Последняя фраза Коркина доконала невозмутимого Прищемихина. До рассвета ворочался на койке, поняв, что вовсе не заснет, оделся и вышел в сад. Кусты, деревья, трава — в крупнозернистой росе. В густой листве просыпались птицы, пробовали голоса, скамейка влажная от росы. Прищемихин сел, закинул мощные руки за голову, потянулся.
Каков мерзавец! Погань! Все можно простить, но это… Коркин будто знал, что святое, будто специально выцеливал, ударил в самое больное, гад. Раньше Прищемихин презирал смуглого красивого парня, теперь Коркин вызывал физическое отвращение. Коркины — не люди, но и Коркиных, раз уж они существуют, нужно заставить приносить пользу обществу. Относиться только официально, держаться строго, сухо: кончится срок службы — Коркин уйдет, очистится воздух.
К черту! Хватит о нем думать!
Но хотя взвод уехал на стрельбище, а Прищемихин остался в части — вместе со старшиной готовился к инвентаризации, — ему вскоре пришлось вспомнить Коркина.
Замкомвзвода наводил порядок в каптерке, когда его вызвал дежурный по части. Рядом с капитаном стояла высокая миловидная женщина.
— К вашему товарищу приехали, насчет гостиницы я распорядился. Взвод вернется вечером? Хорошо. А пока расскажите о сыне, позаботьтесь, в общем, примите как положено.
— Есть. Извините, пожалуйста, хозяйство в порядок приводим, всякие ложки-плошки. Запылился… Меня зовут Костя.
— Елена Николаевна. Я мама Миши Коркина.
Прищемихин выронил ведомость, которую держал в руках, поднял, спрятал в полевую сумку.
Гостья щебетала не переставая. Возбужденная предстоящей встречей с сыном, она не заметила удивления старшего сержанта; Прищемихин, громыхая замком, с любопытством разглядывал гостью. Одета со вкусом: модная спортивная курточка с «молнией», босоножки на высокой платформе. Совсем молодая. Странно: у такого сыночка мать должна быть соответственной, она же его воспитывала…
Прищемихину захотелось рассказать Мишиной матери о художествах ее сынка. Пусть знает, каково ее золотце, от которого отвернулся весь взвод, пусть прочувствует, пожнет плоды своего воспитания, ведь именно она, эта милая дама, сделала Мишку таким, каков он есть. Всю неприязнь, накопившуюся к Коркину, готовился вылить на его мать Прищемихин. Он ясно представил, что произойдет. Дама побледнеет, глаза заблестят слезами, с негодованием попытается опровергнуть услышанное. «Ложь! Навет! Мишенька не такой!» Ничего не выйдет, Прищемихин легко докажет, что сынок этой элегантной особы в импортных джинсах, красиво облегающих стройную фигуру, отъявленный негодяй.
Да, так нужно сделать. Время есть, взвод вернется не скоро, а пока можно познакомить мадам Коркину с некоторыми пикантными подробностями биографии ее драгоценного чада.
Собственно, что в этом плохого? Пусть знает все, может, сумеет повлиять на Михаила, заставить его перестроиться. Он поймет и осудит свое подлое существо, излечится от всего порочного, плохого…
— Вы с Мишенькой в одном взводе? Ах, даже в одном отделении? Я, простите… для меня это звучит абстрактно, я театровед, далека от военных дел… Расскажите о Мишеньке. Каковы его успехи?
— Служит…
— Он писал, что его ценят начальники и недавно получил повышение, какие-то полоски на погонах.
— Да, звание младшего сержанта.
— Что ж, это неплохо, когда на работе уважают и ценят. Особенно начальники. Вы, я вижу, тоже начальник, у вас на погонах какие-то штучки…
— Я заместитель командира взвода, старший сержант! Вот что обозначают эти «штучки».
Она улыбнулась.
— Значит, вы Мишенькин командир! А как вы к нему относитесь?
— Я?! — растерялся Прищемихин. — Я, собственно…
Лучистые серые глаза, ласковые, чуть насмешливые, на капризных губах — улыбка. Улыбка гнет Прищемихина, ломает. Женщина с любопытством наблюдала, поигрывая бровью, нет, не кокетничала: забавный увалень! Плечи широченные, мощный торс, но робеет, как мальчик. Улыбка звала, поощряла, Прищемихин вовсе заробел, пробормотал невнятно:
— Мы вообще-то его… Но я, собственно…
«Что несу? С ума спятил?! Самое время высказать ультрамодной дамочке, кого она воспитала, что за фрукт ее драгоценный Мишенька. Зачем стесняться? Зачем затушевывать? Разумеется, она простит, мать никогда не осудит сына, даже убийцу. Но пусть получит полную информацию, так или иначе пусть знает все!»
Женщина будто почувствовала, что вот сейчас, сию минуту услышит предельно важное. Она потянулась к Прищемихину, солнечный луч запутался в пышных волосах, скользнул по крутому лбу, высветил морщинки у глаз. Женщина смотрела с надеждой, радостно возбужденная, но в глубине серых глаз тлела искра неосознанной тревоги, капризно изогнутые губы дрогнули. Она уже поняла, что услышит недоброе, но готовилась принять его безропотно, как должное: она — мать.
Прищемихин всего этого не уловил, не понял, что за считанные секунды женщина проделала великий путь от добра к злу, от безмятежного счастья к неосознанному горю. С грубоватой прямолинейностью солдата, чуждого ухищрений и витиеватого словоблудия, приготовился выложить все. Разумеется, в общих чертах, не конкретизируя — пусть знает, коль приехала, начала такой разговор.
Хотя пауза продолжалась считанные секунды, Прищемихин недаром был пиротехником и знал цену времени. Он успел все обдумать и даже отшлифовать отдельные фразы и формулировки с тем, чтобы тут же уйти, оставив женщину в раздумье. Он сделал, как любой военнослужащий перед решительным поступком: одернул китель, поправил фуражку, понимая, что все это лишнее, ненужное; неосознанно подражая лейтенанту Градову, свел широкие брови, что преобразило его добродушное лицо. «Она хотела войны — она ее получит! Боже, какой я идиот!»
— Ваш сын, младший сержант Коркин, участвовал во всех боевых операциях нашего взвода. На его счету сотни обезвреженных боеприпасов, он имеет немало благодарностей, неоднократно поощрялся командованием. Вы, конечно, понимаете, что звание младшего сержанта ему дали не за красивые глаза. Он несет службу вместе с нами.
«Что я мелю? При чем тут глаза, пошлость какая! Решил рассказать правду, а пою дифирамбы. Что это со мной происходит?!»
Прищемихин растерянно умолк, обескураженно пожал плечами, а женщина вся светилась, ловила каждое его слово, стараясь ничего не пропустить, благодарно кивала, комкала в маленьких руках что-то пестрое, блестящее, Прищемихин уставился на странный предмет.
— Как я рада! Вы не можете представить, как вы меня обрадовали! У Мишеньки было такое трудное детство. Отец ушел от нас. Вернее, мы от него. Давно. У меня второй муж, а Миша любит отца…
Пестрый предмет челноком сновал из стороны в сторону, замирал, судорожно дергался. Это же зонтик!
«…Отец? Отчим? Она ушла от отца. Что я наговорил? Я наговорил? Я же хотел сказать правду?.. И я сказал правду. Правду!»
— Расскажите о нем, пожалуйста. Подробнее, очень прошу. Очень!
«Бросила отца. Бросила отца. Бросила!»
— Про Михаила все сказано. А вас… Вы…
Прищемихин круто повернулся и пошел, не простившись.
Все как обычно — машина в пути. Солдаты оживленные, радостные, слушают нехитрые байки Горбача. В кабине рыжий сержант из третьего отделения. Экс-водитель Солёнов, нахохлившись, сидит в кузове, явно ревнует, исподволь отпускает в адрес коллеги ехидные замечания: взяли золотце, скорости правильно воткнуть не умеет…
Зеленые луга, синие речки, голубое небо. Ребристые черепичные крыши в чистеньких городках на непривычный чужой говор — часть вторую неделю занята в учениях с подразделениями братской страны.
Путешествовать всегда интересно. Пиротехники, включая командира, поначалу ахали, щелками фотокамерами. Доценко насмешливо покручивал ус: юнцам в диковинку, а мы кое-что повидали… Но когда приехали в крохотный городишко — зеленый островок с торчащей посредине иглой кирки, — старшина заволновался.
— Хлопцы! Тут же наша дивизия шла, щоб я вмер! Брали этот населенный пункт — аккурат церковь божия посередке. Речка…
— Убедительные приметы, — сказал Юрский. — Сколько таких пунктов штурмовали?
— Этот! Тут у них на площади дот стоял, пулемет проклятущий фланкировал, срезал политрука. Один славянин подполз и противотанковой гранатой…
Ночевали на опушке леса, в палатках. На рассвете взвод подняли по тревоге.
Градов нервничал: на учениях надо выполнить обширную программу — и вдруг боевая операция. Жизнь внесла коррективы: в районе учений обнаружены невзорвавшиеея боеприпасы. Приказано обезвредить их в кратчайший срок, чтобы выполнить основную задачу, — но где взять время?
Градов поделился соображениями с Доценко, старшина комично развел руками:
— На вас, командир, не угодишь. На собраниях ратовали, чтобы учения были как бы боевыми, а теперь, когда подбросили боевую задачу, недовольны.
Но Градову не до шуток.
Рыли котлован саперными лопатками. Верхний слой грунта снимали плоскими штыками. Бойцам помогал Вернер, светловолосый, ладный, голубоглазый солдат Народной Армии ГДР. По-русски он не говорил, держался возле Юрского, а Олег, важничая, шпарил на чистейшем хохдойч[3]. Рослый, плотный, физически сильный, с крупными, поросшими рыжеватым пушком руками, Вернер работал осторожно, но быстро. Экономил движения, действовал сноровисто, умело, чувствовался у солдата немалый опыт.
Горбач, едва увидел немца, спросил:
— Верный, ты пиротехник?
— O, ja![4]
— И я! — обрадовался Горбач. — И все они…
— А ты полагал, что нам прислали акушерку? — спросил Юрский.
— Не. Я так… для разговора.
Немца так и прозвали — Верный. То и дело слышалось: «Верный, подай лопату, Верный, подержи…»
Было необычно шумно. Градов замечаний не делал — рядом стоял сероглазый шатен в фуражке с высокой тульей и серебряными погончиками на френче, обер-лейтенант Петер Раух. Надо бы одернуть болтунов, но Петер отлично владеет русским — неудобно. А солдаты, как нарочно, галдят.
Один Коркин тих и молчалив, строгий выговор комсомольской организации давит тяжелым грузом, Коркин ни с кем не разговаривает, ходит, не поднимая глаз. Сейчас он сметает землю возле стабилизатора небольшой бомбы.
— Верный! — окликнул неутомимый Горбач. — Это твой дедушка на моего бросил?
Градов кусает губы — несносный болтун! Втянет в международные осложнения. Обер-лейтенант Раух смеется, быстро переводит. Вернер надул пухлые щеки, хлопнул по ним ладонями:
— Бух! Бух! Колоссаль! Мой старик на такую подлость не способен, служил в пехоте…
— Я могу подтвердить непричастность его дедушки к данной акции, — твердо выговаривает каждое слово Раух. — Эта авиационная бомба не германского происхождения.
Все расхохотались. Бурочкин подтолкнул Горбача.
— Выходит, это твой дедушка дедушку Вернера бомбанул? Как невежливо…
— Мой дед только бабку бомбил. И то под настроение — воевал шумовкой да поварешкой.
— Как?! Ты же хвастал — танковым батальоном командовал. Орденов коробка…
— Это я так… фантазия. Кашеварил дедка.
Хохот. Вернер смеется, тоненько взвизгивая, белесые ресницы темнеют.
— Ребята! — воскликнул Бычков. — Бомба-то не наша!
Офицеры спустились в котлован. Раух потер темно-зеленый корпус бомбы.
— Мейд ин Ингланд. Английская.
Работа продолжалась, лишних отослали со старшиной откапывать вторую бомбу, обнаруженную метрах в двухстах. Солнце палило нещадно: офицеры — в легких рубашках, солдаты парились в кителях. Тимашук не выдержал, попросил разрешения раздеться. Командир взвода отшутился:
— Почернеешь, Наташа прогонит.
Солдат задвигал скулами, словно перемалывал сухарь.
— Мы с ней не встречаемся. Дала от ворот поворот. Ей нужны чистенькие…
— Постой! А письмо?
— Знали бы вы, что в нем было!
Градов даже лопату выронил. Тимашук ковырял мозоль на ладони.
— Такие пироги, командир.
Бомба лежала на дне неглубокой ямы. Пиротехники стояли в раздумье. Бомба осколочная, стандартная, но взрыватель какой-то замысловатый. Что делать? Обычно маркировка помогала, подсказывала, как действовать, теперь же перед ними загадка. Какой взрыватель? Ударного действия, замедленного, дистанционного или «ловушка»? Тупая концевина головки алюминиевая, светлая. Что кроется в ней?
Градов взглянул на немца. Раух молчал.
— Ступайте все на второй объект, — сказал Градов. — Поможете Доценко, а я тут подумаю.
— Мы тоже, — возразил Коркин. — Ум хорошо, а несколько…
— Повторить?!
— Товарищ командир! Разрешите хотя бы мне остаться!
— Почему тебе? — вскинулся Тимашук. — С какой стати?
— Командир, вы меня понимаете? Я должен, обязан остаться.
— Понимаю, Миша. И тебя, Толя. А сейчас идите.
Градов повернулся к немцу:
— Это касается и вас, Раух.
— Я не могу вас оставить…
— Мне необходимо сосредоточиться!
— Сосредоточимся, как это… дважды.
— Некогда полемизировать. Приказываю!
— Вы не можете мне приказывать, я обер-лейтенант, старше вас по званию.
— А по годам? Тебе сколько, Петер?
— Двадцать три, Володя.
— Ровесники, выходит. Что ж, товарищ ровесник, — вперед?
— Jawohl, Kamerad. Vorwerts![5]
Солдаты, откапывали вторую бомбу. Горбач плечо в плечо с Вернером болтал не переставая. Юрскому надоело переводить.
— Хоть немного помолчи, Горбач! Работать мешаешь.
— Жалко перевести? Вредина! Мне же интересно с дорогим товарищем пообщаться. И ему со мной, точно, Верный? Эй, Верный!
— O, ja, ja!
— Слыхал? Он тоже хочет. Спроси, Олежка, в баскет он не стучит? Хотя росточком не вышел. Тогда поинтересуйся, какое у него хобби?
— Сейчас! — Юрский поговорил с Вернером, деланно удивился: — Он парикмахер-любитель, оказывается! Ну чего ты на меня уставился? Глаза держи, на землю упадут.
— Правда?! Ух, повезло мне! Спроси скорее, какие моды у них теперь? Какие модели делает? Небось в салоне практикуется? И насчет международных конкурсов не забудь.
— Эй, хлопче, — вскричал Доценко. — А бомба?
— Ну ее! Подождет. Спрашивай, Олежка!
Юрский сказал Вернеру:
— Ты не удивляйся, этот парень у нас со странностями. Хобби у него редкое — коллекционирует живых змей.
— Mein Gott![6] — Вернер сплюнул от омерзения.
— Кобру дома держит, а теща недовольна.
— О-ля-ля!
Вернер расхохотался, засмеялся и Бычков, Горбач хлопал ресницами, догадываясь, что его надули.
— Чего вы? Что он сказал? Какое хобби?
— Бочки пивные собирает. Приличную коллекцию имеет…
В ту же секунду грянул взрыв.
…Никогда они так не бегали. Доценко, белый как мел, на бегу растирал грудь. Прищемихин подхватил его, увлек за собой. Солнце било в глаза, в легких хрипел горячий пыльный воздух.
…Градов лежал на спине, ноги свисали в котлован. Раух, в растерзанной рубашке, без фуражки, заведя руку за спину, промокал лицо взводному ослепительно белым платком. Платок подмокал кровью.
— Его в госпиталь. Пожалуйста. Шнеллер!.. — И, подняв вверх искаженное страданием лицо, немец, осыпая земляную стенку, сполз в котлован, упал на бомбу…
Градова бил озноб — стол холодный, скользкий. Шелестели халаты врачей, звякали инструменты. Кто-то сунул ему в руку металлическую палочку, сжал пальцы. Градов застонал.
— Это надо иметь, Вольодя. Жимай это крьепко. Меньше будет болеть…
— Ты где, Петер?
— Я есть здесь, Вольодя. С тобой.
Раух лежал на соседнем столе, но, в отличие от Градова, видел врачей, медсестер, залитую солнцем операционную, яркие лампы над головой. Не смотрел только на правую руку. Только раз, когда везли их в санитарной машине, взглянул на перетянутый резиновым жгутом кровоточащий обрубок.
Врачи негромко переговаривались. Нужна кровь.
— Возьмите мою, — сказал Раух. — Для русского.
— А у него — для тебя? Лежи, парень, вам обоим досталось.
Градов не испытывал боли: шок. Что же произошло? Ах, да! Проклятый взрыватель! Едва вывернул его — щелкнуло, зашипело, несколько секунд промедлил Градов — слишком неожиданно. Раух вырвал взрыватель, отшвырнул, но поздно — взрыватель сработал на лету.
Постепенно накатывалась боль. Мучительно ныло плечо, пульсировало, казалось, оно раздувается, распухает. Остро кололо под коленом, жгло грудь. Но, в общем, терпимо, и это удивляло. Ни разу в жизни Градов не был в операционной, никогда не видел операций, ему было так дико-страшно, что он готов был взвыть, если бы не врачи. Поблизости звякал металл, и Градов, столько раз слышавший металлический треск, звяк, скрежет, визг, стиснул челюсти, чтобы не застучали зубы: наверно, готовят скальпели, пилы, — что там у них еще есть в арсенале?..
Внезапно Градов приподнялся и сел. Ахнула, залепетала операционная сестра. Удерживаясь за скользкую металлическую палочку, Градов попытался слезть со стола, малодушно бормотал:
— Потом, знаете ли… В другой раз. Я в порядке.
И тут он увидел Рауха. Белый, как известка, немец приподнял пшеничные брови:
— Останемся мужчинами, да, камрад?
— Да. Я — ничего…
В этот момент Градов увидел замотанную красной марлей руку немца, неестественно короткую, и поспешно лег на стол.
— Конечно, Петер. Холодно здесь. И вообще…
Раух не ответил, потерял, сознание. Врачи хлопотали возле него. Врач подошел к Градову, сделал укол. Градов попросил доверительно:
— Нельзя ли немного подтопить? Охапку березовых дров, пожалуйста.
Ему казалось, что он в лесной сторожке. Была такая в подмосковном охотничьем хозяйстве…
Операция началась.
В холле толпились пиротехники, раздавленные несчастьем. Появился врач, его забросали вопросами.
— Выживут?
— Надеюсь. Нужна кровь.
Хирурга едва не притиснули к стенке — все подались вперед. Но он оставил Вернера и Коркина. Горбач, по обыкновению, пытался спорить, его едва утихомирили. Доценко, отвернувшись к окну, долго вытирал глаза. Овладев собой, коротко скомандовал:
— В машину!
Они стояли у котлована, внизу поблескивала бомба. Такая же, как и первая, ее тоже предстояло обезвреживать, но как? В чем просчет командира?
— Взрыватель они извлекли, — сказал Прищемихин. — Он сработал. Почему? Надо теперь трижды подумать, прежде чем браться за него. Но браться придется, будем его вынимать.
Все смотрели на бомбу. Взрыватель светлый, загадочно-притягательный, каждому хотелось взять его, попытаться вывернуть, отделить от тяжелого тела бомбы; взрыватель отбрасывал косые лучи солнца, слепил.
— Набросаем схему. — Бычков достал записную книжку. — Взрыватель головной, состоит из алюминиевого корпуса, воспламенительного механизма…
— Предохранительного механизма, — подсказал Бурочкин. — Замедлительного механизма…
— Не забудьте детонаторную часть, — добавил Юрский. — Корпус взрывателя свинчен из двух частей.
— На головке взрывателя шкала, — заметил Тимашук. — Для отсчета замедления. Учтите.
— Ну вот что, хлопчики, — проговорил Доценко. — Достаточно поспорили, мнения расходятся… Тащите-ка дистанционный извлекатель. Нечего мудрить.
— А как же закреплять шток с цангой? — недоверчиво протянул Бычков.
— Поставим. Вытаскивайте бомбу наверх!
Пиротехники подняли бомбу, Доценко приказал всем удалиться, в ответ на возражения безапелляционно сослался на наставление по пиротехническим работам: для работы с дистанционным извлекателем взрывателей назначается один человек.
С бомбы сняли крепежные кольца, Доценко проделал все операции последовательно и почувствовал, как подрагивает щека, — после удаления крепежных колец взрыватель становится необычно «чутким», малейший толчок, сотрясение вызовут взрыв. Такие случаи в момент установки прибора бывали…
Осталось самое трудное. Доценко взял металлический захват, осторожно надел на взрыватель. Удерживая захват на взрывателе, левой рукой и коленом завернул болты пальцев захвата. Когда захват зафиксировался на взрывателе, ключом подтянул болты пальцев до отказа.
Потом вернулся в укрытие, взял трос, потянул.
…Бомбу несли к машине. Старшина шагал впереди. Внезапно бомба качнулась с боку на бок. Доценко помянул всей богов и боженят разом. На ровном месте спотыкаются! За плечами колыхалось полное лицо Вернера. Сколько конопушек у немца! Раньше не было. Белый, як сметана. Проступили. А, так он же кровь сдал!..
— Ну, як там наши? В госпитале?
Вернер понял только одно слово — «госпиталь», но ответить не успел. Ответил Коркин:
— Сделали. Спят.
— Ох, слава тебе… А! И ты здесь?
— Где же мне быть?
Бомбу отнесли на подрывную площадку, положили рядом с первой, привязали тротиловые шашки. Взрыв докатился до госпиталя. Впрочем, такой приглушенный расстоянием и слабый, что его услышали только двое…