Проснулась я от тишины. Не от той, когда всё замерло, а от особенной — утренней, деревенской, когда петухи ещё не запели, а в домах только начинают шевелиться.

Я открыла глаза. В горнице было еще темно — солнце еще не встало.

Я села на лавке. Домна спала на печке, свернувшись калачиком. Печка, выглядела иначе — новой, будто ее недавно сложили и побелили. Бревна на стенах казались новее, без старых потеков и трещин.

— Домна, — позвала я шепотом. — Домна.

Она не проснулась. Я потрогала ее за плечо — дернулась, открыла глаза.

— Что? — спросила спросонья. — А где...

Она огляделась, села.

— Где бабка?

Я покачала головой. В доме никого не было. Исчезли мешочки с травами на стенах, исчезла лампадка перед иконой. На столе ничего не было и скатерть была другая.

— Мы... мы в другом месте? — спросила Домна.

Я подошла к окну. За окном был двор — знакомый, но какой-то немного другой. Забор новый, крыша на сарае перекрыта. И ни души.

Домна встала, прошла к двери, открыла. Дверь не скрипнула. В сенях пахло свежим деревом.

— Акулька, — позвала она. — Выходи.

Я вышла. На улице было утро, ясное, с высоким небом. Облачко пара вырывалось изо рта. Дорога уходила в сторону леса и холмов. Ворона тяжело сорвавшись с ели, каркнула и улетела в сторону леса.

— Кот пропал, — сказала Домна. — И бабка.

Я кивнула. Васьки нигде не было.

— Что будем делать? — спросила она.

Я вспомнила вчерашний наказ: «Идите строго на север, левее от восходящего солнца». Солнце поднималось как раз за лесом, слева от него темнела невысокая гряда холмов.

— Туда, — показала я.

Домна посмотрела, вздохнула.

— Значит, туда.

Она вернулась в дом, забрала наши мешки — они лежали у порога, как будто кто-то приготовил их заранее. Я надела варежки — те самые, кроличьи, что подарила баба Кланя. Тёплые, мягкие. Руки сразу же согрелись.

Мы вышли на дорогу. Домна оглянулась, покачала головой.

— И не поймёшь, что за место. Будто это тот же самый дом, только новее.

Я промолчала.

Мы пошли на север, оставляя позади Ратовку.

Впереди был лес. За лесом — неизвестность.

Лес встретил нас тишиной. Не той, что пугает, а утренней, сонной, когда птицы ещё не совсем проснулись, а ветер не успел разогнать туман между стволами. Дорога — точнее, тропинка, едва заметная среди мха и прошлогодней листвы — уводила вглубь, к северу.

Домна шла впереди, оглядывалась, прислушивалась.

— Акулька, — позвала она, не оборачиваясь. — Что тебе бабка говорила? Пока я на печи лежала.

Я шла следом, перешагивала через корни, и чувствовала, как каждое движение мне дается легче, чем вчера. Голова была ясной — такой ясной, какой не была, наверное, никогда в этом теле.

— Говорила, — ответила я, и сама удивилась своему голосу. Он звучал ровно, без привычного надрыва, без заикания. Слова выходили легко, будто я и не теряла их вовсе.

Домна резко обернулась.

— Что? — спросила она, глядя на меня во все глаза.

— Я говорю, — повторила я, и улыбнулась. — Говорю, и заикаться перестала.

— Господи, — Домна перекрестилась. — Да когда ж ты успела? Только вчера...

Она подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету, пробивающемуся сквозь кроны.

— И волосы... — прошептала она. — Волосы твои темнее стали. Смотри.

— Кланя помолилась, — сказала я. — И морок ослаб. Она сказала, что не всё может убрать — только, чтобы голова прояснилась. А остальное... остальное я сама должна найти.

— Что найти? — Домна нахмурилась.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Как рассказать ей то, что услышала от бабки? Про порчу, про магию, про родовой источник. Про то, что я не из этого времени — но эту часть я решила оставить при себе. Не сейчас. Может, никогда.

— Сказала, что на мне морок, — ответила я. — Что кто-то прячет меня от чужих глаз. И что я должна найти свой... свой ключ. Или источник. Я не совсем поняла. Но главное — теперь мне легче. Голова ясная, и говорить могу.

Домна смотрела на меня долго, потом кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Подумаем насчет источника, может поспрашиваем и поищем. Как там торговец говорил, похожа ты на Ольгу Заплатину. Вот с нее и начнем.

Она повернулась, пошла дальше. Я — за ней.

Лес постепенно просыпался. Где-то застучал дятел, запели синицы, ветер зашевелил ветки. Мы шли молча, но молчание это было другим — не тревожным, как вчера, а спокойным, почти домашним.