К полудню лес стал редеть, и мы вышли к реке. Неширокой и быстрой, вода журчала по камням, словно приглашая отдохнуть.

— Давай здесь, — предложила Домна, опуская мешок на траву.

Я села рядом, достала хлеб и сало. Есть хотелось, но солнце припекало, и клонило в сон.

— Я пойду воды попью и умоюсь, — сказала я, поднимаясь.

Река вилась недалеко, я спустилась к берегу, зачерпнула ладонями. Наклонилась, и тут мне показалось, что я слышу стон.

Я замерла, прислушалась. Тишина. Птицы поют, вода журчит.

Стон повторился. Тихий, хриплый, совсем рядом.

— Домна! — крикнула я. — Иди сюда!

Домна подбежала быстро, на ходу вытирая руки.

— Что случилось?

— Слышишь?

Она прислушалась. Стон раздался снова, на этот громче.

— Там, — показала я.

Мы пошли на звук. У самой воды, под нависшими ветвями ивы, лежала большая куча прошлогодней листвы. И из-под неё — стон.

Я опустилась на колени, начала разгребать листья. Они были мокрыми, прелыми, пахли сыростью. Домна помогала.

Под листьями оказался человек.

Молодой мужчина, лет двадцати пяти, одетый богато — тонкого сукна сюртук, сапоги с отворотами, брюки из гладкой ткани. Волосы тёмные, лицо бледное, глаза закрыты. Он держался за бок, и сквозь пальцы сочилась кровь.

— Живой, — выдохнула Домна, прикладывая руку к его лбу. — Горячий. Рана, видно, воспалилась.

— Что делать? — спросила я.

— Надо идти обратно в избушку. Там тепло, есть вода, травы. Полечить можно.

— Он не дойдёт.

— Понесём.

Мы огляделись. Веток вокруг было много — еловый лапник, сухие стволы. Домна достала нож, начала ломать и резать жерди.

— Носилки будем делать, — сказала она. — Волокушей. Собирай лапник.

Я помогала. Мы связали две длинные жерди бечевками, что нашлись у Домны в мешке, скрепили и между собой. Сверху настелили еловых лап, чтобы мягче было.

Мужчина не приходил в себя, только стонал тихо, когда мы осторожно перекладывали его на носилки.

— Тяжелый, — простонала Домна, поднимая свой конец.

Я взялась за другой. Вдвоём мы кое-как поволокли носилки к избушке.

---

Дорога обратно заняла больше времени, чем я думала. Мы останавливались каждые сто шагов, вытирали пот, переводили дух. Мужчина иногда открывал глаза — мутные, ничего не видящие, — и снова терял сознание.

— Кто он? — спросила я, перехватывая жерди.

— Не знаю, — ответила Домна. — Но одет богато. Может, из усадьбы какой. Может, разбойники напали.

— Или волки.

— Волки бы его загрызли, а не в листьях спрятали. Его кто-то укрыл, чтобы не сразу нашли.

Пришли к избушке, когда совы уже ухали где-то вдалеке. Кое-как втащили их внутрь. Домна растопила печь — на этот раз быстро, дрова остались, да и угли еще не совсем прогорели. Я налила воды и поставила греться.

— Сними с него сюртук, — велела Домна, доставая свои травы.

Я осторожно расстегнула пуговицы, стянула сюртук. Рубаха под ним была в крови, тёмной, запёкшейся. Домна разрезала ткань, обнажила рану — глубокую, рваную, похожую на удар ножом.

— Держи его, — сказала она. — Сейчас буду промывать. А потом зашью.

Я взяла мужчину за руку. Он дёрнулся, застонал громче, но не очнулся. Домна лила на рану отвар из трав, что заварила еще дома, а сейчас развела теплой водой. Пахло горько, резко. Потом она приложила тряпицу.— Держи, — велела она.Я приложила руку к ране и сидела не дыша. Пока Домна доставала свое рукоделие.Далее, что-то бормоча себе под нос, она начала стягивать края раны и крупными стежками штопать ее.

— Теперь кровь остановится, и останется только ждать, — сказала она, вытирая руки. — Если выживет — хорошо. Если нет...

Она не договорила и развела в сторону руками

Я сидела рядом с раненым, смотрела на его бледное лицо, на тёмные ресницы. Кто он? Откуда? И почему мы нашли его именно здесь? Значит разбойники какие - то шныряют поблизости?

Печь гудела, в избушке становилось теплее. Мужчина дышал тяжело, но ровно. Домна заварила отвар, протянула мне кружку.

— Пей, — сказала. — Нам силы тоже нужны.

Я пила, глядя на огонь. За стеной шумел лес, где-то кричала птица. А здесь, рядом со мной в тепле, лежал чужой человек, и от этого избушка казалась ещё меньше, ещё теснее.