Мы возвращались домой уже в сумерках. Я несла свои сокровища — ткань, заколки, новые сапоги. На душе была снова неопределенность: вроде бы и страшно от предстоящей свадьбы, а вроде бы и тепло от того, что Мавра обо мне заботится.

Дома старуха-мачеха встретила нас недовольным ворчанием:

— Где вас носит? Ужин не готов, скотина не кормлена. Акулька, быстро за хворостину и гусей загоняй! А ты, Мавра, чего разбазариваешь деньги? Куда ей столько?! Лучше бы на приданое потратили, беднота же там у жениха, голытьба. Голодной наша девка бегать будет в таких сапогах!

Мавра молча отдала ей остаток денег и пошла на кухню. Я выскользнула во двор, загнала гусей, натаскала дров. Работа отвлекала от мыслей. Чтобы заполнить дома место под поленницу пришлось сбегать десяток раз, за раз таскала по три полена.

Вечером, забившись в свой угол за теплой печкой, я под светом лучины развернула ткань, погладила её, приложила к себе. Белое платье... Я выхожу замуж. В другом мире. За пьющего мужика с противным голосом. А тот, кого я любила, остался там, за невидимой стеной, со своими компьютерными играми и вероятно пустыми обещаниями.

Я вспомнила сон, который видела на ручке. Петя, мама, Светка!

— Как же моя мамочка одна там? А моя жизнь теперь тут, в теле инвалида, за какие мои грехи? Господи, за что мне это всё?!

Слёзы потекли по щекам. Я уткнулась лицом в колени, чтобы никто не услышал. За печкой было тепло, пахло золой и сушёными травами. Где-то далеко-далеко осталась моя прежняя жизнь — с мамой, со Светкой, даже с Петей. А здесь — Мавра, старуха, холод, грязь, немота и свадьба с незнакомым мужиком.

Но потом я вспомнила слова того странного голоса что привиделся мне перед тем, как я попала сюда: «Если перестанешь идти на поводу у окружающих, то ещё и счастливая будешь».

Что это значит? Стать другой? Не той Алинкой, которая терпела, боялась, плыла по течению, а какой?

Я вытерла слёзы, погладила белые розочки на заколках.

— Посмотрим, — прошептала я. — Посмотрим, что будет дальше.

Я как обычно хотела начать мечтать, но фантазии, которые обычно утешали меня, не приходили. Что тут может быть хорошего при таких условиях — я даже не представляла. Самое лучшее, что виделось впереди — это то, что я останусь жива. Да и Мавра добра ко мне.

Ко мне за печку зашла мачеха и молча забрала у меня отрез ткани, заколки и бусины, и сапоги тоже прихватила, те, что мы купили на рынке.

Я смотрела вслед ей и не понимала, что происходит. Может, и свадьбы не будет? Может, она решила всё продать и оставить деньги себе? Или того хуже — подарить это какой-нибудь другой девке, которая и говорит, и работает лучше меня? Мамочки!!!

Я, не в силах справиться с тревогой, вопросительно замычала. На что старуха махнула рукой и устало сказала:

— Сиди уж! Не мельтеши!

— Боже! За что мне это! — я заплакала еще горше.

Всю ночь я ворочалась на своей лежанке за печкой. Мысли лезли в голову одна страшнее другой. То представляла, как меня выгоняют на улицу, и я замерзну под забором. То рисовала картину, как мачеха приводит какую-то румяную говорливую девку и говорит: «Вот, Акулька, теперь она вместо тебя замуж пойдет, а ты будешь ей прислуживать».

Под утро я провалилась в тревожный сон.

---

Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Открыла глаза — Мавра.

— Вставай, соня, — шепнула она. — Идём, дело есть.

Я выползла из-за печки, протирая глаза. За окном только-только начинало светать. В доме было тихо, только сверчок стрекотал где-то в щели.

Мавра повела меня в горницу, открыла дверь и подтолкнула вперёд.

Я замерла на пороге.

Старуха сидела за столом при свете лучины. Глаза у нее были красные, мешки под глазами — видно, что не спала всю ночь. А перед ней на столе лежало... платье. Белое, с розовыми бусинами по вороту, с вышивкой по подолу. Из той самой ткани, что мы с Маврой купили.

— Ну чего встала? — хрипло сказала мачеха. — Подходи, примерять будем.

Я не верила своим глазам. Подошла, протянула руку, погладила ткань. Платье было сшито ровными, аккуратными стежками. Бусины блестели при свете лучины. А на вороте — те самые белые розочки из заколок, только пришитые как украшение.

— Поворачивайся, — скомандовала мачеха.

Я послушно повернулась. Мачеха ловко надела на меня платье — оно оказалось в самый раз, будто по мне шито. Завязала пояс, поправила ворот.

— Ну как? — спросила она у Мавры.

— Красота, — выдохнула Мавра. — Настоящая невеста.

Я стояла как статуя, боясь пошевелиться. Платье было лёгкое, невесомое, пахло новой тканью и ещё чем-то домашним, уютным. Мне так захотелось посмотреть на себя, как я выгляжу в этом красивом белом платье, с бусинами на вороте. Я заметалась, оглядывая стены, но зеркал не наблюдалось. Мавра увидев, что я ищу что-то, принесла полированный поднос, из которого можно было разглядеть лишь тоненькую фигуру Дюймовочки! Я заулыбалась!

Мачеха отошла, оглядела меня со всех сторон, подошла, одернула подол, поправила пояс.

— Ладно, — сказала она устало. — Снимай теперь. Доделать кое-что надо.

Я замычала, показывая на платье, пытаясь сказать, что я ей благодарна!

Мачеха посмотрела на меня долгим взглядом, вздохнула и махнула рукой:

— Иди уже, не мешай. К вечеру доделаю.

Мавра сняла с меня платье и потащила за руку прочь из горницы, завела обратно за печку, усадила на лежанку. Улыбка сошла с моего лица!

— Ты чего, дурында, перепугалась? — спросила она шёпотом. — Не поняла, что ли?

Я помотала головой.

— Мачеха-то наша — она добрая, — сказала Мавра. — Только виду не показывает. Считает: раз ты немая и не разговариваешь, то и говорить с тобой незачем. Всё равно не ответишь. А по делам её суди. Она тебя кормит? Кормит. Одевает? Одевает. Приданое собирает? Собирает. И платье тебе всю ночь шила, глаз не сомкнула. Это ли не забота?

Я смотрела на Мавру и чувствовала, как внутри разливается тепло. Так вот оно что! А я-то, дура, напридумывала себе Бог весть что.

— Она вообще ни с кем много не говорит, — продолжала Мавра. — Характер у неё такой. Но если кому плохо — поможет. И меня к тебе приставила, чтоб я за тобой смотрела, учила всему. Это она велела тебя на рынок взять, чтобы ты на людей посмотрела, к жизни привыкала. И заколки тебе купить — её идея была. Сказала: «Пусть у девки будет, хоть порадуется перед свадьбой».

У меня снова потекли слёзы, но уже не от горя — от облегчения и благодарности. Я уткнулась Мавре в плечо и заревела в голос.

— Ну будет, будет, — гладила меня по голове Мавра. — Всё хорошо. Жить будем — и не такое переживем.

Я отстранилась, вытерла слёзы и показала Мавре знаками: хочу помочь мачехе, хочу сделать что-то хорошее.

— Помочь? — Мавра задумалась. — Ну, разве, что щец ей горячих отнести. Она ж всю ночь не евши сидела.

Я закивала, вскочила, побежала на кухню. Там сняла с горячей печи горшок со щами, налила в миску, отрезала хлеба, поставила всё на полированный поднос. Мавра одобрительно кивнула.

Я постучалась в горницу. Мачеха удивлённо подняла голову.

— Чего тебе?

Я поставила перед ней поднос, показала на еду, потом на неё, потом сложила руки на груди в жесте благодарности.

Мачеха смотрела на меня долго, потом вдруг уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку.

— Ну спасибо, — сказала она просто. — Ты и сама ешь иди. Вон рушник висит, вытрись.

Я кивнула и вышла. На душе было светло и радостно. Впервые за всё время в этом мире я почувствовала, что я не одна. Что есть люди, которым я небезразлична. Пусть даже если они не говорят со мной.

Мавра начала разделывать мясо на заливное, а я же села на низкую деревянную табуреточку у печки и пригревшись снова уснула.

Открыла глаза от того, что надо мной стоит старуха и снова причитает, что девка бестолковая и ленивая. Ещё встать не успела, как устала и уснула. Хоть бы гусей пасти пошла.

Я действительно чувствовала себя так, словно силы покинули меня. Я с неохотой поднялась с табуреточки, и надев на себя всё то тёплое, что лежало аккуратно сложенное за печкой (видимо Мавра постаралась). Шерстяные вязаные носки, тёплые панталоны и штаны. Теплое платье и кофта, и наконец огромный тулуп. Я уже в предвкушении была, что под деревом в таком наряде будет сухо и тепло. Там и высплюсь!

Вышла во двор, прохладный, морозный, буквально сладкий воздух обступил меня, я вдохнула его и даже ощутила некое счастье в груди. В голове немного прояснилось.

Рядом были гуси, и было похоже, что привыкли они ко мне и знают меня, обступили толпой сразу же и повели на выход со двора, и хворостины не надо. Пришли мы на речку, птицы радостно побежали плавать, а я села в тени еще не совсем облетевшего дерева и стала наблюдать. Тишина. Солнце ещё только показалось на горизонте.

Недалеко проходила дорога, которая соединяла въезд в село и ярмарку. По ней торопясь ехала телега груженая товаром, а сзади бежал какой-то деловой мужичок в ярком бордовом сюртуке и кричал — Тимофей Палыч, Тимофей Палыч — я согласен. Я вам рыбу, а вы мне облигации. У меня деревня на балансе, я не могу так дешево продавать вам рыбу, и облигации применить не могу!Тимофей Павлович огляделся по сторонам, но утренняя улица была пуста, не считая меня застывшей под деревом, и закричал в ответ: — Цены я повышать не стану! В ваших озёрах полно бепризорной рыбы! На тему облигаций подумаю, но не обещаю. Ну если только ради деревни, обменяю на ткань — дерюгу! А будете много говорить, или преследовать меня, как сейчас, пожалуюсь губернатору, что рыбой торгуете!

Мужик в бордовом сюртуке перестал бежать, и весь словно сдулся. Повернул назад, опустив голову дошёл до своей лошади, что остановилась щипать траву, вскочил и хлестнув её от досады, улетел прочь в другую сторону.

Потом установилась снова тишина и я сладко уснула.

Проснулась уже по традиции от голоса старухи, что орала на всю улицу:

— Акулька! Акулькааа!

Я вскочила, ничего не понимая. Солнце стояло в зените. Гуси целы! Что так орать, не понимаю! Аж смешно! Я засмеялась от такого повторяющегося глупого сценария моей жизни.

— А ну иди домой, окаянная! Обедать пора— орала мачеха, размахивая хворостиной. — Пасёт она гусей! Чем ты ночами занимаешься-то? Только отвернёшься, а ты спишь уже.

Я вскочила и, привычно оббежав мачеху по широкому кругу припустила домой. Сзади, продолжая кричать, с гусями шла старуха.

Мне стало смешно. И я засмеялась в голос, а так как голоса-то у меня нет, то я остановилась и смеялась беззвучно. Старуха остановилась, тревожно заглянула в лицо. И потащила за шиворот тулупа меня домой.

Мавра увидев процессию ещё с крыльца, сбежала и подхватив меня, занесла с дом.

— Приступ? — обеспокоенно спросила у старухи?!

— Да не пойму я, — ответила та. Раздень, да пущай спит.

Я проспала до вечера.

Вечером силы немного появились, мы поужинали картошкой с салом и я снова сидела в своём углу, Мавра принесла мне готовое платье — мачеха доделала его, вышила по подолу ещё и мелкие розовые цветочки.

— Надевай, — сказала Мавра. — Посмотрим, как сидит.

Я надела платье. Оно было идеально. Лёгкое, красивое, с розовыми бусинами у ворота и вышивкой по подолу. Я крутилась перед подносом, которое Мавра держала в руках, и улыбалась.

— Ну вот, — сказала Мавра. — Теперь ты настоящая невеста. Игнат поглядит — сразу жениться захочет.

Я поморщилась при упоминании жениха, но Мавра не заметила.

— Ложись спать, — сказала она. — Завтра день тяжелый. Готовиться надо.

Я сняла платье, аккуратно сложила его, погладила ткань. Завтра новый день. И, может быть, не такой страшный, как я думала.

Закрыла глаза и провалилась в сон. На этот раз без сновидений.