Штаб-квартира ОКХ располагалась в Лётцене, в Восточной Пруссии, в комплексе бетонных зданий, окружённых соснами и проволокой, и Гальдер работал в кабинете на втором этаже, с двумя окнами, выходившими на озеро, которое он не видел, потому что окна были зашторены: сентябрьское солнце мешало читать карту, а карту Гальдер читал с шести утра и к девяти прочитал четырежды, и каждое прочтение делало картину не яснее, а хуже.

На карте, приколотой к планшету, стояли два красных кружка — два участка прорыва, отмеченных оперативным дежурным ночью. Южный: Кирпонос, район Апостолово — Каменка, прорыв на глубину тридцать километров за пять с лишним недель, направление — Никополь. Северный: Конев, плацдарм на Двине, расширение с четырёх до двенадцати километров за двое суток, направление — Полоцк.

Между двумя кружками — тысяча километров фронта, который держался. Но держался он на том, что оба кружка были малы, и на том, что резерв — 11-я танковая дивизия в Бобруйске, семьдесят два танка, десять тысяч человек — стоял посередине и мог за неделю дойти до любого из них.

Теперь оба кружка росли одновременно, и «неделя» означала, что дивизия успеет только к одному.

Телефон зазвонил в девять двенадцать. Гальдер снял трубку.

— Герр генерал-полковник, — голос Клейста был ровным, как всегда: Клейст не повышал тон, даже когда положение требовало крика, и ровный тон означал, что дела плохи: когда дела хороши, Клейст позволял себе лёгкую иронию, а когда плохи — становился официален. — Русские возобновили наступление на участке Апостолово — Каменка. Сегодня ночью форсировали Каменку в двух местах, южнее моста, который мы взорвали позавчера. Переправились пехотой, наводят понтоны. К утру на южном берегу — не менее полка. 125-я пехотная отходит на промежуточный рубеж. Рубеж не оборудован: не было времени.

— Что у вас в резерве? — спросил Гальдер.

— Нет. Всё в линии. Я снял батальон с правого фланга, но это затычка, не решение. Если русские введут танки на плацдарм за Каменкой, 125-я не удержит. Мне нужна ваша дивизия.

Гальдер не ответил. Не потому, что не знал ответа, а потому, что ответ зависел от второго телефонного звонка, который ещё не прозвучал, но прозвучит.

— Я доложу решение до полудня, — сказал Гальдер. — Держите рубеж. Используйте артиллерию, авиацию — всё, что есть. Полдня.

— Полдня, — повторил Клейст. В тоне не было ни обиды, ни удивления. Клейст понимал. — До полудня.

Положил трубку. Гальдер посмотрел на часы. Девять пятнадцать. Клюге позвонит через полчаса, может раньше: Двина — это его участок, и прорыв на Двине — угроза его флангу, и Клюге, в отличие от Клейста, будет не просить, а требовать, потому что Клюге — человек, который считает, что его фронт всегда главный.

Гальдер встал. Подошёл к карте на стене — большой, стратегической, от Баренцева моря до Чёрного. Стоял и смотрел. Два кружка. Один резерв. Арифметика, в которой нет правильного ответа.

Южный вариант: отправить 11-ю танковую к Клейсту. Два дня марша, на третий — контрудар по русскому плацдарму за Каменкой. Семьдесят два танка, десять тысяч человек — достаточно, чтобы сбросить полк обратно за реку и закрыть дыру. Никополь спасён. Марганец — стратегический ресурс, без него Рур не варит броневую сталь, и без броневой стали через полгода не из чего делать танки. Но: если дивизия уйдёт на юг, северный участок — Двина, плацдарм Конева — останется без прикрытия. Клюге держит его двумя потрёпанными пехотными дивизиями, и если русские введут на плацдарм свежие силы — а они введут, они уже ввели три дивизии, разведка засекла эшелоны, — Клюге не удержит, и прорыв на Полоцк отрежет группу армий «Центр» с севера.

Северный вариант: отправить 11-ю танковую к Клюге. Три дня марша, дольше — дороги хуже, мосты слабее. На четвёртый — контрудар по расширяющемуся плацдарму, пока он не стал слишком большим. Фланг «Центра» спасён, Полоцк недосягаем. Но: Клейст остаётся один, без резервов, и Кирпонос продолжает давить, и Никополь — в пятнадцати километрах, но темп русских падает: первую неделю — три километра в день, сейчас — меньше одного. У Клейста есть время, но не бесконечно.

Гальдер вернулся к столу, взял карандаш. Развернул чистый лист и начал писать не приказ, а расчёт, столбцом: что потеряем, что получим, что стоит дешевле.

Никополь. Марганец. Без марганца: броневая сталь — через шесть месяцев дефицит. Через год — критический. Запасы на складах Рура — на четыре месяца. Итого: потеря Никополя создаёт проблему через четыре-шесть месяцев, не сегодня.

Полоцк. Фланг группы армий «Центр». Без фланга: русские выходят в тыл Клюге. Коммуникации перерезаны. Двести тысяч человек — под угрозой окружения. Не через шесть месяцев — через три недели.

Четыре месяца против трёх недель.

Гальдер положил карандаш. Решение было очевидным с того момента, как он начал считать, и считать он начал в шесть утра, и три часа проверял его с разных сторон, и каждая сторона давала тот же ответ: север. 11-я танковая идёт к Клюге. Клейст будет отступать. Никополь, возможно, будет потерян. Марганец — проблема, но проблема отложенная, а отложенная проблема — это проблема, которую можно решить позже, другими средствами, если армия цела. Если армия не цела — решать нечего и некому.

Телефон зазвонил снова. Девять сорок одна. Клюге.

— Герр генерал-полковник! — голос Клюге был на полтона выше, чем у Клейста, и полутон выдавал человека, который не просит, а требует. — Русские прорвали первую и вторую линии на Двине. Плацдарм расширяется. 32-я пехотная потеряла до трети состава, полк 253-й отходит. Я не могу удержать фланг без танков.

— Вы их получите, — сказал Гальдер.

Пауза. Клюге не ожидал ответа в первом предложении. Он готовил аргументы, цифры, карту — и ни один не понадобился.

— Когда? — спросил Клюге.

— 11-я танковая выходит из Бобруйска сегодня. Маршрут — через Минск, Молодечно, Полоцк. Неделя, если дороги держат. Десять дней — если мосты придётся усиливать. Ваша задача — удержать плацдарм в нынешних границах до подхода дивизии. Не отбросить русских, не контратаковать — удержать. Когда подойдёт 11-я, мы ударим по основанию плацдарма с юго-запада, отрежем мосты и сбросим их обратно за Двину. Задача ясна?

— Ясна.

— И ещё одно, — сказал Гальдер. — Ни одного батальона с центрального участка. Рокоссовский стоит тихо, но Рокоссовский — не дурак. Если он увидит, что вы сняли батальон, он ударит на следующий день. Центр — неприкосновенен.

— Понял.

Клюге повесил трубку. Гальдер — тоже. Потом снял снова и попросил соединить с Клейстом.

Разговор с Клейстом был коротким. Гальдер говорил ровно, без извинений и без объяснений, потому что Клейст не нуждался ни в том, ни в другом: он был солдат, и между солдатами слово «нет» не требует обоснования, когда оба понимают обстановку.

— 11-я идёт на север. К вам — ничего. Отводите. Рубеж за рубежом, как делали до сих пор. Если Никополь не удержите — оставьте. Эвакуируйте оборудование заводов, взорвите шахты, уходите на линию Кривой Рог — Днепропетровск. Сократите фронт, уплотнитесь. Держитесь до зимы. К зиме решим.

— Понял, — сказал Клейст. И добавил, потому что не мог не добавить: — Марганец.

— Знаю, — сказал Гальдер. — Это моя ответственность.

Положил трубку и подошёл к окну, отдёрнул штору. Озеро за окном было серое, с рябью от ветра, и сосны на том берегу стояли тёмные, неподвижные, и утка плыла по воде, оставляя след, который расходился двумя линиями и таял.

Гальдер смотрел на утку. Потом отвернулся, задёрнул штору и сел писать приказ.

«Командиру 11-й танковой дивизии. Немедленно. Совершенно секретно. Дивизии выступить из района Бобруйска маршрутом Минск — Молодечно в район Полоцка. Начало движения — 12:00 7 сентября. Марш совершать скрытно, ночными переходами, дневной отдых в лесных массивах. Задача — по прибытии.»

Подписал. Передал адъютанту для шифрования.

Адъютант взял приказ и вышел, и Гальдер остался один в кабинете, с картой, на которой два красных кружка росли одновременно, и с решением, которое было правильным, и с последствиями, которые были неизбежны. Клейст отступит. Никополь падёт через две-три недели. Промышленность потеряет марганец. Шпеер позвонит, и Бек спросит, и нужно будет объяснить, и объяснение будет простым: двести тысяч человек группы армий «Центр» стоят дороже, чем никопольский марганец, и если через четыре месяца не из чего будет делать броню, — это задача Шпеера, а если через три недели двести тысяч попадут в котёл, — это задача, которую не решит никто.

Гальдер открыл следующую папку. Сводка потерь за август: восточный фронт — одиннадцать тысяч шестьсот убитых, тридцать две тысячи раненых, две тысячи пропавших без вести. Пополнение — восемь тысяч. Дефицит — пять тысяч шестьсот. Каждый месяц дефицит, и дефицит растёт, и каждый месяц дивизии становятся тоньше, и тонкое не значит слабое, но значит хрупкое, и хрупкое ломается не от удара, а от усталости, и усталость — это то, чего нет в сводках, но что есть в глазах каждого солдата, приезжающего в отпуск, и в письмах, которые читает цензура, и в молчании, которое стоит в казармах после отбоя.

Русские теряли больше. Разведка это подтверждала: пленные, подсчёты трупов на поле боя. Но русских было больше, и у русских за спиной была Сибирь, и Сибирь рожала солдат быстрее, чем Гальдер мог их убивать, и арифметика эта, простая, как таблица умножения, говорила то, о чём не говорили вслух: войну на истощение Германия проиграет. Не завтра, не через год, но проиграет, и вопрос не в том, проиграет ли, а в том, на каких условиях, и условия зависели от того, сколько армии останется к моменту, когда Бек решит торговаться.

Но Бек пока не торговался. Бек ждал. Чего — Гальдер не знал, и знать это было не его делом: его дело — чтобы армия была, когда Бек решит.

Гальдер убрал папку в стопку и взялся за карту.