Гомер представлял себе власть богов так, что все происходившее на равнине перед Троей было лишь отражением различных заговоров на Олимпе. Заговорщическая теория общества — это всего лишь версия этого теизма, веры в богов, чьи прихоти и воля управляют всем. Она возникает, когда люди отказываются от Бога, а затем спрашивают: «Кто на Его месте?»
— Карл Поппер
Написание и изложение истории терзают два человеческих невроза: ужас перед безысходностью, бесформенностью и кажущимся отсутствием закономерностей в событиях, и тоска по утраченному золотому веку — мгновению счастья, когда все было хорошо. Соедините их вместе, и возникнет потребность выстраивать замысловатые схемы, чтобы осмыслить происходящее и создать условия, при которых золотой век только и ждет возможности возродиться к жизни.
— Диармайд Маккалох. Христианство. Первые три тысячи лет
Входит Сатана
В конце 1920-х годов британский антрополог Эдвард Эван Эванс-Причард обосновался в редколесной саванне Южного Судана, поселившись среди традиционных земледельцев и охотников-собирателей племени азанде. Народ азанде делился на несколько обособленных племенных королевств, в каждом из которых была своя династическая аристократия; они были отделены друг от друга просторами необитаемого буша. Однако, как обнаружил Эванс-Причард, все они разделяли весьма специфические верования в сверхъестественное, подробное описание которых легло в основу его классического труда 1937 года «Колдовство, оракулы и магия у азанде».
В мифологии азанде люди не умирают от «естественных» причин: практически всегда вину можно возложить на живущего в общине колдуна или на заговор нескольких колдунов, проклявших несчастную жертву. Колдовство, по их представлениям, — это не абстракция, а реальное вещество, находящееся в теле (прикрепленное к краю печени), которое растет с возрастом (что делает стариков особенно уязвимыми для обвинений в чародействе) и передается из поколения в поколение. Ночью это колдовское вещество покидает тело своего носителя, летит по воздуху в облаке яркого света и внедряется в свою мишень — порой без ведома самого колдуна. После внедрения эти вампирические миазмы медленно разъедают душу несчастного, пока она не будет поглощена целиком, и тогда жертва умирает.
Продолжая изучать азанде, Эванс-Причард заметил, что колдовство и связанная с ним мифология использовались для объяснения не только смерти, но и практически каждого аспекта жизни. «Его влияние отчетливо запечатлено в праве и морали, этикете и религии; оно занимает видное место в технологиях и языке, — писал он в своей книге 1937 года. — Если болезнь поражает урожай арахиса — это колдовство; если буш тщетно прочесывают в поисках дичи — это колдовство; если женщины с трудом вычерпывают воду из пруда и в награду получают лишь несколько мелких рыбешек — это колдовство; если термиты не вылетают в положенное время для роения и холодная ночь проходит в бесплодном ожидании их полета — это колдовство; если жена дуется и холодна к мужу — это тоже колдовство».
Мировоззрение азанде может показаться фаталистическим. Но это не так. Ведь их мифология также включает в себя целый арсенал контрмер, которые жертвы могут предпринять, чтобы заблокировать и даже обратить вспять действие колдовства и магических заклятий.
Как обнаружил Эванс-Причард, многие соплеменники азанде регулярно посещали местных оракулов, которые сообщали им, не подвергаются ли они нападению со стороны соседних колдунов, и даже называли их имена. При самом популярном способе вопрошания оракула птице в глотку засыпали щепотку красного порошка, полученного из ядовитого лесного насекомого, после чего у нее начинались сильные судороги. Решение по обвинению в колдовстве, представленному оракулу, принималось в зависимости от того, погибала птица или выживала.
Выяснив, кто именно наводит на него порчу, соплеменник азанде мог пойти к колдуну и потребовать прекратить это. Или пригрозить ответной карающей магией. Или просто ненадолго уехать из этой местности, поскольку считалось, что колдовство, передаваясь физическим путем, способно преодолевать лишь небольшие расстояния. Какой бы путь ни выбрал предполагаемый пострадавший, главное заключалось в том, что он мог предпринять хоть что-то. Он не оставался беспомощным перед лицом неподатливого арахиса, дичи, термитов и женщин.
Верования азанде уникальны в своих деталях. Но в них проявляется универсальная черта человеческой природы: наша потребность в контроле. Когда мы не можем контролировать что-то напрямую, мы придумываем богов и колдунов, которые на это способны, — богов и колдунов, которыми, в свою очередь, можно управлять с помощью заклинаний, обрядов, амулетов и магии.
В первобытных обществах религия обычно представляет собой политеистическую систему с целым зверинцем постоянно ссорящихся божеств. Гомер, к примеру, описывал Троянскую войну как следствие ревнивого спора между богинями Афиной, Герой и Афродитой. Подобным образом и Вергилий в «Энеиде» представил основание Рима как результат мелкой обиды, которую затаила богиня Юнона на побежденных троянцев. Но такое положение дел начало меняться — по крайней мере, в рамках того, что мы сейчас называем западной традицией, — с появлением повествования Еврейской Библии, основы которой начали складываться примерно три тысячи лет назад.
В зарождающемся богословии древнееврейской религии существовал лишь один истинный Бог — всемогущий Яхве. Во Второзаконии (как и в других книгах Библии) он провозгласил политеизм грехом: «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель…» Через иудаизм, христианство и ислам — авраамические религии — это некогда новое представление о мире, управляемом единым божественным началом, со временем станет господствующей темой религиозной жизни в Европе, на Ближнем Востоке, в Северной Африке, Центральной Азии и Новом Свете.
Но даже на ранних этапах приверженцы монотеизма столкнулись с мучительной философской проблемой: существованием зла. При политеизме трагедии можно было объяснить беспечной жестокостью враждующих божеств (ярким примером чему служит «Одиссея» Гомера, представляющая собой, по сути, один нескончаемый список подобных бедствий). Но в рамках монотеизма эта уловка уже не работала. Если Яхве всемогущ и всеблаг, почему же он допускает природные катастрофы, массовые убийства, войны и прочие кровопролития? Проще говоря, почему он позволяет несчастьям случаться с хорошими людьми?
Это вопрос, который ставится (но не получает удовлетворительного ответа) в Книге Иова, когда один из ангелов Бога поражает многострадального праведника лютой проказой, уничтожает все его имущество и убивает десятерых детей — и все это лишь для того, чтобы посмотреть, как с этим справится якобы благочестивый человек. Полный боли вопль Иова к Богу выражает вечное смятение и муку человека, который делал в жизни все правильно, но чья добродетель вознаграждается страданиями:
Тело мое одето червями и струпами,
кожа моя лопается и гноится.
Дни мои бегут быстрее челнока ткача
и кончаются без надежды...
Когда я думаю: «утешит меня постель моя,
и ложе мое облегчит печаль мою»,
ты и тогда страшишь меня снами
и видениями пугаешь меня,
так что я предпочитаю удушье и смерть,
нежели это тело мое.
Опротивела мне жизнь; не вечно же мне жить.
Оставь меня; дни мои бессмысленны.
Что такое человек, что Ты так возвеличиваешь его,
что уделяешь ему столько внимания,
что посещаешь его каждое утро
и каждое мгновение испытываешь его?
Божественный помощник, обрекающий Иова на мучения, — не кто иной, как Сатана. Но здесь он еще не играет своей более поздней роли «ужасного царя, запятнанного кровью человеческих жертв и слезами родителей» (как описывал его Мильтон). В Книге Иова, как и во всей Еврейской Библии, Сатана выступает в качестве главного обвинителя при божественном суде — важного, пусть и неизбежно зловещего члена ангельской свиты Бога. (Его имя происходит от древнееврейского ха-сатан, что означает «обвинитель»). Его главная задача — испытать духовную стойкость Иова, а не заставить его страдать ради самого страдания. Лишь гораздо позже, в Откровении, Сатана принимает облик драконоподобного существа, одержимого идеей уничтожить царство Божье.
Как утверждают Т. Дж. Рэй и Грегори Мобли в своей книге 2005 года «Рождение Сатаны: прослеживая библейские корни дьявола», эта трансформация образа Сатаны возникла из глубокой психологической потребности разделить единого Бога Еврейской Библии на две составляющие — всемогущего Царя царей, внимающего человеческим молитвам, и демона, на которого можно возложить вину, когда эти молитвы остаются без ответа. Слегка обойдя строгие правила монотеизма и допустив существование подчиненной, но злокозненной сверхчеловеческой сущности, христиане смогли найти ответ на леденящий душу вопрос пророка Амоса: «Бывает ли в городе бедствие, которое не Господь сотворил?» — ответ, который не так сильно парализовал их экзистенциальным ужасом.
Семена этой трансформации Сатаны были посеяны во времена Вавилонского пленения — в период, когда идея монотеизма окончательно утверждалась в каноне Еврейской Библии, а иудейские книжники лихорадочно искали объяснение тому, как Яхве мог позволить Навуходоносору II изгнать их из Иудейского царства. Вавилонское пленение также совпало по времени с распространением религиозного дуализма, созданного древнеперсидским пророком Заратустрой, основателем зороастризма, который рассматривал бытие как борьбу между светом и тьмой. В зороастризме бог света (Ахура-Мазда) борется за господство со «злым духом», известным как Ахриман; в этой битве участвует христоподобная фигура спасителя (Саошьянт), а сама она завершается эсхатологической развязкой, живо напоминающей Апокалипсис.
«Подобного рода повествования были призваны объяснить крушение надежд народа, который не мог примирить свои бедствия со своим богословием, — заключают Рэй и Мобли в «Рождении Сатаны». — Если потомки Авраама и Сарры состояли в завете с Архитектором Вселенной, то почему их культурное и политическое достояние было попрано вереницей ближневосточных тиранов? Иудейские апокалиптики ответили на этот сложный вопрос созданием новой теории. Они выстроили ее из фрагментов еврейского фольклора, загадочных библейских стихов и мифов соседних народов. Эта теория раскрывала действие космического заговора во главе со сверхъестественным криминальным гением (Сатаной), который управлял обширной зловещей сетью демонических сил, стремившихся на каждом шагу сорвать осуществление божественного замысла».
Это мрачное видение мира. И тем не менее оно сулило счастливый конец. Как отмечал Норман Кон в своем фундаментальном исследовании средневековых милленаристских культов 1957 года «Погоня за Миллениумом», отнюдь не случайно самые ранние апокалиптические видения в Библии — пророческие сны, описанные в Книге Даниила, — были зафиксированы в период мук и потрясений Восстания Маккавеев. Революционная эсхатология Даниила позволяла иудеям верить, что их страдания не напрасны: обрушившиеся на них бедствия были лишь предвестниками грядущего космического противостояния, в котором святые Всевышнего восстанут в самый последний момент, чтобы сокрушить Сатану и основать вечную земную утопию.
Века спустя ту же тему подхватили христиане — в гораздо более зловещих тонах — в Откровении, которое некоторые исследователи трактуют как аллегорический комментарий к римским гонениям на христиан, датируемым первым веком нашей эры. В конечном итоге она нашла свое отражение и в эсхатологии исламистов, полагающих, что джихад и мученичество подтолкнут мир к единому государству-раю под властью шариата, очищенному от плетущих заговоры неверных.
Этот анализ объясняет, почему конспирология и милленаризм часто идут рука об руку: и то, и другое ставит факт человеческого страдания в центр человеческого бытия. Конспирология — это стратегия объяснения причин этих страданий. Милленаризм — способ наполнить их смыслом: как только наши слезы и кровь наполнят некую космическую чашу, весы истории качнутся, и Новый Иерусалим распахнет свои врата.
Наследие дьявола
Не считая христианских проповедников конца света, для которых конспирология и Священное Писание зачастую суть одно и то же, лишь немногие из встреченных мною сторонников теории заговора являются традиционными, строго соблюдающими обряды прихожанами основных христианских конфессий. В полном соответствии со своим глубоким скептицизмом по отношению к любым традиционным институтам, требующим повиновения масс, большинство неевангелических конспирологов склонны примыкать к диссидентским течениям на обочине американской религиозной жизни. Ричард Гейдж, например, активно поддерживал движение «Единство» (Unity), пропагандирующее концепции нью-эйджа вроде жизненной силы и духовного исцеления. Стивен Джонс, знаменитый Трусер, ставший первопроходцем мифа о том, что башни Всемирного торгового центра были обрушены с помощью термита, — мормон, написавший статью «Узрите руки мои», где он представляет мешанину из свидетельств эпохи майя, призванную доказать, что Иисус Христос когда-то посещал Америку. Роберт Боуман, бывший военный, который в 1970-х годах руководил первыми пентагоновскими разработками противоракетной обороны в рамках программы «Звездных войн», объявляет себя «епископом-покровителем Общества Блаженного Иоанна XXIII» — отстаивающего права геев, феминистского, пацифистского маргинального «доконстантиновского» ответвления католицизма.
Но это инакомыслие не имеет значения: мифология Сатаны и Конца времен встроена в самую структуру иудео-христианской цивилизации так глубоко, что ее влияние стало всеобщим — даже в отношении подчеркнуто светских идеологий. Маркс мог сколько угодно объявлять религию «опиумом для народа». Но, как уже отмечалось ранее, его теория классовой борьбы — согласно которой последний акт истории разыграется в манихейском противостоянии между добродетельным пролетариатом и его злобными капиталистическими повелителями — была бы вполне узнаваема древними пророками. (Показательно, что первый автор, употребивший термин «коммунизм», французский социалист-утопист Этьен Кабе, черпал вдохновение в христианстве.) В сознании многих секуляристов государство давно заменило Бога в роли всемогущего защитника. И когда этот светский бог терпит эпическое фиаско — когда средь бела дня убивают президента или стирают в порошок сердце Манхэттена, — его паства принимается искать Люциферов и христоубийц.
В их манихейские нарративы неявно вплетена идея о том, что простые граждане должны выбрать сторону в грядущем конфликте — и что завтра, когда настанет Судный день, наши судьбы будут определяться тем выбором, который мы делаем сегодня. Публично принимая такую диссидентскую идеологию, как движение «9/11 Truth», конспиролог не просто заявляет о своих взглядах на конкретную проблему. На более глубоком, духовном уровне он позиционирует себя как праведника, стоящего особняком от царящей вокруг гнили. Футболки, баннеры и наклейки на бамперы с символикой «9/11 Truth», продающиеся на мероприятиях Трусеров, служат современным аналогом мазков крови агнца, который иудеи наносили на косяки своих дверей, чтобы Ангел Смерти обошел их дома стороной, явившегося покарать первенцев египетских.
Подобно новообращенным, которые внезапно видят свет Христов, удивительно много Трусеров говорили мне, что они «просто знали», что теракты 11 сентября были подстроены изнутри, в ту самую секунду, когда увидели обрушение башен, — хотя и признают, что поначалу не могли указать ни на какие внешние признаки злого умысла. Во многих случаях Трусеры даже сами того не замечая перенимают язык прозелитизма и религиозного возрождения «рожденных свыше». Например, в своей краткой биографии Кен Дженкинс, один из лидеров движения «9/11 Truth» в районе залива Сан-Франциско, заявляет, что он «завершил свое пробуждение навстречу истине об 11 сентября к ноябрю 2001 года». Подпись в его электронной почте содержит смутно мессианскую фразу (адаптированную из не связанной с этой темой речи Барака Обамы 2008 года): «Мы — те, кого мы ждали. „9/11 Truth“ — это дело, которого мы ждали».
Учитывая психологическую роль конспирологии как формы эрзац-религиозности, вовсе не случайно, что некоторые из наиболее коммерчески успешных авторов теорий заговора конца двадцатого века вплели неприятие традиционного христианства прямо в свои сюжеты. Получившиеся в результате труды — из которых «Код да Винчи» Дэна Брауна почерпнул свое многомиллионное вдохновение — предлагают весь привычный набор навеянных «Протоколами» историй о зловещих людях в прокуренных кабинетах плюс еще одно заманчивое лакомство: обещание открыть истинное, сокрытое послание Иисуса, как только эти патриархи будут повержены.
Из множества псевдоисторических книг, следовавших этой формуле на протяжении многих лет, наиболее влиятельной стала «Священная кровь и Священный Грааль» Майкла Бейджента, Ричарда Ли и Генри Линкольна. Она становилась сенсацией не единожды, а дважды: сначала сразу после публикации в 1982 году, а затем два десятилетия спустя — примерно тогда, когда авторы подали в суд на Брауна, обвинив его в плагиате их теории.
Согласно амбициозной исторической реконструкции авторов, земной род Иисуса Христа не пресекся на кресте. Напротив, его жена, Мария Магдалина, увезла эту кровную линию во Францию, где она в конечном итоге породнилась с франкской королевской династией, дав начало Меровингам. Авторы также описывают существование ультраэлитного, сверхвлиятельного и ультратайного общества — Приората Сиона, — которое вскоре должно явить миру истину об уцелевших потомках Иисуса. Это приведет к своего рода божественной реставрации Меровингов, которая объединит большую часть Европы в «панъевропейскую конфедерацию, собранную в современную империю под властью династии, происходящей от Иисуса».
И все же эти правители не будут теократами средневекового толка. Истинная христианская вера — как известно читателям «Кода да Винчи» — якобы не имеет ничего общего с той патриархальной, искусственной верой, которую вписали в Новый Завет иерархи церкви четвертого века. Напротив, это гуманное, феминизированное вероучение, смутно пропитанное наставлениями «миссис Христос» и древними, мягкими догматами языческих Богинь-Матерей.
По мере того как авторы «Священной крови и Священного Грааля» ведут свое повествование от Лангедока к храму Соломона, а оттуда — к Парижу и другим центрам европейской власти, книга вбирает в себя всю мыслимую конспирологическую эзотерику, какую только можно вообразить: от тамплиеров (коллективного Зелига конспирологов старой школы) и Святого Грааля до «таинственных розенкрейцеров» и «Протоколов сионских мудрецов». И все это густо сдобрено анаграммами из воскресных газет, письмами конспирологов, с которыми подружились авторы, и собственными библиотечными мелодрамами создателей книги.
Как и в любой популярной теории заговора, здесь есть жадный и кровожадный суперзлодей, который не остановится ни перед чем, чтобы защитить свою незаконную власть. (Это, разумеется, Ватикан.) Также в книге присутствует утраченная утопия — та самая, которая могла бы уже осуществиться, если бы правда о меровингской династической линии Иисуса не была скрыта в то время, когда крестоносцы взяли Иерусалим в 1099 году: «Утвердившись на престоле Иерусалимского королевства... [меровингский] король Иерусалима получил бы тогда превосходство над всеми монархами Европы, а иерусалимский патриарх вытеснил бы Папу Римского. Вытеснив Рим, Иерусалим стал бы тогда истинной столицей христианского мира, а возможно, и гораздо большего, чем просто христианский мир. Ибо, если бы Иисус был признан смертным пророком, царем-священником и законным правителем из рода Давида, он вполне мог бы стать приемлемой фигурой как для мусульман, так и для иудеев. Будучи королем Иерусалима, его прямой потомок смог бы тогда претворить в жизнь один из главных принципов деятельности тамплиеров — примирение христианства с иудаизмом и исламом». (Оказывается, у Приората Сиона был еще один шанс восстановить династию Меровингов семь веков спустя, утверждают авторы. Но их надежды были разрушены — как вы уже догадались — Великой французской революцией. Plus ça change.)
Это дает пищу для размышлений тем, кто задается вопросом, как «Код да Винчи» мог стать таким блокбастером, вопреки своему надуманному сюжету и топорному слогу: поместив шпионские страсти в стиле «плаща и кинжала» и диссидентскую религиозность под одну обложку, Дэн Браун — как и авторы, на которых он опирался, — наткнулся на (простите за каламбур) Святой Грааль конспирологии. С точки зрения христианского читателя, самое притягательное здесь то, что обретение земной утопии даже не требует смены веры или ухода в ашрам.
Жития пророков
Эксперт по теориям заговора Чип Берлет называет их «гностическими героями»: пророками, которые посвятили свою жизнь распространению тайного знания в попытке спасти мир от грядущего апокалипсиса. Кен Дженкинс — архетипичный гностический герой. Как и Ричард Гейдж, Майкл Рупперт, Игнатиус Доннелли и многие другие фигуры, описанные в этой книге.
Даже рядовые конспирологи видят в своей системе убеждений нечто такое, что возвышает их над серой массой человечества, которая еще не «проснулась» для Истины. Дэн Тайлер, шестидесятилетний Трусер из Нэшвилла, штат Теннесси, сказал мне: «Я не знаю, почему так получается, что некоторые из нас способны „видеть“ там, где другие слепы, что некоторые из нас задают вопросы, пока другие робеют, что некоторые из нас упорствуют, несмотря на насмешки и ущерб, которые мы терпим из-за наших неортодоксальных взглядов. Я не знаю, почему так, но думаю, что ответ на этот вопрос важен, ведь он затрагивает саму природу истины. Является ли истина всего лишь консенсусом? Или же истина — это нечто иное, нечто святое и священное?»
Подобно религиозным фундаменталистам и членам сект, активисты-Трусеры склонны проводить жесткую грань между верующими и неверными — между теми, кому хватает смелости принять Истину, и теми, кто предпочитает коснеть в невежестве. Подобно марксистам, которые обвиняют неверующих в пребывании в «ложном сознании», многие Трусеры видят в «овцелюдях» из числа не-Трусеров людей не просто дезинформированных, а умственно неполноценных в самом базовом смысле.
И все же за просветление приходится платить. Вспоминая тот самый момент, когда на них снизошло озарение, Трусеры обычно описывают сложную смесь гордости, душевных мук и духовного исступления — феномен, который можно наблюдать во многих конспирологических движениях. Например, в своем исследовании конспирологов, увлеченных НЛО, американский политолог Джоди Дин обнаружила, что «для большинства людей, заявляющих о своем похищении [инопланетянами], борьба за реальность бесконечна и непрерывна, это запутанный процесс выявления и перепроверки знаков и событий... В то же время разрыв с общепринятой реальностью приносит похищенным определенное удовольствие. Они не просто оказываются в самой гуще заговоров глобального политического значения, не просто становятся важными историческими фигурами... но их больше не может одурачить „система“».
Во время моих интервью удивительно много Трусеров использовали одну и ту же кинематографическую метафору для описания этого выбора — сцену из фильма 1999 года «Матрица», где герои предлагают пребывающим в иллюзии рабам простой фармакологический выбор с экзистенциальными последствиями: «Примешь синюю таблетку — и сказке конец. Ты проснешься в своей постели и поверишь, во что захочешь. Примешь красную таблетку — останешься в Стране чудес, и я покажу тебе, глубока ли кроличья нора». Трусеры часто используют слово «пробудившийся», чтобы описать свое приобщение к конспирологической мифологии, подразумевая, что их прежняя жизнь была состоянием искусственного сна, мало чем отличающимся от анабиоза, в который был погружен Нео в исполнении Киану Ривза.
Но для некоторых красная таблетка оказывается слишком сильным наркотиком, и они мелодраматично примеряют на себя другую навеянную Церковью роль — мученика.
«Протоколы» дают нам ранний прототип — Виктора Э. Марсдена, таинственного журналиста, создавшего самую распространенную англоязычную версию этой фальшивки времен Первой мировой войны. В предисловии к переводу Марсдена, которое до сих пор широко расходится в интернете, один из его почитателей пишет о героических усилиях этого человека, направленных на то, чтобы бежать из Советской России и донести правду до англоязычного мира: «Можно с уверенностью сказать, что эта работа была выполнена ценой самой жизни мистера Марсдена. Он рассказывал автору этого предисловия, что не мог выносить работу над ней в Британском музее дольше часа за раз, поскольку дьявольский дух материала, который он был вынужден переводить на английский язык, вызывал у него самое настоящее физическое недомогание. [В 1920 году] он внезапно занемог и скончался после очень непродолжительной болезни. Да будет же этот труд главным памятником его жизни!»
Многие современные теоретики заговора, с которыми я встречался, схожим образом описывают болезни или изнурительные душевные муки, причину которых они усматривают во внезапном осознании масштабов зла, угрожающего миру. «Три года я работал над этой книгой, и факты, вплетенные в художественный вымысел, вызывали у меня физическое недомогание», — пишет Стив Альтен в «личном обращении» в начале своего конспирологического романа «Игра в напёрстки». «Через три месяца после завершения работы над оригинальной рукописью мне поставили диагноз „болезнь Паркинсона“. Мне было всего 47 лет, и никто в моей семье никогда этим заболеванием не страдал».
Подобным образом Даниэль Эстулин, чьи конспирологические теории о Бильдербергской группе описывались в главе 1, пишет о «невообразимых трудностях», которые ему пришлось претерпеть, «чтобы разоблачить генеральный план бильдербергцев по созданию Мирового правительства и Единого мирового порядка». Готовясь к очередному наблюдению за одной из ежегодных конференций группы — на этот раз в Стрезе, Италия, в 2004 году, — он переходит на язык Откровения, приправив его слезливым самолюбованием: «В моей голове кружились бессвязные образы. Тотальное порабощение, рукотворный голод, уносящий в могилу миллионы людей. Страдания, бесконечные страдания. Неописуемые человеческие жертвы. Почему? Неужели действительно кто-то способен причинить миру столько боли ради личной выгоды? С трудом сдерживая слезы, я продолжал напоминать себе, что мои поиски истины были торжеством порядочности вопреки алчности и власти».
Майкл Рупперт тоже превратился в своего рода самозваного мученика со времен своего лидерства в Движении за истину об 11 сентября в первые годы после катастрофы. Хотя в середине 1990-х он недолго пробыл в браке, сейчас он живет один в опрятном доме, где его единственным спутником является собака. «Ни одна женщина — ни один живой человек — не смог бы пройти через то, что делал я, не смог бы одолеть этот путь», — объяснил он мне, когда мы беседовали в его гостиной. «Сплошная нищета. Невероятный стресс. Всю мою жизнь у меня отобрали, когда мне было двадцать семь. Мой настрой был таким: „Я просто отложу личную жизнь, пока не разберусь со всем этим дерьмом вокруг ЦРУ и наркотиков“ — и вот я здесь, тридцать лет спустя. Не думаю, что я хвастаюсь, когда говорю, что из всех активистов я оказал не меньшее, а то и большее влияние, но это далось мне ужасной ценой».
Культовая среда
Мой довод в этой главе сводился к тому, что теории заговора дают верующим во многом то же психологическое утешение, что и религия. Как и многие верования, конспирология предлагает своим приверженцам манихейскую моральную структуру, сатанинское объяснение зла и обещание утопии. Но поскольку теории заговора не требуют от верующих веры в реальное божество, они отлично подходят для нашего светского века.
Однако конспирология отличается от традиционных религиозных верований по крайней мере еще в одном отношении: она по своей природе нестабильна.
Поскольку конспирологом движет потребность сорвать фасад общепринятой реальности и существующих властных структур, он вечно стремится докопаться глубже своих единомышленников, открыть истины, которые у тех не хватает смелости признать. Именно поэтому конспирологические сообщества, подобно радикальным революционным движениям, склонны к непрерывным расколам, при которых участники со всех сторон обвиняют друг друга в тайном сговоре со злодеями.
Например, конспирологи-юдофобы вечно разоблачают друг друга как тайных евреев. Во время междоусобиц в отрицающем Холокост «Журнале исторического обзора» в середине 1990-х годов стороны то и дело обвиняли друг друга в том, что оппоненты находятся на содержании у Антидиффамационной лиги. Совсем недавно антисемит-Трусер Эрик Хафшмид заявил, что Эрнст Цюндель — «сионистский агент». Между тем антисемитские противники самого Хафшмида утверждают, что он является «членом еврейской преступной сети, которую сам же якобы и разоблачает». (Один сайт, созданный в 2009 году, так и называется: «Эрик Хафшмид работает на евреев»).
Похожий сценарий разыгрывается и среди шекспировских конспирологов, которые в начале XX века начали отказываться от кандидатуры Фрэнсиса Бэкона на роль истинного Великого Барда и вместо этого сосредоточились на Эдварде де Вере, 17-м графе Оксфорде. Эти оксфордианцы, в свою очередь, раскололись в 1930-х годах из-за так называемой теории «принца Тюдора», согласно которой Оксфорд и королева Елизавета на самом деле были родителями (незаконнорожденного) графа Саутгемптона. За этим последовала еще более изощренная теория («Принц Тюдор, часть II»), согласно которой Оксфорд был одновременно и любовником Елизаветы, и ее сыном. (Как объясняет Джеймс Шапиро в книге «Завещание Шекспира», теории «принца Тюдора» помогают прояснить статус оксфордианцев как — по моей терминологии — «несостоявшихся историков»: «Если бы Оксфорду в его время воздали должное, а его сын Саутгемптон взошел на престол после смерти их матери в 1603 году, возможно, Великобритания избежала бы необратимого разрушения иерархии и порядка, приведшего к мучительной Гражданской войне, а впоследствии — к подъему современности, империализма и капитализма» — причем все эти учения были пугалом для позитивистов и, в особенности, для авторитарного гуру оксфордианцев, медиевиста Дж. Т. Луни).
Движение за истину в целом демонстрирует ту же динамику. Существуя менее десяти лет, оно уже раскололось на антиизраильскую и anti-антиизраильскую фракции; на более старое, левое, антиамериканское крыло и более молодое, правое, либертарианское; а также на тех, кто настаивает, что активизм Трусеров должен сосредоточиться на подрыве башен-близнецов изнутри, и тех, кто увлекается более экзотическими теориями с участием космического оружия и крылатых ракет. Самая распространенная тактика в этих раскольнических баталиях — это обвинения в духе шпионских романов в том, что противоположная сторона скомпрометирована деятельностью «COINTELPRO» (аббревиатура от Counter Intelligence Program) — секретной программы ФБР времен холодной войны, направленной на тайное проникновение в диссидентские политические организации и их дискредитацию.
В то же время эти конспирологи, как правило, постоянно находятся в поиске совершенно не связанных между собой теорий, которые подпитывают их интуитивное ощущение того, что мейнстримное общество фальшиво и морально несостоятельно. И потому конспиролог, чья первоначальная одержимость вращалась вокруг евреев, со временем может переключиться на теории заговора, связанные со фторированием воды и вакцинами. Или сторонник теории заговора об убийстве Кеннеди может убедиться, что правительство скрывает доказательства посадки НЛО. Часто эти «мигрирующие» конспирологи причудливым и уникальным образом сочетают свои старые и новые увлечения, размывая границы типологии, которую я представил в предыдущей главе.
На мероприятиях Трусеров я специально изучаю ассортимент DVD-дисков, которые продают торговцы, неизменно устраивающиеся в глубине зала. Классические трусерские фильмы, такие как «Разменная монета» и «9/11: Чертеж истины», всегда бойко раскупались. Но столь же популярны и «Нация вакцин» (пропагандирующая миф о том, что вакцины вызывают аутизм), «Ватиканские убийцы» (утверждающие, что убийство Кеннеди было «заказано генералом ордена иезуитов и совершено папой Павлом VI») и «Дети Матрицы: Как межпространственная раса управляла миром на протяжении тысяч лет... и делает это по сей день» (название которой, полагаю, говорит само за себя). Другим популярным жанром является псевдоистория, которую британский писатель Дамиан Томпсон называет «гипердиффузионизмом» — она постулирует, что все величайшие культурные достижения и археологические артефакты Запада происходят от некой таинственной древней цивилизации (Атлантида — популярный выбор, во многом благодаря трудам Игнатиуса Доннелли XIX века), чьи предки бродили по Земле в незапамятные времена.
Для многих встреченных мною конспирологов прыжки от одной теории к другой превращаются в своего рода зависимость: кажется, что полное просветление находится на расстоянии всего одного клика мыши или покупки очередного DVD-диска. Например, на веб-форуме, созданном Образовательным фондом Джеймса Рэнди для бывших Трусеров, один из участников так описал свои метания, подобные шарику в пинболе, между различными видами конспирологии и нью-эйджевской чепухи:
Все [началось] с Google и видео в Google про 11 сентября. Во второй половине дня я просто не мог оторваться от их просмотра. А от [«Разменной монеты»] я перешел к [радиошоу] Алекса Джонса — мне стали любопытны его заявления, и я начал его слушать. И я просто впитывал всё, что он говорил. От InfoWars к «Черепу и костям» и поклонению Сове. Я поглощал всё подряд. Я дошел до Бильдербергской группы, затем до черных вертолетов, взаимодействующих со светящимися объектами возле кругов на полях, затем до похищений людей и видеороликов с НЛО и их нью-эйджевских интерпретаций, а потом до [эсхатологических теорий о] 2012 годе. В какой-то момент я даже стал раэлитом, видя разумный замысел в природе (эти инопланетяне якобы создали каждое дерево, птицу и животное благодаря своим творческим способностям), а от Элохимов (инопланетян из культа раэлитов) я перешел к Серым [гуманоидным пришельцам, посещающим Землю] и... рептилоидам. Разумеется, рептилоиды стояли за любым треугольным архитектурным сооружением и древней символикой, найденной ГДЕ УГОДНО, включая Марс, и, вероятно, они же были иллюминатами, замышляющими захватить мир с помощью Нового мирового порядка, используя дирижабли Fujifilm с какими-то оккультными технологиями, чтобы заглядывать в наши дома и распылять через инверсионные следы яд, контролирующий разум. Очевидно, 11 сентября было лишь одним из этапов их плана... Мне было сколько? Лет 16–17? [Мама] только качала головой от [смеха], когда я говорил ей, что знаю гораздо больше нее. Теперь-то я ее понимаю.
Грустная история, но, по крайней мере, со счастливым концом. Большинство же Трусеров, отправившихся вниз по кроличьей норе, уже никогда не возвращаются.