Я открыла глаза и не совсем поняла, где я.

Я стояла по щиколотку в ледяной жиже посреди огромной лужи. Вокруг — глухая деревня. Избы со странными крышами, из которых лениво курился дым. Бездорожье. Грязь, грязь, куда ни глянь.

Небо низкое, свинцовое, давило на плечи. Ветер злой, промозглый, продувал насквозь мою болоньевую куртку.

Я смотрела на себя — на черные широкие брюки, на черную куртку. На руках не было перчаток, пальцы коченели.

— Этого не может быть... — беззвучно прошептала я.

Вокруг ни души. Только грязь, холод и чужое, равнодушное небо.

Я сделала шаг, потом другой. Сапоги противно чавкали, набирая воду, огляделась. Деревня как деревня — десятка два домов, все деревянные, с покосившимися заборами. Ни машин, ни фонарей, ни проводов. Как будто я попала в прошлое. В какое-то очень далёкое прошлое.

— Может, это сон? — прошептала я и ущипнула себя за руку.

Больно. Очень больно.

И тут я услышала крик:

— Акулинаа, девка ты растреклятая, а ну иди за скотиною навоз греби! Гусей не загнала! И во что ты вырядилась, убогая, кто тебе эти тряпки скинул? Быстро пошла переоделась в нормальную одежду, я сказала. Я тебе не мать! Я тебя живо выучу как вести себя у меня в доме.

Я огляделась в поисках той самой Акулины, но не обнаружила на улице ровным счётом никого, кроме бегущей в мою сторону старухи с хворостиной.

Бабка с перекошенным от гнева лицом вбежала на полном ходу в лужу, поскользнулась и со всего маху рухнула в самую глубокую её часть. Я ещё некоторое время постояла, посмотрела, как волны переливаются через верх моих сапог.

Пока женщина барахталась в луже, по гневным речам и взорам обращенным на меня я поняла, что обращается она ко мне, и хворостина, которой продолжала размахивать женщина, тоже приготовлена для меня.

Осознав всё это, я со всей дури рванула по улице прочь от старухи, мечтая оказаться снова на чистеньком асфальте родного города.

Я бежала молча и сосредоточенно, правда ноги мои оказались слабенькими, еле-еле переставлялись, сзади старуха уже почти догоняла меня. Пока глазами отыскивала место куда бежать, меня удивило, что в зоне видимости не было ни единого автомобиля, все заборы были деревянными, и даже проводов и газовых труб не было видно.

Я отвлеклась и не увидела сразу, что навстречу едет карета, запряженная тройкой лошадей. Старуха, уже почти догоняя меня, заметалась по дороге и шмыгнула в чей-то стог сена. Я же на адреналине пробегая мимо кареты услышала зычный мужской голос:

— А ну, стой, дура! — высунулся из окна без стекла мужик и уставился на меня.

Впереди, на козлах, сидел одетый победнее мужичок и поигрывал длинным хлыстом.

Я, осознав, что мужик с хлыстом — это не старуха с хворостиной, испуганно остановилась и молча уставилась на хозяина кареты.

— Ты пошто зенки-то вылупила, глупая?! — мужик снисходительно смотрел на меня. — Как звать-то тебя?! Иль ты немая?

Открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только какой-то сиплый хрип. Горло сжалось, как будто тысячи игл вонзились в связки. Я попробовала снова — тот же жуткий, каркающий звук.

— Акулина её звать, барин! — Старуха запыхавшись подбежала и огрела меня хворостиной по спине. Я съежилась, но промолчала — говорить всё равно не могла.

— Чья ты?! — снова обращаясь ко мне, спросил барин.

Я бы и рада была поговорить с добрым человеком, но совершенно не знала ни кто я, ни где я. И если я сейчас скажу, что я живу в городе где проложен асфальт и ездят автомобили, мужик просто меня не поймёт, а не дай Всевышний, ещё и выпороть прикажет.

— Да ничья она, барин, сирота, — старуха нацепила на лицо маску сострадания и смирения. — Вот кормлю и воспитываю несчастную. Дура она у нас, немая.

— Немая? — барин прищурился, вглядываясь в мое лицо. — А глаза у нее умные. Не похожа она на дуру.

Старуха заметно напряглась, но продолжила гнуть своё:

— Так внешность обманчива, батюшка. Она и двух слов связать не может, ничего не соображает. Я её из милости держу, сироту.

Барин спрыгнул с кареты и подошёл ко мне. Сапоги его, высокие, блестящие, лакированные, утонули в грязи, но он даже бровью не повёл. Взял меня за подбородок, повернул лицо к свету.

— Худая какая, — проговорил он задумчиво. — Жёлтая вся. Смотрю я на тебя, Акулина, и понимаю, что выглядишь ты не как девка, что при полном довольствии живёт у мачехи, а еле-еле душонка в теле держится. А уж шмотьё на тебе и вовсе мужицкое какое-то. Сколько тебе лет, убогая?

Я попыталась открыть рот, но всё, что смогла оттуда выдавить, — тот же горловой звук, похожий на мычание, который напугал меня еще больше, чем барина.

— Не знает она о годах своих, — быстро вставила старуха. — И мне не младенцем досталася. Подкинули под забор, я и взяла, сиротку пожалела.

Барин глядел на моё лицо, всё больше скатывающееся в отчаяние, и вдруг проговорил:

— Замуж тебе надо! У тебя есть приданое?!

Я обернулась к старухе. Та ненавидящим взглядом, готовым прожечь во мне дыру, процедила сквозь зубы:

— Есть, батюшка, вышитый рушник да накидка на подушку незаконченная. Не мастерица она у нас.

Барин полез в карман, достал какие-то монеты и протянул старухе.

— Тогда вот тебе, на девку, десять рублей, да чтобы в течение месяца свадьбу уже сыграла. И ты, старуха, — он грозно посмотрел на мачеху, — чтобы отчиталась мне о предстоящем торжестве, да за десять рублей тоже — что и почем купила ей в приданое. Я проверю. Если обидишь сироту — пеняй на себя.

Старуха аж присела от такого поворота, закивала, залепетала что-то благодарственное. А барин уже залезал обратно в карету, и я услышала, как он вполголоса говорит кому-то внутри:

— Ну вот, душу от грехов очистил и помог сиротке, теперь везение будет. Как и сказал батюшка.

Мы стояли посередине улицы по колено в грязи. Старуха в грязном сюртуке, кое-как очищенном сеном, застыла в поклоне и одним глазом зыркала в сторону кареты, нервно сжимая монеты в кулаке.

Как только карета завернула за угол, она размахнулась и со всей дури огрела меня прямо по лицу хворостиной. Я ощутила, как в районе носа появилась огромная царапина, и из неё потекла кровь. От шока я застыла.

— Ах ты, тварь неблагодарная! — зашипела старуха. — Нашла время по улицам бегать! Из-за тебя теперь барин проверять нас будет!

Она замахнулась снова, но я увернулась.

— Ну иди домой, дура! — рявкнула она. — Переоденься быстро! А то ещё сопливая замуж пойдёшь. Ух и дура ты пробитая!

Я подумала о том, что в теории убежать я всегда успею, но вот куда бежать по холодной грязи в совершенно незнакомой деревне — я не знала.

Значит, надо пойти с этой женщиной, переодеться в сухое и понять, где я и кто я. Может у нее телефон есть и я смогу маме отправить смс. Может, это вообще сон? Я поморщилась и ощутила, как снова закровоточила царапина на лице. Не очень-то похоже на сон.

Старуха схватила меня, все еще стоящую посередине дороги, за шиворот и в прямом смысле потащила домой.

Зайдя в сени, старуха крикнула:

— Мавра, а ну иди забери Акульку! Эта дура выбежала на дорогу прямо под колёса барину, и теперь он велел выдать её замуж. А кому она такая убогая нужна, будем думать, что же делать, что же делать…

Мавра, дородная женщина средних лет в цветастом платье и грязном переднике, вынырнула из темноты, схватила меня так же за шиворот, швырнула за печку и шепнула:

— Одежда на лавке, а ужин в старом кувшине припрятан.

— И оставь её сегодня без ужина, — проорала старуха из соседней комнаты, — меньше бегать будет по дорогам!

Я вздрогнула!

Но Мавра только вздохнула и вышла.

Я забилась в самый дальний и тёмный, зато очень теплый угол за печкой и стала думать. Всего несколько часов назад я думала о своей нелёгкой судьбе с неприглядным женихом, а теперь мысли о Пете отошли далеко-далеко на второй план. И уже полезли мысли о том, что мне делать в этом странном мире, будучи вроде бы даже немой.

Когда я пыталась произнести хоть какое-то слово, горло как будто пронзали тысячи игл, тогда я прекращала это делать, и слёзы текли от боли. Похоже, это не просто испуг — это что-то с телом. С этим телом. Которое, по-моему, не моё.

Я смотрела на себя. Руки тонкие, костлявые, кожа бледная, почти жёлтая. Ногти обломанные, грязные. Волосы спутанные, мышиного цвета висят паклями. Это не я. Это кто-то другой. Какая-то Акулина, в которую я каким-то чудом попала.

— Значит, так, — проговорила я беззвучно, одними губами. — Меня зовут Алина, я попала в другой мир, в тело немой девки. Что дальше?

Ответа не было. Только кто-то шуршал за печкой, да ветер выл в трубе.

Вечером за печку зашла Мавра, молча и довольно бесцеремонно схватила меня за руку и выволокла из-за печки.

— Ты чем занималась весь день, почему не переоделась, хоть бы подмела что-ли мамку порадовала бы? — спросила она шёпотом.

— Ты хотя бы ела?

Я молча помотала головой

Мавра вздохнула, сунула мне в руки краюху хлеба и какую-то тряпку.

— Вот, переоденься. А это съешь, пока никто не видит.

Я с жадностью вцепилась в хлеб. Только сейчас я поняла, что зверски проголодалась, в кувшин, на стрессе, я даже не заглянула.

— Завтра рано вставать, — продолжила Мавра. — Гусей пасти пойдёшь. Ты же помнишь, как гусей пасти?

Я замерла. Откуда я знаю, как пасти гусей? Я вообще в жизни видела гусей только на картинках.

Но Мавра ждала ответа. Я кивнула — на всякий случай.

— Ну и хорошо, — Эх, горе луковое, — вздохнула Мавра. — Ладно, ложись спать. Завтра чуть свет подниму.

Она ушла, а я забралась обратно в свой угол, доела хлеб, в кувшине нашла свежие пирожки с картошкой, переоделась в длинную рубаху, легла на лавку и попыталась уснуть. Мысли роились в голове, как пчелы. Что делать? Как выбираться? Куда бежать? И главное — существует ли обратная дорога домой? Может это просто дальняя деревня?Мысли в моей новой голове текли вяло и обезличенно, а мышление и вовсе подтормаживало, как и тело.

__________________

Дорогие читатели! Если вам понравилось начало истории не забывайте добавлять книгу в библиотеку и поддерживать звёздочкой! Мне будет очень приятно! С уважением, ваша Юлия!