Я проснулась от того, что нечем дышать.

Сначала показалось — сон. Тяжёлый, липкий, где дым забивает лёгкие, а из темноты смотрят чьи-то злые глаза. Но горло саднило по-настоящему, и слёзы текли сами собой.Кот метался по мне и хрипло мяукал. Я взяла его на руки и кинулась к Домне.

— Домна! — прохрипела я. Голос вырвался громче, чем обычно, хриплый и отчаянный. — Домна!

Она проснулась сразу, как будто и не спала. Выскочила из-за печки, схватила меня за плечи.

— Собирай свои теплые вещи, а я на улицу посмотрю, что горит.

— Хо-ро-шо, — и бросилась к сундуку.Сквозь мутное стекло пробивался оранжевый отсвет. Пожар.

Домна метнулась к двери, распахнула. В сени потянуло гарью.Я собрала в узел все необходимое, схватила кота и накинув на плечи тулуп выскочила следом. Бросила узел под навесом дома и кота сверху посадила.

На улице была беззвездная ночь, очень темно, но сарай — тот самый, где мы коптили рыбу, — горел. Вернее, не горел, а чадил. Было много дыма, и мало огня, а горело именно то место, которое полили какой-то жидкостью.Угол, который был забит старым сеном примыкал к стене дома, был обложен старыми досками и прелой соломой, той, что мы жгли в печи. Всё это дымило, но не разгоралось — видно, дождь прошедший накануне намочил дерево.

— Сюда! — крикнула Домна, увидев меня, — хватай ведро и поливай.

Я схватила ведро и побежала к кадке, где мы набирали воду для дома, потащила к сараю. Вдвоём мы поливали тлеющие дрова, чадящую солому. Пахло гарью, мокрым деревом, пеплом.

И тут я услышала голоса.

— Ведьмы! — донёсся из темноты тонкий, злой крик. — Ведьмы проклятые!

Я обернулась. У забора, перемахнув через плетень, мелькнули тени. Мальчишки. Трое. Те самые, что обзывались на базаре, что кидались камнями. Старший, тот, что всегда впереди, остановился, крикнул через плечо:

— Губернатор велел ведьм жечь! Чтоб в нашей деревне не жили! И мы будем их жечь! Убирайтесь из нашей деревни! Здесь вам не место!

— Нечисть! — подхватил другой. — Акула-дура и знахарка! Обеих на костёр!

Домна выпрямилась, бросила ведро. Я никогда не видела её такой. Лицо побелело, губы сжались в нитку, глаза метали молнии.

— А ну стоять! — рявкнула она. Голос её прокатился по улице, как удар кнута. Мальчишки замерли на секунду, потом с визгом бросились врассыпную.

— Не подходи! Не подходи, ведьма!

Они скрылись за поворотом, и в темноте снова стало тихо. Только дым ещё тянулся от мокрых дров, да вода капала с крыши.

Домна стояла у сарая, тяжело дыша. Я подошла к ней, взяла за руку.

— До-мна...

— Ничего, — сказала она глухо. — Ничего, Акулька. Не бойся.

Но я видела, как дрожат её руки.

Мы затушили последние угли, раскидали мокрую солому. Сарай уцелел — стена обгорела, но не занялась. Домна долго ходила вокруг, трогала брёвна, качала головой.

— Сыро, — сказала она наконец. — Дождь вчерашний спас. Если б сухо было — и дом бы сгорел, и мы.

Она вернулась в избу, я за ней. Узел я подхватила, однако кота на нем уже не было.Домна зажгла лучину, поставила чайник. Молчала. Я сидела на лавке, куталась в одеяло, смотрела на её спину.

— До-мна, — позвала я снова. — За что?

Она обернулась. Лицо было спокойное, только глаза — чужие, тёмные.

— За то, что мы другие, — сказала она. — Я — знахарка, ты — немая. И муж у тебя умер. Всегда найдутся те, кому это не нравится.

Она села рядом, взяла меня за руку.

— Кто-то из взрослых натравил. Мальчишки сами б не додумались. Губернатор говорил? Губернатору до нас дела нет. Это кто-то из наших.

— Ти-мо-фей? — прошептала я.

Домна покачала головой.

— Не знаю. Может, он. Может, кто из соседей. Игнат многим должен был, да и я не всем угодила. Травы продаю, кому-то помогают, кому-то — нет. И ты вдова осталась, чужая. Легко обвинить.

Чайник закипел. Домна заварила травы, дала мне кружку.

— Пей. И спать. Завтра к барину пойду. Расскажу всё. Пусть разбирается.

Я взяла кружку, но пить не могла. Руки тряслись.

— А ес-ли... ес-ли они ещё при-дут?

— Не придут, — твёрдо сказала Домна. — Сегодня не вышло. А завтра я с их родителями и барином поговорю.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— И ты, Акулька, запомни. Если что — беги. К мачехе, к Мавре, к барину. Но не оставайся здесь одна.

Я смотрела на неё, и страх смешивался с чем-то другим — с холодной злостью. На мальчишек, на тех, кто их научил, на этот мир, где за немоту и бедность можно сгореть на костре.

— Не ос-тав-лю, — сказала я. — Ты одна — я одна. Мы сест-ры.

Домна посмотрела на меня удивлённо, потом улыбнулась — впервые за этот долгий вечер.

— Сестры, — повторила она. — Верно.

Мы допили чай. Домна затушила лучину. В темноте я слышала, как она возится за печкой, как шуршит травами. Потом тихо спросила:

— Акулька, а ты ведь не здешняя? Не из этой деревни? Не из этих мест?

Я замерла.

— Ты не бойся, — добавила она. — Я никому не скажу. Просто... я же вижу. И тот купец видел.

Я долго молчала. Потом, собрав все силы, сказала:

— Я из-да-лека. Очень из-да-ле-ка.

— И назад дороги нет?

— Не знаю.

Домна вздохнула.

— Значит, здесь твой дом теперь. И я здесь с тобой.

Она помолчала, потом добавила:

— Спи. Завтра разберёмся.— Кот. Я по-те-ряла кота! — вдруг вспомнила я.— Кот - не ребёнок! — засмеялась Домна. — Нагуляется и придет, если нужны мы ему.

Я закрыла глаза. За окном начинало светать. Где-то запели петухи. Дым рассеялся, и в доме снова пахло травами и деревом. Я лежала, слушала, как дышит Домна за печкой, и думала о том, что этот мир, такой жестокий и странный, подарил мне её. И Мавру со старухой и кота…____________________________________Хороших выходных!