Похороны были тридцатого апреля, в четверг, в полдень.

Прощание в Доме Союзов шло двое суток. К полудню тридцатого, когда тело должно было быть вынесено, через Колонный зал прошли, по предварительной оценке Поскрёбышева, около сорока двух тысяч человек: военные всех рангов, ленинградцы из тех, кто эвакуировался в Москву, старая офицерская публика из тех, кто остался жив, рабочие, школьники с учителями, студенты Военной академии. Стояли по двое. Шли мимо гроба, останавливались на одну секунду, не больше, кивали и шли дальше, потому что времени на каждого было ровно столько, чтобы все успели.

Сталин приехал в Дом Союзов в одиннадцать пятьдесят, без процессии, обычным порядком, с двумя машинами охраны. Прошёл боковым входом. Поднялся к Колонному залу.

Шапошников лежал в маршальской форме, с орденами, в открытом гробу. Лицо было то, какое бывает у людей через двое суток после смерти, после того как смерть сделала свою работу: восковое, неподвижное, чуть впалое в щеках, без той характерности, которую человек носит при жизни и которой не остаётся после.

Сталин стоял минуту. Не больше и не меньше. Потом отошёл, дал место следующим. У гроба стоял почётный караул — Конев, Рокоссовский и Кирпонос, приехавшие накануне ночью; четвёртым был Жуков, прилетевший из-под Орши утром.

В двенадцать пятнадцать гроб закрыли. Шесть генералов вынесли его на плечах через главную дверь. На Пушкинской был оркестр. Шопен. Похоронный марш. Играли его так, как Шопена не играл никто, кроме советских военных оркестров: с тяжестью, с медленностью, в которых не было ни польской меланхолии, ни концертной выразительности, а было только то, что бывает в этой музыке, когда её играют для собственных мёртвых.

Гроб поставили на лафет. Лафет тронулся. Похоронная процессия пошла по Пушкинской вниз, мимо памятника, к Тверской, по Тверской к Кремлю.

Сталин шёл за лафетом первым. Молотов — слева. Берия — справа. За ними — Маленков, Микоян, Ворошилов, Каганович. Через пять шагов — генералитет: Жуков, Тимошенко, Конев, Рокоссовский, Кирпонос, Мерецков, Малиновский, и за ними Василевский, идущий на полшага впереди следующего ряда, в положении, которое читалось всеми присутствующими без объяснений: преемник.

Толпа стояла по обеим сторонам Тверской плотно, от тротуара до домов. В окнах за толпой виднелись другие люди, и за их плечами теснились те, кому места у окон не хватило. Сталин шёл и смотрел вперёд, не по сторонам, и в боковом зрении замечал лица: молодые, старые, женские, мужские, в шапках, без шапок, с детьми на руках.

К Красной площади вышли в тринадцать сорок. Остановились у Мавзолея. Лафет встал. Гроб сняли. Поставили на красный постамент перед трибуной.

Слово взял Калинин, как полагалось по протоколу: Председатель Президиума Верховного Совета, седой, в шинели поверх кителя, с тем неярким голосом, какой у него был всегда. Говорил недолго, минут пять. Перечислил даты: рождения, поступления в академию Генштаба, командования Ленинградским военным округом, начальника Штаба РККА, начальника Генштаба, повторно начальника Генштаба. Прочитал то, что при таких случаях читается: «выдающийся военный деятель», «верный сын партии», «всю жизнь посвятил». Закончил минутой молчания.

Минута молчания на Красной площади в апреле сорок второго года. Тысячи людей стояли неподвижно, и звук их одновременного дыхания, заглушённый в обычное время городским шумом, в эту минуту, при закрытых на полчаса трамваях, стал слышен — низкий, ровный, как ветер.

Минута прошла. Калинин кивнул. Гроб взяли снова. Понесли к катафалку.

Кремация была частной. На неё поехали только семья (Мария Александровна, сын Игорь, который успел приехать с фронта на сутки) и трое из Политбюро (Сталин, Молотов, Калинин), плюс Василевский. Донской крематорий, час сорок минут от момента закрытия дверцы до выдачи урны. В этот час сорок Сталин сидел в боковой комнате, на простом деревянном диване, и пил чай, который принёс служитель, и не разговаривал ни с Молотовым, ни с Калининым, потому что разговаривать в этой комнате было неуместно, а молчать — нет.

Урну в Кремль повезли в той же машине, в которой ехала Мария Александровна. Сталин ехал в другой машине, со своими людьми. На Красную площадь вернулись к шестнадцати часам. Толпа уже разошлась, осталось человек двести — родственники, генералитет, ленинградские штабисты, рабочая делегация Кировского завода, прибывшая накануне.

В Кремлёвскую стену урну поместили без речей. Каменщик из Управления делами Совнаркома, в брезентовых рукавицах, открыл нишу, поставил урну, закрыл крышкой, замазал шов, поставил мраморную табличку. На табличке было отлито: «Шапошников Борис Михайлович. 1882–1942. Маршал Советского Союза».

Три строки. Этого было достаточно.

Сталин стоял в первом ряду, в трёх метрах от ниши. Когда каменщик закончил и отошёл, в наступившей тишине слышен был только ветер с Москвы-реки, мягкий, апрельский, с запахом речного льда, который уже сошёл, но воздух ещё помнил.

Сталин повернулся. Слева от него, в полушаге сзади, стоял Василевский. В шинели, без папахи (нёс в руке), в новом кителе, который ему сшили специально к этому дню. Лицо ровное.

Сталин посмотрел на него. Не близко, не долго. Просто посмотрел и сказал тихо, чтобы услышал только Василевский:

— Александр Михайлович. Чисто, без хвостов. Он так просил.

Василевский кивнул.

— Понял, товарищ Сталин.

Это было всё. Других слов на похоронах между ними не было сказано.

Сталин ещё минуту постоял. Потом пошёл к воротам. Машина ждала.

В Кремле его ждал приказ — ещё мартовский, когда стало понятно, что назначение неизбежно, и лежавший в сейфе у Поскрёбышева в ожидании именно этого дня. Сталин вернулся к семнадцати часам. Поскрёбышев положил приказ на стол.

«Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР. Об освобождении товарища Шапошникова Б. М. от должности начальника Генерального штаба Красной Армии в связи со смертью и о назначении товарища Василевского А. М. начальником Генерального штаба Красной Армии. Исполнение — с тридцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года. Народный комиссар обороны И. Сталин».

Сталин расписался. Синим карандашом, который когда-то был Шапошниковым, и который теперь был его, Сталина.

— В печать, Александр Николаевич. Сегодня вечером в «Красную звезду», завтра во все газеты.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев взял приказ. Вышел.

Сталин остался один. Подошёл к окну. За окном были кремлёвские крыши, апрельское небо, над Боровицкой башней — облако, проплывавшее медленно, и облако это было одно, без других облаков рядом, и в его одиночестве на чистом небе было что-то правильное.