Обратная дорога на станцию была тяжёлой. Нет, физически идти было не сложнее, чем в первый день, но внутри меня будто поселилась свинцовая тяжесть. Я плелась позади всех, глядя под ноги, и думала.

Думала о том, как всего за несколько часов можно спуститься с небес на землю, и это больно! Ещё вчера утром я была счастлива, Петя смешил меня анекдотами, лес казался волшебным, а мир — прекрасным. А сегодня я чувствовала себя старой, грязной и разбитой.

Я никогда не думала, что то самое сокровенное, что бывает между любящими людьми, окажется таким... противным, липким, быстрым. И ни о каком наслаждении, о котором пишут в книжках, и стонут в сериалах, речи даже не идет. Только боль, страх и ощущение, что тебя использовали как игрушку.

А потом его слова — про любовь, про свадьбу, про детей — и чувство вины, если я не отвечаю тем же, лежали на мне теперь тяжким грузом.

Я шла и прокручивала в голове все эти мысли. И вдруг меня накрыло новой волной страха: а что, если я забеременела?

Петя ведь не предохранялся. Я дура, я должна была подумать, но в тот момент вообще ничего не соображала. А теперь...

Картинка возникла перед глазами такая яркая, будто это уже случилось. Я стою во дворе с коляской, в которой орет младенец. А мимо идут мои однокурсники — Светка, Ленка, другие ребята. Они смеются, обсуждают пары, предстоящую практику. А я — я стою в старом халате, опухшая от недосыпа, и качаю эту коляску. А Петя... Петя где-то там, в училище, тоже смеется с друзьями, и ему нет дела до меня и орущего ребёнка.

Я зажмурилась, пытаясь прогнать видение, но оно не уходило. Я представила, как бросаю колледж. Как мама смотрит на меня с укором. Как я остаюсь без образования и средств к существованию. Как все шепчутся за спиной. Как я остаюсь одна с ребёнком, потому что Петя — ну какой из него отец? Он же сам ребёнок.

Слезы снова навернулись на глаза, но я сдержалась. Нельзя. И так все видят, что я сама не своя. Светка вон демонстративно ушла вперёд и даже не оборачивается. И даже руководитель Вадим подошёл и спросил — что произошло и кто меня обидел. И даже погрозил пальцем Пете. А тот театрально закатил глаза и патетически воскликнул, — Это не я!

По дороге Петя иногда подходил, брал за руку, спрашивал, — не устала ли. Я мотала головой и вытаскивала руку. Не потому, что не хотела, а потому что внутри всё сжималось от его прикосновений. Слишком свежо было воспоминание о том, как эти же руки срывали с меня одежду, несмотря на мой страх.

Но он же говорил, что любит...

Я запуталась. Совсем запуталась.

---

До станции добрались уже к вечеру. Поезд должен был прийти через час. Мы сидели на скамейках, усталые, молчаливые. Светка устроилась с другими девчонками, я — одна, на краю. Петя крутился рядом, но я попросила его оставить меня в покое. Он обиженно отошел.

Я смотрела на темнеющее небо, на последние лучи солнца и думала о том, что мои мечты о первой любви, о первом разе, о романтике — все это разбилось. Оказалось, что реальность совсем не похожа на книжки. Что герои бывают разными. И что тот, кто кажется принцем, может оказаться совсем не тем, кого ты ждала, как в сказке про Аленький цветочек, ну разве младшая дочка купца мечтала о чудовище?!

Но выхода не было, обратно события отмотать к сожалению невозможно. Я сама выбрала. Сама сказала — "да". Сама осталась с ним в палатке.

Я вздохнула и пробормотала себе под нос, — Теперь придётся как-то смириться с этим и жить дальше.

Поезд подошёл, загудел, проводник распахнул двери. Мы загрузились в вагон. Я сидела у окна и смотрела, как уплывает в темноту перрон, лес, река. Та самая река, на берегу которой ещё вчера я была счастлива.

— Алин, — Светка села напротив.

Я подняла глаза. Она смотрела на меня, и в её взгляде уже не было обиды. Только усталость и какая-то жалость.

— Ты как? — спросила она тихо.

Я покачала головой. Слова не шли.

Светка вздохнула, протянула руку и сжала мои пальцы.

— Ладно, — сказала она. — Потом поговорим, и вздохнула.

Я кивнула и отвернулась к окну. В стекле отражалось мое лицо — бледное, с заплаканными глазами цвета спелой черешни. Я не узнавала себя.

Впереди был дом, мама, непонятные отношения с Петей и ощущение безысходности.

И миллион вопросов, на которые у меня не было ответов.

---

Поезд мерно стучал колесами, унося меня от всего, что случилось за эти три дня. За окном проплывали темные леса, редкие огоньки полустанков, отражение луны в чёрной воде рек. А я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в никуда.

Светка уснула на верхней полке, отвернувшись к стене. Мы так и не поговорили. Я не знала, что ей сказать, а она, видимо, не знала, как подойти. Да и что она могла сказать? "Я же тебе говорила? Это я и сама себе уже сто раз сказала, но легче не стало.

Петя пару раз проходил по коридору, заглядывал в наше купе, но я делала вид, что сплю. Не могла на него смотреть. Каждый раз, когда вспоминала его лицо с мокрыми поцелуями, его шепот, его руки — меня передергивало. А потом я вспоминала его слова про любовь, про свадьбу, про детей — и чувствовала себя виноватой. Он же хороший. Он же любит. Почему же мне так плохо?

К утру я задремала, и мне приснился тот самый мостик. Я снова падала в реку, но Петя не ловил меня. Я упала в ледяную воду, и проснулась от собственного крика.

— Тихо-тихо, — Светкин голос выдернул меня из кошмара. — Приснилось что?

Я села, тяжело дыша. Светка сидела напротив, смотрела внимательно, без прежней обиды.

— Да так... — прошептала я.

— Ехать час остался, — сказала она. — Собирайся.

Я кивнула и полезла за расчёской.

---

Вокзал встретил нас привычной суетой, сладким запахом кофе из автоматов, громкими объявлениями по радио. Я тащила свой рюкзак и чувствовала себя чужой в этом городе, где всё было знакомым. Будто не три дня прошло, а намного больше.

Домой добралась уже к обеду. Открыла дверь своим ключом и замерла на пороге. Пахло пирогами. Мамиными пирогами.

— Алинка! — мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. — Ну наконец-то! Я уже извелась вся, звонить собиралась. Как съездила? Не замёрзла? Голодная?

Она обняла меня, прижала к себе, и я чуть не расплакалась прямо там, в прихожей. Вдохнула родной запах, уткнулась носом в мамино плечо и изо всех сил сдерживала слезы.

— Мам, я в душ сначала, — пробормотала я, выскальзывая из объятий. — С дороги.

— Конечно-конечно, иди, а я пока на стол накрою.

Я закрылась в ванной, включила воду и долго стояла под горячими струями, будто пыталась смыть с себя всё — прикосновения, запахи, воспоминания. Терла себя мочалкой, пока кожа не покраснела, и всё равно не могла избавиться от ощущения, что я грязная. Изнутри.

Вышла я только через полчаса, замотанная в полотенце, с мокрыми волосами. Мама уже накрыла на кухне: суп с фрикадельками, котлеты с пюрешкой и те самые пироги с капустой, которые я любила с детства.

— Садись, ешь, — скомандовала она. — В походах небось одними макаронами питались.

Я послушно села, взяла ложку, но кусок в горло не лез. Ковырялась в тарелке, делала вид, что ем, а сама думала, как спросить... О чём? Я же не могу рассказать.

Мама села напротив, налила себе чай и смотрела на меня поверх кружки. Долго смотрела. Потом спросила:

— Алин, что случилось?

— В смысле? — я вздрогнула и уронила ложку. — Ничего не случилось. Всё нормально.

— Дочка, я тебя девятнадцать лет знаю, — мама поставила кружку. — Ты на себя не похожа. Глаза красные, сама бледная, ложку держишь как чужую. Рассказывай.

Я молчала. Смотрела в тарелку и молчала. Как ей рассказать? Мам, я в походе переспала с парнем, которого знаю всего ничего, мне было больно и страшно, а он говорил, что любит, и я поверила, а теперь не знаю, что делать, и ещё я подругу предала и, кажется, всё испортила.

— Алин, — мама накрыла мою руку своей. — Тёплой, сухой, надежной. — Ты можешь мне всё рассказать. Что бы там ни было.

И я сломалась.

Слезы хлынули сами, я закрыла лицо руками и зарыдала, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к маме за утешением. Только сейчас уже моя душа оказалась разбита вдребезги.

Мама подошла и обняла меня, прижала к себе, зашептала:

— Тише-тише, моя хорошая, тише. Всё будет хорошо. Я рядом.

Я рыдала у нее на плече, размазывая слёзы по лицу и не могла остановиться. Всё, что копилось эти два дня, выходило наружу — боль, страх, обида, чувство вины, разочарование.

— Я... я такая дура, мам... — всхлипывала я. — Такая дура...

— Почему дура? — мама гладила меня по голове. — Расскажи.

Я отстранилась, вытерла лицо ладонями, шмыгнула носом. Посмотрела на неё — в маминых глазах не было осуждения. Только тревога и любовь.

— Я... мы с Петей... — начала я и замолчала.

Мама ждала. Не торопила, не договаривала за меня.

— В походе... он в моей палатке ночевал... — выдохнула я. — И мы... ну...

Я не могла сказать это вслух. Просто не могла.

Но мама поняла. Она всегда понимала.

— Алинка, — тихо сказала она. — вы предохранялись?

Я покачала головой и снова разрыдалась.

— Я дура, мам. Я не подумала. Он говорил про любовь, про свадьбу, про детей... А я даже не подумала. А теперь боюсь...

Мама обняла меня крепче.

— Всё хорошо. Всё хорошо, слышишь? — она говорила спокойно, уверенно. — Первый раз — это всегда страшно. Всегда не так, как в книжках. И мальчики... они часто не понимают, что делают. Им кажется, что если любят, то можно всё. А девочке нужно нежнее, ласковее...

Я всхлипывала и слушала. Мама говорила, и каждое слово ложилось на душу бальзамом.

— Ты не дура, — продолжала она. — Ты живая. Ты поверила. Это нормально — верить тому, кого любишь. Плохо, если он этой верой воспользовался.

— Он не... он хороший... — начала я, но мама перебила:

— Я не знаю, какой он. Ты мне расскажешь, и я составлю своё мнение. Но сейчас не об этом. Сейчас о тебе. Ты как себя чувствуешь?

— Плохо, — честно сказала я. — Мне было больно. И страшно. А он не остановился. А потом говорил, что любит, и я подумала — может, так и надо? Может, я просто не понимаю?

— Больно не должно быть, — твердо сказала мама. — Если любят, не делают больно. Запомни это, дочка.

Я подняла на неё глаза.

— Но он же не специально...

— Алин, — мама вздохнула. — Я не знаю, специально или нет. Но ты сейчас сидишь и плачешь. Твои глаза красные, ты сама не своя. И это не похоже на счастье. Ты должна быть счастлива, если любишь и любима. А ты... ты не похожа на влюблённую и счастливую.

Я молчала, потому что и сказать было нечего, мама была права.

— Что мне делать, мам? — прошептала я.

— Для начала — успокоиться, — мама погладила меня по щеке. — Всё остальное решаемо. Если вдруг беременность — мы справимся. Я с тобой. Если нет — будем дальше жить. Но ты должна понять одну вещь, Алинка.

— Какую?

— Ты никому ничего не должна. Ни ему, никому. Только себе. И если тебе с ним плохо — ты имеешь право уйти. Если он тебя не слышит — ты имеешь право не быть с ним. Любовь — это не когда терпишь. Любовь — это когда хорошо.

Я слушала, и эти слова прорастали внутри чем-то тёплым, спасительным.

— Я думала, что люблю его, — тихо сказала я. — А теперь не знаю.

— Вот и хорошо, что не знаешь, — мама улыбнулась. — Значит, будешь разбираться. Не торопись. Поживи, понаблюдай. Посмотри, как он с тобой, как с другими, как обещания выполняет. И тогда поймёшь.

Я вытерла слёзы. Стало легче. Не намного, но легче.

— Мам, а Светка на меня обиделась, — вспомнила я. — Петя её из палатки выгнал, даже не спросил у меня, и она на меня обиделась.

— Разберетесь, — мама пожала плечами. — Светка девка умная, отойдет. Ты просто поговори с ней, объясни. Или не объясняй, просто скажи, что была не права. Дружба проще, чем любовь, если дружба настоящая.

— А если я беременна?

— Если беременна — будем решать, — спокойно ответила мама. — Вместе. Я тебя не брошу, ты же знаешь.

Я снова уткнулась ей в плечо.

— Я так тебя люблю, мам.

— И я тебя, глупая. Очень люблю.

Мы долго еще сидели с мамой. За окном постепенно темнело, а на нашей кухне горел теплый свет, на подоконинке цвела в горшке моя любимая роза, очень редкого сорта. И впервые за эти два дня я почувствовала, что могу дышать.