что вы видите вокруг, принадлежит мне. Я хочу, чтобы отныне оно принадлежало вам и людям вашим. Говорите, кто чем хочет обладать, — и я исполню ваши желания.

Выступил кавказский бог, сказал:

— Великий кацо! Мне бы и народам моим — горные хребты, и леса на них, быстрые горные речки, кремнистые тропы, по которым можно было бы взбираться под самое небо. И еще солнце. Много солнца. И море…

Главный бог кивнул головой:

— Пожалуйста. Получай все, что тебе приглянулось. Гор не жалко, а солнце — оно и без меня светит…

Кавказский бог поблагодарил, отошел в сторону, На его место встал украинский бог. В расшитой рубашке, широких шароварах. Степенно поклонился, сказал:

— Чоловиче добрый! Не поскупись, дай для моих людей рек, лесов, подкинь равнинных земель, и чтоб на землях тех родила пшеница и пашница, гречка и горох, сало и яблоки, и еще чтобы в той земле хранились горючий камень, железо и прочие богатства. Ну, а солнце… Ты же сам сказал, что оно без тебя светит и греет.

— Возьми, — коротко сказал главный бог, хотя последние слова и показались ему неприятными. Одно дело, когда про солнце он сам сказал, другое — когда подчиненный. Ехидных усмешек главный бог не терпел.

Потом вышел русский бог. В сапогах бутылками, красной рубахе с широкой опояской.

— Сердцу моему люба тайга, — сказал он. — Вот и дай ее мне. И чтоб в той тайге водились звери всякие — и большие, и малые, и птицы там было видимо-невидимо. Проложи через ту тайгу реки — длинные и короткие, бурные и спокойные, студеные и теплые. И рыбу брось в них. И чтоб в синее небо тайга смотрелась голубыми глазами озер. Для красоты. А гор… Если есть лишние, то кинь кряж, другой… И пусть они, кряжи эти, лягут поперек земли моей. Чтобы люди, когда начнут обживать ее всю, могли сказать: «И ходил я далеко, далеко, за Каменный пояс, где богатства несметные лежат».

— Понял я тебя, парень. Бери…

Потом с просьбами к главному богу обращались и другие молодые боги, и никому ни в чем не было отказа. Подошла очередь казахского бога. А того нет. Кличут его все, но лишь степное эхо отзывается в ответ.

— Он дома… В юрте сидит и махан жрет, окаянный, — сердито сказал главный бог, свернул мешок с остатками неподеленных земель, собрался дать команду начать той по случаю окончания великого дележа, но в это время послышался далекий цокот конских копыт. Это мчался на торг казахский бог в сопровождении своей свиты.

Казахский бог подъехал, круто осадил скакуна, спрыгнул на землю, щелкнул по запыленным сапогам камчой[13], подошел к главному богу:

— Салям алейкум!

— Салям! Где ты пропадал?

— Нигде не пропадал. Встал до восхода солнца. На голодный курсак не поедешь… Немножко поел махану, немножко попил кумыса. И вот…

— А, ладно… Бери, — махнул рукой главный бог и кинул под ноги казахскому богу остатки земли. Вместе с мешком. Пользуйся моей милостью.

Казахский бог заглянул в мешок, а там — голые степи, тощие березовые колки. Распрямился. Глаза вспыхнули недобрым огнем.

— И это все?

— Все. Остаток.

— Но здесь одна степь… голая… Глазу не за что зацепиться.

— А ты разве не помнишь поговорку: «Кто рано встает, тому бог дает»?

— Знаю. Я встал до солнца… На голодный курсак какой дурак в дорогу пускается?.. Не принимаю такие земли.

— Но, но… Ты потише, — обиделся главный бог. — Вишь, умник нашелся!

— Умник. Конечно, умник. На голодный курсак кто на коня садится? Никто. Поел махану, попил кумыса. С полным курсаком кто на коня садится? Никто. Растрясет. Добавь чего-нибудь, иначе…

И казахский бог непримиримо посмотрел на главного бога. Назревал скандал. Главный бог скандалов не любил. Поэтому он дипломатично помолчал, потом засучил рукав своего хитона, взял по горсти земли у других богов, бросил обиженному:

— Ладно, — сказал. — Не будем ссориться.

По счастливой случайности, в руку главного бога попались сосновые леса, причудливые горы, сложенные из гранита, мрамора и гнейса, сказочной, волшебной красоты озера — Боровое, Щучье, Большое Чебачье, Малое Чебачье. Казахский бог удовлетворенно крякнул:

— Согласен. Не будем ссориться.

С тех пор и удивляет всех этот живописный уголок. Каждый, попав сюда, находит в нем черты Кавказа, Швейцарии, тайги, просторов Украины, ландшафты, чем-то напоминающие Белоруссию, Литву и Поволжье. Может, эта красота и пленила Таврищева, заставила сменить профессию. Работает с увлечением. Все для него в диковинку. Уйдет в лес — обязательно подсмотрит в жизни животных нечто такое, что только диву дашься.

Об одном его открытии хочу рассказать. Впрочем, придется отложить до другого раза. Подъезжаем к Петропавловску. Здесь пересадка. Дальше наш путь — на восток.

16 августа

Через Петропавловск на Восток проходит за сутки полдюжины поездов: Москва — Омск, Москва — Новосибирск, Москва — Хабаровск, Москва — Владивосток. И все же мы не сумели закомпостировать билеты. Не было мест. И куда только едет народ? Осваивать новые земли? Строить гидростанции? Прокладывать линии электропередач? Рубить лес? Развивать сибирскую науку? Или просто посмотреть на сказочно богатую страну, расправляющую свои могучие промышленные плечи?

Когда думаешь над всем этим, смотришь на пассажиров, высыпающих на платформы, охватывает чувство радости и гордости за них и смутного недовольства собой. Все едут за чем-то большим, а мы… за медведями. Впрочем, нечего впадать в отчаяние, нечего огорчаться и переживать. Наша работа тоже важна и очень сложна. Вырастут в Сибири десятки, сотни новых городов, заводов, фабрик, исчезнут медвежьи углы, станет редким и уникальным зверь — косолапый Михайло Иванович. А у нас, в нашем хозяйстве, он будет. Это уже что-то значит!

— Пошли! — сказал Таврищев.

— Куда?

— На остановку такси. В аэропорт поедем. Наверняка улетим.

Я согласился. Может, и правда повезет. Подхватил рюкзак и — за Таврищевым. Не прошло и десяти минут, как мы втиснулись в старенькую «Волгу», помчались за город. А еще через два часа мы были в воздухе.

Вот так оказия! Таврищев добрых полтора десятка лет водил пароходы по Иртышу, а самолета не переносит. Укачивается. Поэтому, как только поднялись в воздух и исчезла на табло надпись «Не курить», он попросил у стюардессы рюмку коньяку, принял таблетку снотворного и тотчас же уснул. А я вытащил свою коленкоровую тетрадку, уселся поглубже в кресло, чтобы продолжить свой дневник и в первую очередь рассказать о случае, который подсмотрел в оленьем вольере Таврищев.

Ровно гудят моторы, в иллюминаторы смотрится солнце, а внизу плывет земля. В одном с нами направлении тянется игрушечный товарняк. Впрочем, это только кажется, что тянется, — в считанные секунды он скрылся где-то над нами. Жучками снуют по шоссе автомашины.

Думаю о медведях. Страшный зверь. Как-то мы справимся с ним? Десять «персон» — не игрушка. Придется нанять сопровождающих. И не первых встречных, а из тех, что работают на зообазе. Они-то умеют обращаться с медведями, знают, с какой стороны подступиться.

Итак, о том случае, об открытии.

Для акклиматизации мы привезли в наше хозяйство тридцать оленей. Двухлетки, трехлетки, десять старых быков и коров.

«Бык», «корова». Буднично звучит. Прозаично. А они и не похожи на домашних животных ни внешне, ни по поведению. Звери, хотя и не хищные. Уж лучше я буду называть оленей так, как зовут их северные народы, исконные оленеводы: рогач, важенка.

«Рогач» — это не бык. Это уже экзотичнее. И красиво. Ну, а оленуха заслуживает мягкого, ласкового слова — важенка. Они и важны, и пугливы, и нежны. Словом, как угодно, но только не корова.

Доставили оленей на станцию Акбулак в товарных вагонах, перегрузили на специально оборудованные автомашины и вывезли в вольер.

Вольером называют небольшое, обтянутое сеткой помещение, где живут белочки или порхают попугайчики. Наш вольер — это более тридцати гектаров леса, обнесенного забором в семь жердей, с резко пересеченным рельефом. По нему протекают два ручья. Поляны, густые заросли осинника, березы. И болотца есть. Под пологом леса растут злаки, осока и прочие травы. Словом, для оленей раздолье.

Не надо путать асканийского оленя с северным. Северный — без ягеля жить не может, асканийский олень обходится травой, молодыми ветками лиственных пород. На зиму мы поставили несколько копен сена, построили кормушки для концентратов. Без этого не обойтись: зимы у нас лютые. Климат резко континентальный.

В первые две недели в вольер никто не наведывался. Чтобы не пугать животных. Пусть осваиваются. Потом уже поведем систематическое наблюдение. Надо же знать, где они днюют, где проводят ночь. Держатся стадом или разбрелись по всему загону.

Первым отправился к оленям Таврищев. В напарники ему вызвался егерь Валентин Валентинович Черепков.

Лошадей оставили километра за два от вольера. Оставшееся расстояние прошли пешком. Шли тихо. Чтобы не встревожить оленей, не всполошить других обитателей этих мест. Особо опасна сорока. Идешь без ничего или с палкой — не обратит никакого внимания, а вот если у тебя в руках ружье — всех предупредит своим бестолковым криком. Звери же понимают ее язык!

Таврищев и Черепков спустились в глубокую балку, перебрались через ручей, пошли по косогору. Метров через пятьсот выбрались на ровное место с разбросанными по нему березами и сосенками. Вышли и… замерли. Шагах в двухстах паслись важенки во главе со старым рогачом. Важенки подняли головы, с любопытством и настороженностью уставились на людей. Рогач вышел вперед, встал между важенками и егерями. Высоко вскинутая голова и взгляд словно говорили: «Только приблизьтесь: такую трепку задам, что не поздоровится».

Черепков прошептал:

— Идем… От греха подальше… Раз старые все целы, молодые тоже где-то тут болтаются.

— Никакого греха не будет. Сделай вид, что ты не интересуешься ими. Давай закурим.

Егеря сели на колодину, закурили. Сизой паутиной повис над ними дым. Важенки стояли, шевелили ушами, принюхивались к воздуху, задирая морды вверх, внимательно рассматривали людей. Может быть, они опознали Николая Арсентьевича? Ведь он сопровождал их от Аскании-Новы де вольера. Рогач же вел себя возбужденно, подозрительно косил глаза на егерей, то вдруг, будто ни с того ни с сего, кидал свирепый взгляд куда-то в глубину леса, срывался с места, пружинистой рысью обегал вокруг стада, сгонял оленух в более плотный гурт, вновь останавливался между людьми и важенками, гордо вскинув вверх голову, украшенную красивыми ветвистыми рогами. В такие минуты он казался высеченным из живого камня.

— Уж не волк ли притаился поблизости? — высказал догадку Черепков.

— Откуда? — возразил Таврищев. — Забор расцвечен красными тряпочками. Ветер, безветрие — они шевелятся. Нет, волк за километр обойдет это место.

— Тогда почему так странно ведет себя рогач?

— Зрение у тебя, Валентин Валентинович, сдает, — сказал Николай Арсентьевич. — Ты глянь в лес, вон туда… За группу березок… Молодежь там…

Присмотрелся Черепков, и верно, там скрывалось несколько молодых самцов. В их позах, в том, как они вели себя, было нечто необычное. Казалось, они караулили каждый шаг своего старшего собрата, охранявшего важенок. Что же касается Таврищева и Черепкова, то на них животные не обращали никакого внимания. Будто и не люди это, а так… пеньки. Конечно, за две недели олени одичать не успели, но все же… Инстинкт самосохранения должен был насторожить их! Так нет же! Следят за рогачом, за важенками, а на егерей даже глазом не косят.

— В чем дело? — спросил Черепков.

— Есть у меня одна догадка… Но ее надо проверить. В стаде есть ручная оленуха. Когда мы везли оленей сюда, она на зов откликалась, брала с рук хлеб, слизывала с пальцев соль. Доверчивая такая, как теленок. Вот и позову я ее.

— Зачем?

— Я же говорил… Догадка у меня есть. Нужно проверить.

— Хуже бы не сделать…

— Да что же может быть? Ничего не случится.

Таврищев сложил ладони рупором, крикнул:

— Ласточка! Где ты? Покажись.

Одна из важенок подняла голову, насторожила уши.

— Ласточка! Иди сюда, не бойся… Мы же давние знакомые. Ласточка, Ласточка!.. Я угощение тебе принес… Хлеб, щепотка соли есть, Ласточка!

И Ласточка шагнула к людям. Рогач сердито фыркнул, нагнул голову, угрожающе кинулся на важенку. Куда? Не сметь! Назад!

Ласточка увернулась от рогов, рысцой пустилась к егерям… Рогач за ней… Он был проворнее оленухи. Действовал решительно. Уже не просто стращал, а толкал важенку рогами по-настоящему. Ласточке пришлось подчиниться.

Длилась эта борьба минуты три, может быть пять, но за этот промежуток времени произошло важное событие. Из кустов выбежал молодой олень, оттер от стада одну важенку. Та не противилась, покорно пошла со своим новым повелителем. Рогач этого стерпеть не мог, бросился за беглецами. Они еще не успели далеко уйти. Рогач догнал их, задал страху молодому сопернику и, гордый победой, повернул назад. А в стаде уже хозяйничали два других молодых оленя. И намерения их тоже были понятны… Каждый стремился увести с собой важенку. Веселее же бродить по вольеру, когда рядом с тобой оленуха, и на тебя ложатся обязанности защищать спутницу от врагов, находить для нее корм, водить на водопой, бодрствовать, когда та спит, улегшись где-нибудь под кустом. Рогач бросил оленуху, принялся защищать стадо. Пусть лучше одна уйдет, чем две. Молодые убежали, и рогач грозно, копытами, сбил важенок в кучу, погнал их прочь. И от людей, и от этих молодых соперников.

На первый взгляд, все это может показаться мелочью. Подумаешь, подсмотрел, как молодые олени отбивали у старого вожака важенок, воспользовавшись тем, что рогач попал в трудное положение: не знал, кого больше опасаться, — людей или молодых оленей.

Нет, это не пустяк. Для нас это было открытием. Оказывается, появление людей вносит разлад в слагающийся быт животных. И мы перестали посещать вольер. Чтоб не вносить ссоры в стадо. А то рогач озвереет, тогда не сдобровать молодым. Да и важенок может наказать.

Так и живут теперь олени двумя гуртами. В одном важенки и рогач, в другом молодые. Все время ходят следом, сторожат малейшую возможность похитить важенку. Недаром олени называются благородными животными. В каждом из них живет дух рыцарства. Такое соседство еще и полезно молодым. В случае опасности они могут броситься в гущу стада. Тут уже рогач забудет о ревности, встанет на защиту всех: и важенок, и соперников. Таков закон природы.

20 августа

Вечер. Четвертый день мы в дороге. Первый день на зообазе. Пробыть здесь предстоит еще три дня. И, конечно, все эти дни не будет времени даже на небо взглянуть. Не говоря уже о такой мелочи, как дневник. Так думал я. Так оно и вышло.

Директор зообазы показался нам с Николаем Арсентьевичем человеком-загадкой. Встретил сухо, возмущался, что не предупредили его о выезде и сейчас он вынужден крутиться как белка в колесе, потом сменил гнев на милость, пообещал сделать все от него зависящее, чтобы обратный наш вояж походил на увлекательное путешествие в обществе четвероногих хищников.

— Добродушнейшие существа! Один… Ну, тот немного неучтив — бывает, что в бешенство впадает. Однажды чуть не отхватил сторожу руку. Но… Если быть осторожным, осмотрительным, не совать своей головы им в пасть, мимо клеток проходить на определенном расстоянии, можно остаться целым и невредимым.

После такого вступления у меня по коже поползли мурашки. А Таврищев криво усмехнулся, сказал:

— Словом, нам предстоит транспортировать симпатичнейших людоедов. Если и съедят, так не будет обидно.

— Ну зачем так? — возразил директор. — «Людоеды», «съедят»… Эки страхи. С ними можно поладить. Не злить, не делать равнодушного вида, вовремя кормить, поить, убирать в клетках. Любого из вас не обслужи вовремя, скажем, в столовой или ресторане, крик поднимете, жалобную книгу потребуете. А это зверь. Он любит деликатное обращение. К зверю подход нужен. «Мишутка! На́ вот тебе конинки. Ешь, дорогой». А вы — «„людоеды“, съедят».

— Ну как же? Мимо клеток надо проходить с опаской, сторожу чуть руку не отхватили, в бешенство впадают…

— Впадают… И со сторожем верно. Так кто же ему велел обмакивать пальцы в сгущенное молоко и давать зверю вместо соски? Так ты, когда чистишь клетку, не тыкай зверя шваброй… Скажи по-человечески: «Мишутка! Переставьте лапку, тут немножко мокро».

— Может, еще попросить: давайте, Михайло Топтыгин, поцелуемся?.. У вас такая симпатичная рожа! — серьезно сказал я.

— А вы без иронии… Животные и вправду на ласку падки.

— Это мы знаем.

— А раз знаете, то нечего и разговаривать много. Опилочками для клеток, кормом, водой, свечами снабжу по норме… Хватит на всю дорогу. Возле клеток не тритесь. Не со зла, а так, шутки ради, обнимет зверь, небо с овчинку покажется.

— Да-а-а, — неопределенно протянул Таврищев.

— Что «да»?

— Это самое… Вдвоем нам не справиться… Нельзя ли нанять помощников из ваших людей?

— Пожалуйста! За чем дело стало? Деньги-то ваши… Суточные, квартирные, проезд в один конец… Зарплата по уходу за животными. Но я не советую… Добродушнейшие существа! Клетки оборудовать пошлю своих плотников. Они опытные, знают, как делать… Погружу зверей силами зообазы. Вам только останется кормить, поить, чистить…

— Если вы считаете, что справимся, то пусть будет так… Когда мы можем посмотреть зверей? — спросил я.

— Зачем их смотреть? Звери и звери. У каждого четыре лапы, двое ушей, зубастая пасть. До площадки десять километров… Дорога сквернейшая. Туда только на вездеходе можно добраться.

— У вас же есть вездеход.

— Есть. Но его сейчас будут переоборудовать для транспортировки медведей. Можете положиться на мою ответственность. Даю десять здоровых зверей… Врач заготовит документы. Чтобы не терять времени зря, лучше давайте поедем на станцию, закажем вагон.

Мы с Николаем Арсентьевичем только пожали плечами. Конечно, трястись десять километров по разбитой лесной дороге, чтобы взглянуть на животных, не ахти какое удовольствие, но все-таки… Получается, покупаем кота в мешке. А с другой стороны, не доверять директору зообазы тоже не имеем права. Уж он-то не подсунет нам хворых или калеченых. И мы согласились.

— Вот и отлично, — сказал директор.

К конторе подъехал газик, мы уселись, покатили в город. Минут через сорок были у начальника станции. Тот принял заявку, пообещал в первой половине следующего дня поставить в тупик пульман. Временем погрузку не ограничил. Сказал, что понимает — живой, дикий груз… Когда управимся, тогда уж он и подцепит нас к какому-нибудь составу.

Мы поблагодарили, вышли на улицу. Директор зообазы сказал:

— Можем возвращаться назад. Но лучше будет, если сделаем так… Вы останетесь здесь, устроитесь в гостинице, побродите по городу… А я поеду домой, снаряжу машину с досками и прочими материалами. К полудню все доставлю. Когда плотники окончат работу, они дадут мне знать по телефону… Я немедля выеду сюда со зверями.

Почему не согласиться? На базе одну ночь провели, а показалась она вечностью. На койках в комнате для приезжих тюфяки тонкие, как блины, где-то рядом с домом всю ночь тарахтел движок. Уж лучше сутки пробыть здесь.

Устроились в гостинице — лучше и мечтать не надо. Номер на двоих, кровати новенькие, одеяла новенькие, из верблюжьей шерсти, трюмо во весь простенок. На полу — громадный ковер.

Пообедали, вернулись в свою комнату. Браться за перо, чтобы записать в дневник впечатления последних дней, не решаюсь. Не потому, что устал, а просто какое-то равнодушие навалилось. Я предложил Николаю Арсентьевичу сходить на Ангару, взглянуть на эту красавицу реку. Ведь она будет скоро перекрыта плотиной, и ее воды впрягутся в работу.

— С удовольствием, — сказал Таврищев. — Тем более, что я когда-то бредил Байкалом. А послали на Иртыш. Вот место, где я согласился бы жить и работать.

Я посмотрел на Таврищева, спросил:

— Что ж тебе мешает перебазироваться?

— Не обижайся, Тимофей Павлович… Не в охулку нашим местам, здесь куда красивее… Размах, широта, величие…

Что можно было возразить? Прав Николай Арсентьевич. Вот она перед нами, красавица Ангара. Даже слов не подберешь для выражения чувств, охватывающих тебя при виде этой могучей реки.

По крутому склону спустились вниз к самой воде, сели на камень. Смотрим, ловим звуки — плеск воды, гомон леса, шорох песка, промытого рекой. Где-то за поворотом крякают утки. Пронеслась куда-то в тайгу стайка чирков. Желна в красном чепце обстукала старую ель, перелетела на осину, скрылась из глаз. Плещется, бурлит Ангара, взбивает у берегов пену.

Я поймал себя на мысли, что тоже не против того, чтобы пожить здесь год-другой, побродить нехожеными таежными тропами, подышать этим чистым, пахнущим сосновой смолой воздухом.

Шумит река, плещутся волны, раскачиваются деревья. И все-таки вокруг нас висела тишина. Она подчиняла нас своему обаянию, настраивала на лад полного блаженства и покоя. Я готов был сидеть до утра у воды и предаваться созерцанию окружающего, ни о чем не думая. Даже о медведях, встреча с которыми, видимо, состоится под вечер.

На берегу Ангары сидели до сумерек. В гостиницу возвращались молча. Не хотелось портить того, что вошло в нас и подчинило себе. От ужина я отказался.

— И я не пойду, — сказал Николай Арсентьевич. Лег спать, но еще долго ворочался, вздыхал, сбрасывал одеяло, а потом снова натягивал его на себя.

…Поднялись рано. В буфете выпили по два стакана чаю, побежали на станцию. Здесь нас ожидало приятное известие: с минуты на минуту должен прибыть эшелон, в котором движется и наш вагон.

Последующие события развивались быстро. Не успела маневровая кукушка поставить вагон в тупик, прибыла зообазовская автомашина с досками, гвоздями и прочими материалами. Два плотника сразу приступили к строительству клеток. Мы с Николаем Арсентьевичем помогали. Подносили плахи, тесины, железные прутья, если нужно было распилить какой-нибудь кусок — брались за пилу. Часам к трем рабочие вбили последние гвозди, собрали инструменты. Вместе пошли пообедать. Но закончить трапезу нам не дали. В ресторан вбежал директор зообазы, сказал:

— Пошли. Привез зверей.

Идем в тупик. Крытый фургон и в нем звери. Все десять. И ни единой клетки. Медведи на цепях. Тонких, на которых впору водить на прогулку болонок или такс, а не хищников. И звери — не звери, а малыши, звериные дети.

Мы с Николаем Арсентьевичем растерялись. Такого подвоха со стороны директора зообазы мы не ожидали. Стращал, что все медведи чуть не людоеды, что мимо клеток пройти нельзя, того и гляди, достанут когтистой лапой, а привез молоденьких медвежат в ошейниках. Каждому зверенышу семь-восемь месяцев, а некоторым — и того меньше. Словом, сеголетки, или, как еще называют их некоторые таежники, — сегодяйки.

Смотрим мы на директора, а тот смеется во все тридцать два жемчужных зуба. Рад, что удалось обвести нас вокруг пальца.

— Зачем нам этот детский сад? — сухо спросил я.

— Так уж и детский сад. Чем не звери? Молодые? Все у них впереди, состариться успеют. Ручные? На площадке молодняка воспитывались. А там компания самая представительная… Волчата, собаки, два тигренка, белый медвежонок, рысенок… Выпустите на волю — за неделю одичают…

— Да они, наверное, и пищу разучились добывать, утратили инстинкты, — возмутился Николай Арсентьевич.

— Голод — не родная тетка… Побродят день-другой натощак, сообразят что к чему, где что плохо лежит. Смышленый народец, не сомневайтесь. — Директор смахнул с лица улыбку, добавил: — Серьезно, товарищи. Молодые легче приживаются… Для старого зверя новое место кажется чужим. Память, опыт, инстинкт подсказывают ему дорогу в тайгу. Уходят. Такой случай в моей практике уже был. Поэтому-то я и решился на этот эксперимент. Убежден, что все получится наилучшим образом. Мы, конечно, можем их подержать у себя с годик, а потом отдать вам, но зачем? Они очень дорого будут стоить…

Посмотрел я на директора, да так и не понял: всерьез он говорит или опять хитрит. Не зря он показался мне человеком с загадкой. Сперва настращал, а теперь успокаивает, расписывает выгоды молодняка. Но спорить, отказываться от покупки не станешь. Зверей уже заводят в вагон, привязывают к кольцам, заколачивают входы в клетки.

Распрощались мы с зообазовцами сухо.

Вскоре нас подцепили к составу. И вот уже четвертый час мы в пути. Звери ведут себя спокойно, хотя и настороженно прислушиваются к стуку колес. Впечатление такое, что мерный перестук завораживает, убаюкивает их; изредка медведи вопросительно посматривают друг на друга, на качающиеся стены, вздрагивающие пол и потолок.

Я сижу на топчане. У меня на коленях тетрадь, в руках — карандаш. Надо внести в дневник кое-какие записи. Открываю тетрадь. Бумага зашелестела. Медведи все разом, как по команде, прильнули к прутьям, уставились на меня. В глазах неподдельное любопытство. Будто хотят спросить: «Что это у тебя? Чем производишь этот шелестящий шум? Может быть, лакомство? Угости! Будь добр!»

— Сосунки, — сказал Николай Арсентьевич. — Истинное слово, сосунки…

— Ну уж и сосунки, — буркнул я.

— Хлебнем мы с ними, — мрачно изрек Таврищев.

— Через двое суток будем дома.

— За дорогу я не беспокоюсь. Когда выпустим… — Николай Арсентьевич встал со своего места, запустил руку в мешок с кормом, достал банку сгущенного молока, открыл, обмакнул палец, подошел к первой клетке, показал медвежонку. Тот потянулся к руке, осторожно взял палец в рот, зачмокал, блаженно жмуря свои маленькие глазки. Остальные медведи забеспокоились. Топчутся в клетках, нетерпеливо ворчат. Их можно было понять так: что это такое? Одному дали, а нам нет! Чем мы хуже этого счастливчика?

Пришлось бросить свое занятие и мне и начать кормить зверей.

Дали медвежатам галет, мяса, молока. С какой радостью они смаковали каждую каплю сгущенки! Мы так увлеклись, что чуть не «подорвали» свои запасы сладкого. Да и мяса тоже много скормили. И хотя запас у нас порядочный, все же надо быть экономней. Директор зообазы предупредил же: «Не увлекайтесь. Незачем кормить до отвала. С железной дорогой не шутят. Едешь на сутки — бери продуктов на неделю. Едешь летом — захвати и зимнюю одежду. Сибирь-матушка!»

— Ничего, Тимофей Павлович, — успокаивал меня Таврищев. — Впереди крупные станции: Новосибирск, Омск, Петропавловск, Кокчетав. В любом ларьке найдем что-нибудь подходящее.

— Если бы нас подцепили к пассажирскому поезду… Товарняки ведь принимаются на самые дальние от перрона пути, а там, как известно, никаких ларьков.

— Да, выпало из головы… — согласился Николай Арсентьевич. — Что же, будем соблюдать экономию. На сегодня хватит с них?

— Хватит, — сказал я и сел на твой топчан, Таврищев — на свой. Я — чтобы продолжать дневник, мой напарник — чтобы снова мучиться над решением кроссворда. Бьется несколько часов, а не может отгадать последний десяток слов.

— Нет, ты послушай, Тимофей Павлович, — возмущается Таврищев. — «Тропическое насекомое подотряда цикадовых, семейства горбаток». Откуда мне знать, какие там насекомые? Будто у нас своего гнуса мало. И про комара можно так замысловато написать, что глаза на лоб полезут, а не додумаешься. Например: «Распространенное вредное насекомое, всегда портящее человеку настроение тем, что проявляет к нему, и вообще к теплокровным животным, повышенное любопытство». А? Здорово?

— Да, — буркнул я. Тоже ведь мучаюсь. Пишу, пишу, а конца не видно.

Таврищев не унимается, бормочет:

— «Римский поэт и философ», «Химический элемент», «Сечение небесной сферы плоскостью орбиты земли». Нет, это невозможно…

Спят мишутки, чмокая губами и вздрагивая во сне, мерно стучат колеса, прыгают тени на стенах и потолке вагона, а за приоткрытой дверью навстречу несется тайга с темными силуэтами деревьев, редкими огнями…

21 августа

Утром встали ни свет ни заря. Наши питомцы — беспокойная публика. Едва в вагоне поплыли первые предутренние блики, они подняли такую возню, что разбудили бы и мертвых. А мы живые. Сон у нас — как у зайца в пору линьки. Николай Арсентьевич удивленно присвистнул, торжественно сказал:

— Уважаемый Тимофей Павлович! Хищные млекопитающие требуют вступления нашего на вахту. Беремте же во свои белы ручки тряпки, швабры и очистим сии Авгиевы стойла. Иначе задохнемся. Во всяком случае мой благородный нос не терпит подобного неблаговония.

— Помилуйте, Николай, свет Арсентьев! Да пристало ли нам заниматься столь мерзостной работой? — в тон Таврищеву ответил я. — Оставим на позже. Для притока свежего воздуха распахнем настежь двери.

— Можно бы… Но тогда ваши светлые очи будут созерцать не токмо грязные полы клеток, но и зело препохабные зады симпатичных мишуток. А потом еще и мыть их.

— Сие чистейшей воды истина… Так за дело же!

Неприятная работа, но что поделаешь? Животные не виноваты, что втиснули их в клетки, лишили подвижности и пространства.

Николай Арсентьевич продолжает балагурить и возмущаться.

— И все же, — сказал он, — что такое горбатка, что такое «Сечение небесной сферы плоскостью орбиты земли»?

— А остальное отгадал?

— Как я отгадаю имя римского поэта и философа, если меня в то время и на свете не было? Почему я должен знать его, если он обо мне и понятия не имеет? А вот небесная сфера… Она и сейчас существует, она вечна. Ее пересекает плоскость. Значит, я об этом что-то слышал или обязан был слышать.

— Если в студенчестве уши не закладывало.

— На слух не жалуюсь. Память тоже. Но я не возражал бы, если бы на часик заложило мой нос. И все-таки, что значит «сечение небесной сферы»?

— Например, эклиптика.

Николай Арсентьевич бросил швабру, схватил журнал, обрадованно воскликнул:

— А ведь подходит! Как же это у меня из памяти вышибло? В штурманских классах эта эклиптика повторялась преподавателями по сотне раз в день… Склероз…

Так, перебрасываясь шутками, мы помыли клетки, по ведру в каждую насыпали опилок. До чего смышленый народец эти мишутки! Пока мы орудовали швабрами, они сидели по углам, а увидели опилки — тотчас же старательно разгребли их по всему полу. Чтоб чисто было. И давай топтаться. Как маятники: вправо-влево, вправо-влево.

Жалко их стало. Вот как оно получается. Знаю же, что везем медведей для акклиматизации. Знаю, что скоро они получат свободу, а жалко, честное слово, жалко.

Смотрю в глаза медведю. Он стоит прямо против меня и тоже смотрит мне в глаза. Зрачок в зрачок. И в этом взгляде чудится что-то осмысленное, идущее изнутри. Но ни обиды, ни возмущения. Значит, неволя для тебя не несчастье. Больше того, возможно, ты, дорогой, считаешь, что все в порядке вещей. Это, брат, уже лучше. И для тебя, и для меня.

— Ну зверь, чего ты хочешь? — ласково обратился я к мишутке.

Медведь протянул сквозь прутья лапу. А у меня в руках газета.

— Это? Возьми.

Мишка схватил газету, скомкал, бросил себе под ноги, а потом давай рвать ее на мелкие кусочки. Изорвал, разбросал по полу, лег.

В других клетках поднялся шум. Топчутся звери, урчат, дергают железные прутья. Николай Арсентьевич сказал:

— Дети… «Ему дали, а мне нет?» Того и гляди, разревутся…

Пришлось и остальные газеты раздать. Их постигла та же участь: все были изорваны в клочья, разбросаны по клеткам.

На завтрак медвежатам дали по куску мяса, немного галет, напоили. Теперь они будут топтаться в клетках, а мы — заниматься своими делами: писать, читать, мучительно решать, что такое горбатка, кто он — этот римский философ или поэт? И, конечно, ждать, чтобы скорее минули день и ночь и поезд повернул на юг, на Кокчетав. Там еще пять часов, и мы увидим дощатое низенькое здание, окрашенное в ядовито-зеленый цвет. Акбулак!.. Далеко еще до тебя!

Мчится поезд, мелькают деревья, телеграфные столбы, ручьи и реки, болота и озера. Время от времени трубный голос локомотива плывет над округой, врывается в наш громыхающий пульман.

26 августа

Наконец-то я дома. Медведи в лесу, в самой глухомани. Скалы, сосны, березы, осины, ручьи с прозрачной холодной водой. Без неожиданностей не обошлось. Николай Арсентьевич оказался пророком.

Не буду забегать вперед, расскажу все по порядку.

Прибыли на станцию Акбулак в четыре часа утра. Вагон отцепили, поставили на запасной путь. Мы думали, что придется долго ждать автомашины из нашего хозяйства, а они уже были здесь. Целая колонна грузовиков, и… шпалеры милиции вокруг вокзала и на прилегающих к нему улицах, карета «Скорой помощи».

Первым подбежал к пульману Богдан Кондратьевич, поздоровался, спросил:

— Ну как?

— Все в порядке. Смирные ребята. Поладили.

— Откройте пошире дверь, взгляну…

Мы отодвинули дверь, помогли Богдану Кондратьевичу подняться в вагон. Он прошелся вдоль клеток, разочарованно вздохнул:

— А я-то думал… Милицию вызвал, народ оповестил о транспорте хищников. Чтоб опасались… Что, взрослее не могли взять?

— Не было. Да и лучше иметь дело с молодыми. Они легче привыкают к новым условиям.

— Легче-то легче… А приплод получим не раньше чем через два года… Ну, ладно… Начнем выгрузку.

Николай Арсентьевич взял топор, отодрал доски с первой клетки, снял цепь, вывел медвежонка, подал конец цепи Богдану Кондратьевичу, сказал:

— Пожалуйста. Ведите в машину.

— Ты что? — шарахнулся директор. — С ума сошел?

— Смирные они. На площадке молодняка воспитывались. В компании собак, волчат, рысей, тигров… К обществу людей привыкли…

— То-то что среди волков, рысей и тигров…

— Не тигров, волков и рысей, а волчат, тигрят, рысят… Держите конец!

Директор опасливо взял цепочку, повернулся боком к двери. Чтобы в случае чего можно было сигануть из вагона. Я сунул в руки Богдана Кондратьевича пачку печенья…

— Дайте зверю… Он сразу признает вас за своего.

Директор протянул медведю печенинку. Тот осторожно взял подачку, съел, попросил еще.

— Смешно, — сказал Богдан Кондратьевич. — Посылал за зверями, а привезли… Пошли, мишутка… Или ты «она»?

Мишутка охотно спрыгнул на насыпь, по-собачьи отряхнулся, поковылял за своим проводником. Остальных зверей проводили в стоявшие наготове машины тоже без особых хлопот. Колонна, конечно, не потребовалась. Обошлись двумя крытыми фургонами. В каждый погрузили по пять медведей с пятью проводниками. На лицах старшин и сержантов разочарование. Готовились к встрече свирепых, грозных, кровожадных хищников, любой из которых, сорвавшись с цепи, мог натворить бед, а доставили мирных увальней, слушающихся поводка, как комнатные пудели.

Дорога от Акбулака до нашего хозяйства ровная, накатанная, без единой выбоины. Поэтому шофера, как только выскочили за город, дали газ. Машины помчались со скоростью сто двадцать километров в час. Обогнули озеро, въехали в сосновый бор. Остановились. Директор скомандовал:

— Выходи!

Мы вывели зверей. Мишутки насторожились, опасливо оглянулись вокруг. Незнакомое место, незнакомые запахи. Шумят деревья. Но продолжалась растерянность недолго. Медвежата потянулись к кустам, к ручейку, в котором мерцали камешки самых разных расцветок и отражалось небо с редкими облачками.

— Покормить на прощание, и пусть себе идут. Тимофей Павлович! — обратился ко мне Богдан Кондратьевич. — Что там у вас осталось из еды?

— Вяленая конина…

— Тащи.

Разделил я мясо на десять частей, раздал зверям. Мишутки забыли и про лес, и про все, что окружало их. И понятно это: конина была настоящим лакомством. Словно ее готовили не для животных, а для людей. Пахла черемшой, вишней и еще какими-то лесными травами.

— Ну, гости, поели, поглазели, пора и в самостоятельную жизнь, — сказал директор. — Снимай ошейники. Сняли, забросили цепи и ошейники в кузов фургона, сами отошли в сторону, чтобы понаблюдать, как поведут себя наши поселенцы. Это, пожалуй, самое интересное. Когда привезли муфлонов и выпустили, они с такой прытью скрылись, что мы и опомниться не успели. Олени вели себя по-другому. Долго и настороженно выглядывали из кузова, нюхали трапик, вдыхали воздух, насыщенный лесными запахами, косились на людей. Казалось, они боялись попасть в худшую беду, чем фургон, чем та длинная дорога, которую они только что перенесли. Медвежата повели себя по-хозяйски, независимо, самостоятельно. Один попытался забраться на березку, но она согнулась под его тяжестью. Медвежонок, нимало не обескураженный неудачей, потрусил дальше; другой взбежал на высокий камень, обнюхал засиженную птицами вершину, скатился вниз. И остальные вели себя так же. Нюхали траву, трогали лапами камни, чесались о шершавую кору сосен. Медведуха с белой грудкой долго сидела за кустом, подозрительно поглядывая на нас.

— Культурная, — сказал Богдан Кондратьевич. — Застеснялась.

Мы рассмеялись. Медведуха деловито гребнула лапами лесную подстилку, резво побежала за своими сверстниками, неуклюже подкидывая круп.

Тихо в лесу. Даже птицы не щебечут. Видно, для них появление зверей, одетых в бурые шубы, в диковинку. Надо помолчать, присмотреться. А то и до беды недолго, хотя за детей можно не беспокоиться: они на крыле.

— Вот и все, — сказал я и похлопал Николая Арсентьевича по плечу. — Можно и домой… Доберусь до бани — полсуток буду купаться.

— Я тоже. Но, право… Грустно почему-то. Пробыл со зверями чуть больше двух суток, а привязался к ним. Жалко, что больше уж не встретимся…

— Почему? Все может быть. Но признают ли они тебя? Тогда уж не придется ломать голову над кроссвордами…

— Тебе шутки, а мне жалко зверей. Были бы хотя матерые, а то… ребятишки.

Богдан Кондратьевич скомандовал «По машинам!» Все забрались в один фургон. Заворчали моторы. Машина тронулась, выбралась на дорогу, медленно покатила под уклон — на шоссе. Следом за нами шел второй фургон. И тут дикий, срывающийся на фальцет визг резанул наш слух. Все всполошились. Кто кричит? Кто просит помощи? Что случилось? Неужто семейка молодых хищников с первой минуты на кого-то напала? В лесу в это время и грибники бродят, и ягодники, и собиратели лекарственных трав. Богдан Кондратьевич побледнел, изо всей силы забарабанил в стенку кабины.

— Стоп! — заорал он.

А в лесу прямо гвалт. Крики, визг, топот десяток ног… А впрочем, топота, может, и не было слышно, мне только показалось. Визг, рычание, тяжелое дыхание — это было.

Первым выскочил из кузова директор, за ним мы. Выскочили и все, работая локтями, полезли обратно: за машинами гнались медведи. Всей оравой! Окружили фургоны, скребут борта, требовательно стучатся в дверь. Морды у всех растерянные, испуганные, в глазах ужас. Будто хотят сказать: «Какое предательство! Завезли в чащу и бросили на произвол судьбы! Да вы что? Пустите нас в фургоны! Спасите! Как же мы жить будем под открытым небом, в диком лесу?»

Когда мы разобрались в причине осады машин нашими переселенцами — расхохотались. Взрыв смеха настолько был силен, настолько дружен, что вскинулась вверх брезентовая крышка фургона и снова осела на место, а медведи в испуге отхлынули на мгновение от машин. А потом вновь обступили фургоны. Застенчивая медведуха забралась на крыло, оттуда на капот, победоносно оглянулась вокруг. Она теперь чувствовала себя в полнейшей безопасности.

— Цирк! Цирк! — возмущался директор. — Я их за зверями послал, а они кутят закупили… Построить балаган, и пусть Струмков и Таврищев детей потешают…

Что ж, обижаться не стали. Подвели нас зообазовцы. Эксперимент! «Молодые легче осваиваются со средой!» Вот тебе и лучше.

Переглянулись мы с Таврищевым, полезли из кузова. Надо как-то отделываться от зверья.

Мишутки обступили нас, дергают за полы, тычут мордами под коленки. Словно требуют: помогите в кузов забраться.

Пришлось угощать трусишек галетами, печеньем, наводить порядок. И когда нам это удалось, я спросил Таврищева:

— Что теперь делать?

— Откуда я знаю?

Директор сказал:

— Вот мешок. Раздайте остаток конины и забирайтесь в кузов. Звери успокоятся, разбредутся по лесу… А мы постоим часа два, потом без мотора скатимся на шоссе. Отстанут… Не полные же они кретины, черт возьми. Поймут же, что мы свободу им даруем…

Медведи мясо съели, но еще долго вертелись вокруг машин. Лишь после полудня мы спустились на дорогу, помчались на хозяйство. Но мне еще долго чудились испуганные обличья зверей, в растерянности выглядывавших из-за валунов и деревьев.

20 сентября

Заметно похолодало. Ночью температура падала до минус пятнадцати, днем держалась на отметке семь-восемь градусов. Давно высохла грязь на дорогах, вымерзли лужи, тонкий ледок битым стеклом лежал в них. То ребятишки пробовали коньки и превратили лед в мелкое крошево. Бывало, и взрослый остановится, посмотрит на окна соседних домов, украдкой стукнет каблуком по зеркальцу, — трещины, словно лучи, разбегутся, во все стороны.

Озеро, или, как мы его зовем, «наше море», хмуро, ветер гонит седые холодные волны на песчаные отмели, кидает их на утес Окжептес, окатывает брызгами мощную грудь Сфинкса. Есть у нас такой исполин. Своими очертаниями он походит на изваяния древнего Египта. Но там сфинксы созданы гением человека, а здесь это творение природы.

О медведях до сегодняшнего дня ничего определенного. Доходили слухи всякие, да разве им, слухам, можно верить? Вздор. Кто поверит, что, столкнувшись нос к носу с человеком, медведь якобы поднял лапу в знак приветствия? А когда человек сломя голову пустился удирать, медведь расхохотался на весь лес? Сказки. Прослышали люди, как мы впервые выпускали зверей и как те перепугались и гуртом кинулись догонять фургоны, — вот и упражняются местные юмористы в сочинении всяких небылиц. Ну и пусть. А медведи уже приносят пользу. По урочищу проходят несколько дорог. Осенью всегда какой-нибудь вор то сосну снимет, то березу. А теперь тот участок можно и не охранять. Все обходят его стороной.

Мы тоже не наведывались в это урочище. Нельзя. Время у зверей сейчас хлопотное: ищут место для берлог. Напугаешь, могут забежать бог знает куда.

Сегодня утром ко мне зашел Таврищев. Поздоровался, сел на лавку, молча закурил. Закурил и я.

Хотя мы с Таврищевым работаем в одном хозяйстве, и я уважаю его, и многие служебные интересы связывают нас, так, от нечего делать, друг к другу мы не ходим. В праздники есть причина собраться вместе, а в будни — такого не бывало. Сейчас Таврищев пришел чуть свет. Значит, что-то случилось. Я не торопил его. Сам доложит.

Николай Арсентьевич докурил папиросу, бросил в пепельницу, сказал:

— Один мишутка основательно заявил о себе.

— Не вытерпел, сходил в урочище?

— Никуда я не ходил. Из Акбулака звонили. Секретарь райкома.

— Из Акбулака? Секретарь райкома? Медведь в городе объявился?

— Нет.

— Да говори… Чего тянешь?

— Один шофер возвращался в Акбулак из дальней поездки. Вечерело… Смотрит, на обочине маячит фигура… Шофер притормозил, чтобы взять запоздавшего человека в кабину. Вдвоем ехать веселее. Глядь… А то медведь. Сунул в окошко лапу, заворчал… Шофер перепугался, дал газ — и ходу. Приехал, осмотрел кузов, а на нем кровь. Видно, задел зверя бортом…

— Откуда такие подробности?

— Я же сказал: секретарь райкома звонил. Богдану Кондратьевичу… Директор и послал меня к тебе. Велел съездить туда, посмотреть. Может быть, там действительно несчастье.

— Где это случилось?

— Возле дорожной будки… Где автобусы останавливаются.

Да. Ситуация… Едет себе человек. Степь, бежит навстречу лента шоссе. Сумерки. Темная фигура. Обрадованный водитель притормаживает, ждет, что сейчас в кабину кто-то заглянет, последует обычная в таких случаях просьба: «Подвези, браток!», а вместо этого в кабину просовывается обросшая шерстью образина и эта мохнатая лапа… Быстренько собрался, вместе с Николаем Арсентьевичем побежали в гараж, сели в газик, помчались на шоссе. Это — двадцать километров.

Едем, а я все думаю, и картины одна страшнее другой рисуются в голове. Зверь, видимо, ранен. Может же на человека напасть! Не потому, что осерчал, а потому, что есть хочет. Встретить бы его, этого чудака. Два карабина… Не промажем. Убыток, конечно, но теперь это не в счет.

Приехали, буквально на коленях облазили весь откос, но следы все-таки нашли. Был здесь зверь. Точно. Долго топтался за будкой, потом пополз на полотно. Что дальше — установить не удалось.

Затем мы прошлись по опушке леса. Нигде ни одного отпечатка лап. Был бы снег — другое дело. А трава бессловесна, надежно хранит тайну.

Вернулись в контору, доложили директору. Тот выслушал, сказал:

— Один из десяти потянулся к людям. Думаю, что этим не кончится… Скорее бы уж зима… Перезимуют, забудут о воспитании, общении с человеком. А пока надо быть начеку.

— С чего бы это?

— Что?

— К людям потянулся?

— Не забыл прежнюю жизнь… Вспомнил, что у человека всегда можно разжиться съестным, вот и вышел на дорогу…

— Ну уж, — усомнились мы с Николаем Арсентьевичем.

Богдан Кондратьевич оказался прав. Выяснилось это через неделю, а тогда мы сомневались. Как же! Такая неласковая встреча с шофером, и чтобы он, этот медведь, снова потянулся к людям? Не может быть.

4 октября

Был полдень. Я сидел на кухне, доедал борщ. Жена уехала в Акбулак на трехдневный семинар медсестер. На планете разразилась пандемия какого-то очень опасного гриппа. Нужно встретить эту болезнь во всеоружии. Вот мы и хозяйничаем вдвоем с дочуркой. Борщ ничего. Есть можно. Пересолен, но это извинительно: дочке всего восемь лет, и это ее первый опыт в кулинарии. Сам, пожалуй, сварил бы не лучше.

Богдан Кондратьевич, прочитав однажды мою докладную о поездке в урочище Синих скал, пошутил: «Любишь ты, Тимофей Павлович, размазывать! Тебе в писателях бы ходить». Я обиделся. А ведь правда. Люблю. Вот и сейчас написал про борщ, жену, дочку, грипп, а к чему? Не для этого же я взялся сегодня за перо. Мне нужно рассказать лишь о том, что директор оказался прав. Встречей на шоссе дело не кончилось, медведь снова пришел к людям.

Доедая борщ, я услышал топот, стоны, крики, истерический визг. Все слилось в сплошной рев. И был этот крик пострашнее того, что подняли медведи, когда наши фургоны покидали лес.

Мимо окон моей квартиры словно стадо диких кабанов пронеслось.

— О-о-о! А-а-а! У-у-у! Спасите! О-о-о! А! У! Люди добрые! И-и-и!

Я вскочил, сдернул с гвоздя ружье, метнулся на улицу, столкнулся с бежавшей мимо нашего дома женщиной. Спрашиваю:

— Что случилось?

Та дико взглянула на меня, с искаженным от страха лицом промчалась дальше, не разбирая дороги:

— О-о, господи! О-о!..

Подбегает мальчишка, глаза большие, с горячечным блеском, губы дрожат, весь синий от испуга.

— Дядя!

— Чего тебе? Что с тобой?

— Там… в магазине… медведь.

Я вроде бы не робкого десятка человек. За четыре года войны усвоил, что страх — самое страшное состояние человека, оно может натворить больше бед, чем самая мощная атака врага, а когда услыхал, что в магазине хозяйничает зверь, во мне все оборвалось. В эти часы в магазин привозят молоко, там полно женщин, ребятишек, стариков с графинами, бидончиками, термосами и прочей посудой. И мне представилась картина: все разбегаются, топчут друг друга… Увечья…

Бегу к магазину. Он за углом.

Дверь распахнута. У раздаточного окошка ни одной души. Заглядываю внутрь. На полу у ящика сидит медведь и пьет молоко из бутылки. Грудь, морда — белые, Вокруг него будто кто известью покропил.

Зверь увидел меня, свирепо зарычал.

— Цыц! — гаркнул я.

Наши взгляды встретились. И полыхнуло на меня такой злобой, что я отпрянул.

Зверь поднялся на задние лапы, переступил порог. Грозный рык потряс воздух.

«Вот, дорогой Николай Арсентьевич, горевал, что не встретимся… Видишь, довелось… Это тебе не кроссворд отгадывать… Не римский поэт и философ», — некстати подумал я, упал на коленку, прицелился, выстрелил. В грудь, чтоб свалить замертво.

Медведь вздрогнул, постоял мгновение, глупо и немножко растерянно озираясь вокруг, рухнул. Бутылка со звоном покатилась по откосу в кювет.

Когда описываешь этот случай, получается длинно, произошло же все в одну-две секунды. А передумал я за эти две секунды так много, что потребуется, наверное, целая страница, чтобы рассказать обо всем. На коленку я упал потому, что сработал предостерегающий импульс: вдруг в магазине где-нибудь спряталась продавщица! Чтоб случайно не задеть ее, надо стрелять так, чтобы пуля ушла в потолок. Но и это еще не все. Решив сперва опуститься на коленку, а потом стрелять, я подумал: «Если ты будешь стрелять так, чтобы пуля ушла в потолок, то она же может срикошетировать… Вообще-то, никакого рикошета не должно быть, но… Возьми большой угол…» И еще я подумал: «Зря беспокоюсь. Пуля застрянет в теле зверя. Только не промахнуться».

Повторяю, произошло все в считанные мгновения, а передумано!.. И когда все было кончено и я вернулся домой, и все заново переживал и восстанавливал в памяти, то был поражен этой быстрой работой мысли.

Но это все пришло потом. И удивление, и спокойное рассуждение. А в те минуты, после выстрела, я подбежал к поверженному зверю, толкнул его ногой… Мертв! Обошел вокруг, осмотрел. Тот самый, что голосовал на шоссе: на левом плече громадная ссадина. И когда я увидел эту ссадину, мне жалко стало мишутку. Не прижился, не забыл человека. За это свое неумение и пришлось заплатить такой дорогой ценой.

…Вы спросите: как остальные? Ничего. Когда выпал снег, мы с Таврищевым отправились в урочище, где были выпущены звери. Обследовали его вдоль и поперек. Заходили и в соседние урочища. В общем отмахали по лесу более тридцати километров, а следов наших поселенцев так и не обнаружили. Значит, звери залегли в берлоги. А это уже успех! Медведи приживутся! Через пару годов появится молодь. Я верю в это. Верю и в то, что уже в будущем году ни один из них не выйдет на шоссе «голосовать», не соблазнится молоком. Жаль того, погибшего, но в нашем деле без потерь и подобного рода трагедий не обойтись, хотя это и грустно.