Последнее столетие ознаменовалось крупнейшими техническими изобретениями и блестящими усовершенствованиями во всех областях народного хозяйства, франция, например, по вычислениям министерства общественных работ, обладает в виде различных машин 100 миллионами человеческих сил; между тем там насчитывают всего около 10 миллионов взрослых рабочих. Таким образом, благодаря применению машин, производительные силы Франции увеличились в 10 раз; другими словами, каждый взрослый француз имеет к своим услугам 10 рабов в виде машин, и при правильном распределении богатств все французы могли бы жить так же свободно и привольно, как жил средний римский патриций2. Если бы какой-нибудь мыслитель прошлых веков мог, созерцая будущее, представить себе те великие силы, какие ХІХ-му столетию удастся покорить на пользу человечества, — какое мнение он должен был бы составить себе относительно этого будущего общественно-экономического строя? В его воображении, несомненно, рисовалась бы картина всеобщего благоденствия: нищета и страдания стали «сказкой миновавших дней», порок и преступления ушли в область предания, осуществились заветные идеалы3.
Но что ж мы ведем на самом деде? В самых богатых центрах нашей цивилизации мы рядом с богатством встречаем и бедном, рядом с роскошью и изобилием встречаем нищету и страдания. Если в последнее время мы и встречаем некоторые улучшения в положении рабочего класса, напр., сокращение рабочего дня, увеличение заработной платы и т. п., то эти, конечно, ничто в сравнения с тем, чего можно бы было ожидать от этого крупного роста производительных сил. Те самые технические изобретения, которые, казалось, должны были бы сократить и облегчить труд рабочей массы, которые должны были-б обеспечить ей более прочное существование, вели только к тому, чтобы сделать труд более монотонным и тягостным, чтобы расшатать семейные устои, привлекая на фабрики женщин и детей, чтобы сделать положение рабочих более шатким и непрочным, выбрасывая их каждый раз на улицу, как ненужные, излишние руки, то благодаря новому усовершенствованию, то благодаря кризисам, повторяющимся с какой то лихорадочной периодичностью.
Уже через несколько лет после появления «Исследования о природе и причинах богатства народов» Ад. Смита начинается знаменитый спор между Годвином и Мальтусом о причинах бедности и средствах для ее искоренения. Этот спор ведется в течение всего ХІХ-го столетия, он проходит красною нитью чрез всю экономическую литературу. И вот, в конце ХІХ-го века, после того, как у нас накопился такой богатый материал фактов и наблюдений, после многих блестящих научных исследований, озаривших светом истины явления общественной жизни, осветивших наше прошедшее и настоящее, поднявших даже до некоторой степени завесу будущего, мы, увы! все еще не замечаем полного согласия в объяснении причин бедности, в разрешения великой загадки, которую «Сфинкс Судьбы задал нашей цивилизации».
В настоящей статье я имею в виду познакомить читателя о попыткой разрешить эту проблему, сделанной талантливым американским писателем Генри Джорджем, главное сочинение которого «Прогресс и бедность» вышло недавно в двух русских переводах4.
Генри Джордж, приобретший за короткое время весьма громкую известность не только на своей родине, но во всем цивилизованном мире, не глубокий мыслитель, проникающий своим анализом в самый корень изучаемых им явлений, не серьезный ученый, хорошо знакомый с экономической и финансовой наукой в ее прошлом и настоящем, а талантливый публицист, блестящий писатель, влияющий своею сильной и образной речью скорее на чувство, чем на ум читателя. Что касается его общих социальных воззрений, то его иногда смешивали с социалистами. Такое смешение основано на грубом заблуждении. Хотя проект Джорджа, если бы было мыслимо его осуществление, должен внести глубокие изменения в наш современный экономический строй, или, точнее, в нашу финансовую систему, но с социализмом он не имеет ничего общего. Джордж сам, в своем открытом письме к папе Льву XIII, открещивается руками и ногами от социализма, называя себя его принципиальным противником. И действительно, он признает частную собственность на орудия производства священной, он выступает защитником начала свободной конкуренции, является сторонником частно-хозяйственной организации производства, наконец, ставит самые невинные меры рабочего законодательства на счет социализму. Итак, посмотрим, как этот американский экономист-самоучка, стоявший близко к жизни, вынесший на собственных плечах вое тяжести современной борьбы за существование, разрешает проблему нашего времени.
Джордж поставил себе задачей: 1) отыскать закон, который связывает бедность с прогрессом и 2) найти объяснение часто повторяющихся торгово-промышленных кризисов, составляющих характерную черту нашего современного хозяйства. Свое исследование он начинает с критики различных теорий, коими экономисты пытались объяснить существование и рост бедности среди возрастающего богатства. Он дает нам прежде всего весьма талантливую критику знаменитой теории фонда заработной платы, занимавшей столь видное место в системе экономистов-классиков. Теория эта, как известно, заключается в следующем: в каждый данный момент, учили сторонники этой теории, у каждого предпринимателя в отдельности и у всех предпринимателей, взятых вместе, определенная часть капитала предназначается на уплату вознаграждения рабочим; эта часть капитала, представляющая собою твердую и неизменную величину, есть фонд заработной платы, т. е. фонд, из которого рабочие черпают свое вознаграждение. Высота заработной платы зависит от отношения между этим фондом и количеством рабочих, плата каждого рабочего есть ничто иное, как частное, получаемое от деления фонда на число рабочих. Из этой теории, очевидно, вытекали весьма важные выводы: никакие усилия ни самих рабочих и их союзов, ни государственной власти, ни даже самих предпринимателей, не в состоянии повысить заработную плату; если одним рабочим будет дано вознаграждение свыше нормы, определяемой отношением между фондом и числом рабочих, то это неминуемо должно повести к сокращению платы других рабочих. Если в настоящее время заработная плата низка, учили эти теоретики, то это результат не человеческого произвола, а общих и неизменных экономических законов; положение рабочих может улучшиться только тогда, когда либо самый фонд увеличится, либо количество рабочих сократится. Вот против этой-то теории Джордж прежде всего направляет свою блестящую критику.
Если бы заработная плата, говорит он, действительно зависела от капитала, предназначенного на вознаграждение рабочих, то, очевидно, плата должна была бы быть низка там, где мало капиталов, и высока там, где капиталов много. Между тем всем бросается в глаза тот факт, что в новых странах, как напр., в Америке, где капиталов мало и процент высок, заработная плата также высока, гораздо выше, чем в Англии, где капиталов несравненно больше, что доказывается более низким процентом. Но этого мало. Основная посылка, на которой опирается теория фонда заработной платы, заключается в том, что заработная плата берется из капитала. Нет ничего ошибочнее этого положения. Заработная плата берется не из капитала, а из продуктов, созданных трудом самого рабочего. Рабочие своим собственным трудом создают тот фонд, из которого они черпают свое вознаграждение. Во многих случаях это ясно до очевидности. «Если, напр., я посвящаю свой труд на собирание птичьих яиц или диких ягод, то яйца или ягоды, которые я таким образом соберу, суть моя заработная плата». Вознаграждением крестьянина или мелкого фермера служит урожай, т. е. результат их собственных трудов. Там, где продукт труда рабочего составляет собственность другого лица, но рабочий получает вознаграждение натурой, не менее очевидно, что вознаграждение рабочего создается им самим, напр., при системе половничества. Но в тех случаях, где вознаграждение рабочего уплачивается деньгами, может с первого взгляда показаться, что здесь плата выдается из капитала. При более внимательном анализе оказывается, что и здесь плата берется из продуктов труда. Ведь труд всегда предшествует получению заработной платы; предприниматель уплачивает последнюю после того, как труд рабочего уже вложен, после того, как труд уже присоединил известную ценность к тем сырым материалам или полуфабрикатам, с которыми он имеет дело. Предприниматель, выдавая рабочему плату, возвращает ему лишь часть той ценности, которая ужа создана последним. Рабочий по отношению к предпринимателю похож на банкового вкладчика: как банковый вкладчик, выминая деньги, которые он предварительно внес, не уменьшает капитала банка, так и рабочие, получая вознаграждение, не уменьшают капитала своих хозяев.
У читателя, пожалуй, останется еще некоторое сомнение: в тех случаях, когда труд создает такого рода богатство, которое не может быть быстро реквизировано, когда строится, напр., железные дороги, доки, грандиозные здания и т. п., в этих случаях окажут, пожалуй, что заработная плата берется из капитала, так как до начала работ должен существовать запас средств продовольствия, необходимых для поддержания рабочих во время этой работы. И против этого положения Джордж выставляет ряд возражений. Прежде всего, этот запас средств продовольствия, говорит Джордж, вовсе не должен находиться в руках капиталистов; этим запасом могут обладать сами рабочие. Что работник не может идти на работу без завтрака и без платья, это верно; за то совершенно неверно, будто этот завтрак и это платье должны быть непременно доставлены хозяевами из их запасов. Но еще гораздо важнее другое возражение, делаемое Джорджем: предположение, будто до начала производства требуется запас продовольствия для содержания рабочих во все время, пока они будут работать, противоречит фактам действительной жизни. Рабочие, производящие предметы, которые не могут быть немедленно утилизируемы, получают свое содержание не из накопленных раньше запасов, а из благ, создаваемых одновременно другими рабочими в других отраслях производства. «Подобно тому, как содержание рабочих, которые строили пирамиды, получалось не из заранее накопленных запасов, а из периодически собираемых урожаев Нильской долины; подобно тому, как современные правительства, предпринимая крупные работы, требующие для своего выполнения нескольких лет, ассигновывают на них не произведенные уже богатства, а богатство, которое еще только имеет быть произведено; так и содержание рабочих, занятых в производстве, которое не дает непосредственно продовольствия, берется из тех средств существования, которые одновременно производятся другими».
Мы остановились так подробно на критике теории фонда заработной платы, так как эти страницы составляют один из самых блестящих отделов книги Генри Джорджа. Правда, эта теория достаточно опровергнута рядом других талантливых экономистов, начиная с Германа, Родбертуса, Маркса, Брентано, Джевонса, Уокера и кончая Тойнби и Бем-Баверком. Следует также заметить, что Джордж в своей критике заходит уж слишком далеко, когда утверждает, что для капиталистов не требуется никакого запаса; предпринимателю всетаки нужен некоторый запас, если не в средствах продовольствия, то в деньгах. Неверно также, будто все продовольствие рабочих берется всегда только из того, что одновременно производится другими рабочими; стоит только вспомнить, что главный предмет продовольствия — хлеб — собирается раз в год, рабочие, следовательно, питаются плодами уже раньше собранного урожая5. Но при всем этом нужно призвать, что, быть может, никому из экономистов не удалось представить критику теории фонда заработной платы в такой простой, ясной и убедительной форме, как это сделал Генри Джордж.
Вывод из приведенных рассуждений вполне ясен; раз заработная плата получается не из капитала, раз она создается трудом самого рабочего, то причину низкой заработной платы, а следовательно и бедности, нужно искать не в неблагоприятном, будто бы, отношении, существующем между капиталом и количеством рабочих, а в каких либо других обстоятельствах. Быть может, причина бедности заключается в том обстоятельстве. что средства продовольствия растут медленнее, чем население? Здесь Джордж подходит к другой теории, тесно связанной с предыдущей, именно к известной теории Мальтуса. «Я утверждаю, — говорит Джордж, — что факты, обыкновенно приводимые в пример переполнения народонаселением, не выдерживают критики. Самые крупные из этих фактов доставляют Индия, Китай и Ирландия». Но в каждой из этих стран нужду и голод, от которых страдают многочисленные группы населения, следует объяснять не чрезмерным ростом населения, а исключительно общественно-политическими условиями. «Многомиллионное население Индии гнуло спину под игом множества завоевателей, но всего хуже пришлось ему от неумолимого, всесокрушающего бремени английского владычества, — бремени, которое буквально отымает жизнь у миллионов людей». То же самое следует сказать о Китае и Ирландии: причиной бедности в этих странах является не скупость природы, а хищничество человека, произвол и тирания. «Оглядите весь мир, — восклицает Джордж, — просмотрите историю, и вы тщетно будете искать хотя бы один пример сколько-нибудь значительной страны, в которой бедность и нужду, по справедливости, можно бы было приписать давлению увеличивающегося народонаселения. Народонаселение постоянно стремится выйти за пределы средств существования. Какже тогда могло случиться, что наша земля, после стольких тысяч, а как теперь думают, миллионов лет, которые человек проводил на ней, населена еще так слабо?» Джордж вообще высказывает сомнение в том, чтобы народонаселение земного шара, в его целом, было теперь больше, чем в какую ибо предшествующую эпоху. Только относительно Европы можно сказать с уверенностью, что она заключает в себе теперь более плотное население, чем когда-либо прежде. Народонаселение Америки, пожалуй, также увеличилось, но не настолько значительно, как обыкновенно думают. За-то в Африке теперь несомненно меньше населения, чем в древние времена; относительно же Азии также есть основание думать, что ее население уменьшилось.