В 9:40 утра 1 ноября 1755 года Португалию потрясло самое смертоносное землетрясение в задокументированной истории Европы. В одном только Лиссабоне погибло более тридцати тысяч человек. Многие жертвы оказались погребены в церквях, рухнувших прямо на них во время празднования Дня Всех Святых.

Картина, представшая взору, когда земля перестала содрогаться, напоминала о Конце света. Цунами поглотило городскую гавань, унеся жизни многих выживших, собравшихся на берегу. Пожар в Королевском госпитале заживо испепелил сотни пациентов. На вершинах городских холмов выросли виселицы, на которых вешали отчаявшихся мародеров, пытавшихся выжить среди руин.

В чисто количественном отношении гибель людей в таких масштабах не была редкостью для Европы восемнадцатого века, которую часто опустошали войны и эпидемии. Однако внезапный, потрясающий воображение характер Великого лиссабонского землетрясения вселил в европейцев особый ужас. В самом деле, масштаб влияния этого ужасающего события на европейскую мысль и культуру порой сравнивают с Холокостом. Пожалуй, наиболее важным оказалось то, что оно дало толчок для радикального пересмотра авторитета Церкви, поскольку философы эпохи Просвещения задались вопросом: как всеблагой Бог христианского Писания мог допустить подобную катастрофу?

Одним из таких людей был Франсуа-Мари Аруэ, более известный под псевдонимом Вольтер. В своей «Поэме на разрушение Лиссабона» (1756) он выразил не только свое отчаяние — «О несчастные смертные! О плачевная земля! О ужасное скопище стольких мертвецов!» — но также и свой гнев, направленный на современников, которые изображали это событие как еще один загадочный поворот в великом божественном замысле:

Придите, мудрецы, кричащие: «Всё благо!»,

И созерцайте этот сокрушенный мир.

Узрите пепел и останки вашего рода,

Младенца с матерью под общими обломками,

Разъятые тела под глыбами из мрамора —

Сто тысяч душ, поглощенных землей,

Что, в ранах и крови, еще трепеща жизнью,

Под гостеприимной кровлей погребены,

В терзаниях кончают горестные дни.

На этот угасающий предсмертный стон,

На это страшное, исполненное скорби зрелище

Ужели вы ответите: «Вы лишь пример

Железных правил, что сковали волю Бога»?

Ужели скажете над грудой трепещущей плоти:

«Бог отомстил, и плата за грех — смерть»?

Какое же преступление, какой грех совершили дети,

Что окровавленные лежат на материнской груди?

Иль павший Лиссабон сильнее предался пороку,

Чем Лондон, Париж или залитый солнцем Мадрид?

Три года спустя в «Кандиде» Вольтер высмеял это суеверное отношение в образе Панглоса — философа, который встречает любую невообразимую трагедию (включая само Великое лиссабонское землетрясение) глупыми силлогизмами, призванными доказать, что наш мир — «лучший из всех возможных миров». На протяжении всех их совместных приключений Кандид благоговеет перед Панглосом. И лишь на последних страницах книги, когда герои оказываются на убогой ферме в глухом уголке Османской империи, скептически настроенный Кандид начинает осознавать истину: жизнь может быть жестокой и хаотичной, и лучший путь — просто справляться с трудностями по мере сил, полагаясь на собственный ум настолько, насколько это практически возможно.

Или, как выразился Кандид в самой последней строчке книги в ответ на одно из особенно высокопарных изречений Панглоса: «Это прекрасно сказано, но надо возделывать наш сад».

За два с половиной века, прошедших с тех пор, как Вольтер помог проложить путь эпохе Просвещения, западные общества постепенно и неравномерно пришли к признанию рационализма и скептицизма. Мы отделили церковь от государства, возвели науку на пьедестал, подвергли сомнению бытие Бога, поставили материализм выше благочестия, отринули божественное право королей и в остальном согласились с доводами скептиков о том, что наш мир формируется деятельностью человека во всем ее жестоком несовершенстве, а не неким великим планом, спущенным свыше. Сама Америка, основанная деистами-рационалистами, долгое время считалась главным сокровищем Просвещения.

Однако самому проекту рационализма присущи определенные риски, что порой признавали и сами философы. «Полузнание — опасная вещь», — писал Александр Поуп, напоминая тем, кто уверовал в идеал всеобщего просвещения, что человеческий разум остается несовершенным инструментом, а скептицизм может оказаться обоюдоострым мечом. Даже сейчас интеллектуальное здание, возведенное нами на этом фундаменте, время от времени содрогается под воздействием тектонических социальных сил, вызванных депрессией, войнами и терроризмом. Совет «возделывать свой сад» может звучать убедительно в мирные времена. Но когда рушатся небоскребы, а великие державы повергаются ниц, мы требуем более масштабного объяснения, чем просто хаос, и более зловещих злодеев, чем обычные преступники и сумасшедшие. Во Франции после Великой французской революции, на Великих равнинах Америки после депрессии конца XIX века, в Германии после Первой мировой войны и во всем западном мире под сенью истерии холодной войны, убийства Кеннеди, войны во Вьетнаме, Уотергейта и расцвета контркультуры 1960-х годов — именно в такие моменты неистовые пророки и сторонники теорий заговора находили своих последователей. Американцы и сегодня переживают еще один подобный момент, который начался с обрушения башен-близнецов и продолжился афтершоками, докатившимися из Афганистана и Ирака, финансовым кризисом 2008 года и последовавшей за ним сокрушительной рецессией.

В авторских колонках New York Times и в эфире радиостанции NPR респектабельные американские интеллектуалы успокаивают друг друга тем, что мы лишь переживаем преходящий этап — вспышку популистского волнения, которое приливает и отливает вместе с политическими приливами. Нужно лишь переждать. Однако факты указывают на то, что интеллектуальное брожение в Америке после 11 сентября — явление не временное. Подобно Лиссабонскому землетрясению, оно повлекло за собой далеко идущие социальные, политические и психологические последствия, которые нам еще только предстоит полностью осознать и осмыслить.

Причина этого частично кроется в самой природе терроризма, который — вызвав поначалу кратковременный всплеск патриотизма и национальной солидарности — неизбежно сужает общий политический центр общества. После 11 сентября Америка оказалась неявно разделена на тех, кто считает, что страна сама спровоцировала своих врагов, и тех, кто так не думает; на тех, кто убежден, что Америке пора уйти с мировой арены, и тех, кто хочет продвигать свободу и демократию еще более агрессивно, чем когда-либо; а на чисто внутренней арене — на тех, кто поддерживает романтический проект возвращения Америки к ее первоначальному «чистому» либертарианскому общественному договору, и тех, кто видит ее будущее по образу современного европейского государства всеобщего благосостояния, связанного множеством международных обязательств. Подобно землетрясению, теракт 11 сентября проложил глубокую трещину через самое сердце политического центра Америки, разделив его на два все более поляризующихся идеологических лагеря, которые ведут непрекращающуюся перепалку друг с другом на радио, кабельном телевидении и в блогах по обе стороны раскола.

Эти два лагеря разделяет не просто политика, а сам подход к поиску ответов на фундаментальные вопросы об окружающем мире. Нагревается ли Земля, или глобальное потепление — это мистификация, придуманная для того, чтобы подчинить Америку контролируемому ООН Мировому правительству? Стоит ли во главе Америки гениальный провидец — или представитель «пятой колонны», стремящийся разрушить страну во имя зловещих афроцентристских, исламистских или коммунистических планов? Необходима ли государственная медицина, чтобы сделать Америку гуманным обществом, или же это мальтузианский заговор с целью отправить бабушку на суд «комиссии смерти»? Иными словами: из этих вопросов складываются сами основы нашей политической реальности.

О геополитических последствиях событий 11 сентября написано немало книг. Эта же книга посвящена их сейсмическому воздействию на коллективный разум страны — когнитивным последствиям 11 сентября.

В прошлом подобные расколы преодолевались силами американского интеллектуального и политического истеблишмента, который в критические исторические моменты не раз наводил мосты между полярными сторонами политического спектра. Век назад крайности популизма уступили место прогрессивизму, а затем и «Новому курсу». Великая депрессия завершилась переходом к военной экономике Франклина Рузвельта, за которой последовали благополучные и относительно аполитичные «Плезантвили» 1950–1960-х годов. Еще в конце 1990-х годов американский ученый Фрэнсис Фукуяма предсказывал, что сам идеологический конфликт уходит в прошлое благодаря всеобщему принятию базовых западных ценностей. Спустя десять лет после 11 сентября даже сама Америка (не говоря уже обо всем мире) ничуть не приблизилась к фукуямовскому «концу истории» — во многом потому, что институты, на которые мы когда-то полагались в борьбе с радикализмом и в поиске общественного согласия (организованная религия, активное академическое сообщество, влиятельные ведущие СМИ и уважаемая центральная власть), больше не пользуются доверием общества.

Вольтера почитают за бунт против удушающей религиозности Панглосса, требовавшей полного фаталистического подчинения божественным прихотям. Однако христианская интеллектуальная монополия, которую низвергло Просвещение, по крайней мере, давала обществу единую систему координат. Кроме того, она предлагала космическое объяснение природы зла — главного предмета беспокойства светских конспирологов, расплодившихся в нашу эпоху. Сам Вольтер прекрасно это понимал, поэтому презирал атеизм, даже когда бросал вызов могуществу Церкви. «Человек, верующий в Бога, оправится от своего исступления, — писал Вольтер. — Его ярость может длиться лишь мгновение, тогда как атеист остается чудовищем всю свою жизнь».

На постмодернистском рынке идей народное «исступление» почти ничем не сдерживается. Экологизм культа Геи, исцеляющие кристаллы и дилетантские интерпретации азиатской духовности претендуют на равный статус с традиционными западными вероучениями, а волна агрессивных атеистов — от Кристофера Хитченса до Ричарда Докинза — относится к религии как к разновидности психического расстройства. Разумеется, Америка по-прежнему остается домом для легионов глубоко верующих христиан. Однако они все чаще видят себя осажденными воинами в бесконечной культурной войне против всех остальных, не имея общего морального языка для заключения перемирия. Что же касается редеющего племени не менее осажденных рационалистов, находящих утешение в атеистических трактатах, то следует отметить: нападки на религию — это вовсе не то же самое, что просвещенная защита разума, которую в свое время предлагали такие фигуры, как Бэкон и Декарт.

Вместо того чтобы залечить этот углубляющийся когнитивный раскол, светские академические круги превратили его в фетиш: многие из самых почитаемых ученых-гуманитариев послевоенной эпохи подвергли сомнению саму идею о том, что язык может служить мостом между людьми с разными взглядами. С расцветом политики идентичности возобладало мнение, что слова — и даже факты — не имеют смысла в отрыве от эмоционального эффекта, который они производят на аудиторию: каждый считает себя вправе иметь собственную, личную реальность. В результате идея рационального согласования консенсусной истины о том, как устроен наш мир, стала восприниматься не просто как невозможная, но и как нежелательная — как ловушка, созданная привилегированной кастой общества для оправдания своего положения. «В одном профессор может быть абсолютно уверен: почти каждый студент, поступающий в университет, убежден или говорит, что убежден, будто истина относительна, — писал Аллан Блум в своей книге 1987 года «Закрытие американского разума». — Изучение истории и культуры учит нас, что в прошлом весь мир был безумен; люди всегда считали себя правыми, и это приводило к войнам, преследованиям, рабству, ксенофобии и шовинизму. Суть не в том, чтобы исправить ошибки и стать действительно правым, а скорее в том, чтобы вообще не считать себя правым».

И все же даже Блум был бы поражен интеллектуальной балканизацией, которую породила Всемирная паутина. Впервые в истории обычные люди могут распространять свои мнения, какими бы полными ненависти или эксцентричными они ни были, без предварительного одобрения со стороны редакторов, издателей, вещателей или платящих потребителей. На заре существования Сети в середине 1990-х годов предполагалось, что эти новые информационные технологии откроют дорогу в идеальный мир Просвещения, полный взаимопонимания и рационализма. Вместо этого произошло прямо противоположное: новые технологии не вовлекли разные группы в общую дискуссию, а, напротив, вытолкнули радикалов в их собственные параноидальные эхо-камеры. Они также предоставили сцену для самых одержимых манией величия радикалов, чтобы те могли разыгрывать свои конспирологические сценарии — ярким примером служит основатель WikiLeaks Джулиан Ассанж, чья публикация сотен тысяч секретных документов, по всей видимости, была мотивирована стремлением подорвать непрекращающийся «авторитарный заговор» Вашингтона против «более справедливого общества».

Пожалуй, больше всего тревожит полная утрата доверия к авторитетным фигурам всех мастей — в особенности к нашему правительству и выборным должностным лицам. Доля американцев, утверждающих, что они «в основном доверяют своему правительству», упала с рекордных 73 процентов в 1958 году, когда социологи впервые задали этот вопрос, до всего лишь 22 процентов в 2010 году. И от этой статистики тянется прямая линия к мужчинам и женщинам, чьи портреты представлены в этой книге. «Я достаточно стар, чтобы помнить, как мне пришлось встать на воинский учет во время войны во Вьетнаме, а также отчетливо помню отвергавшуюся тогда „теорию заговора“ о том, что Джонсон и военные сфальсифицировали события в Тонкинском заливе или солгали о них, — рассказал мне конспиролог из Бостона (штат Массачусетс) по имени Марк Маккертич. — Сорок лет спустя мы знаем, что эта теория основывалась на фактах. У многих из нас нет терпения ждать сорок лет, пока откроется правда об 11 сентября».

И действительно, череда ударов по доверию к официальным властям, включая неубедительный отчет Комиссии Уоррена об убийстве Кеннеди, тайные бомбардировки Камбоджи и сокрытие военными массового убийства в Сонгми, программу зарубежных переворотов и политических убийств, осуществлявшуюся ЦРУ, и другие сомнительные действия, которые официально отрицались и были преданы огласке лишь постфактум, — практически уничтожила веру американцев в заявления своего правительства.

Дела у СМИ обстоят не лучше: многие американцы сейчас относятся к журналистам с тем же утомленным скептицизмом, что и к всплывающей интернет-рекламе или телемагазинам. Отчасти это объясняется тем, что в крупнейших новостных организациях — олицетворением которых прежде было внушающее доверие лицо Уолтера Кронкайта, человека, пользовавшегося наибольшим доверием в Америке, — теперь доминируют элитарные выпускники Лиги плюща и калифорнийские гугл-жокеи. Отчасти дело в том, что финансовое давление привело к примитивизации вещательных СМИ, сжав их до такого лаконичного формата, что в бегущей строке некоторых информационных агентств не остается места даже для глаголов. А отчасти — потому, что американцы теперь просто стали более искушенными потребителями новостей по той очевидной причине, что у них появилось больше источников для сравнения, чем когда-либо прежде.

Но главная проблема для СМИ заключается в том, что начиная с 1960-х годов их авторитет подрывался двойной критикой, которая (по иронии судьбы) исходила как слева, так и справа. Консерваторы все чаще видят в прессе либерально-элитарный истеблишмент, замешанный во множестве партийных грехов — включая некритическое, благоговейное отношение к Бараку Обаме во время президентской кампании 2008 года. (Как выразился Бернард Голдберг в своей книге 2009 года «Слюнявый роман»: «Я не припомню случая, чтобы столь многие якобы объективные репортеры так открыто выступали в роли полноценных активистов одной из сторон — и без малейшего намека на смущение».) Многие либералы, со своей стороны, смотрят на СМИ сквозь призму левой критики, ключевым текстом которой является книга Ноама Хомского «Производство согласия» — обязательный пункт в списках литературы по гуманитарным наукам, представляющий корпоративные СМИ как лакеев богатых слоев общества. Даже если два этих яростных полюса политического спектра не сходятся больше ни в чем, их отношение к прессе слилось в единую позицию агрессивного скептицизма. Более того, тот факт, что СМИ не смогли отнестись к этому двустороннему натиску достаточно серьезно, чтобы ответить на его главные обвинения, и — что, возможно, еще важнее — отказались признать долю правды в этой критике, еще сильнее подорвал их авторитет как арбитра в вопросах того, что является «истинным» или «реальным» в американской жизни.

В итоге СМИ перестали быть источником общепринятого взгляда на события и стали восприниматься как ангажированные сторонники, манипулирующие общественным восприятием в скрытых коммерческих или идеологических целях. Даже если большинство американцев на самом деле не разделяют этих подозрений, всеобщее недоверие к «официальной версии» событий заставило многих из них менее критично относиться к объяснениям, которые прежде казались дикими, а теперь воспринимаются как вполне правдоподобные «альтернативные версии».

Результат всего этого — не что иное, как контркультурный разрыв в ткани общепринятой американской реальности, зияющей когнитивной дырой, в которую ринулось великое множество политических параноиков, ранее вытесненных на маргинальную периферию — ларушисты, уфологи-фанатики, либертарианские выживальщики, отрицатели Холокоста и тысячи других подобных групп. Даже теории заговора, дискредитированные несколько поколений назад, вдруг вернулись к жизни, словно оживленные электрошоком. Объясняя свое решение опубликовать в 1999 году статью на обложке журнала, ставящую под сомнение, «кто же на самом деле был великим бардом — привычный подозреваемый из Стратфорда или Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд?», тогдашний редактор Harper’s Льюис Х. Лэпем — настоящая карикатура на утонченного интеллектуала с побережья, завсегдатая светских салонов, то есть человека, которому следовало бы быть умнее, — вспоминал, что интерес к этому спору у него впервые пробудился в 1972 году, который «никак не располагал к вере в шедевры официальной доктрины». Подобные рассуждения пугающе напоминают размышления Оруэлла о природе тоталитарной пропаганды.

Теории заговора, предмет этой книги, — одновременно и главная причина, и симптом этого интеллектуального и гражданского кризиса. Когда критическая масса образованных людей в обществе теряет связь с реальным миром — когда они заявляют, что Джордж Буш — младший является последователем нацистской идеологии, что Барак Обама — мусульманин, тайно замышляющий навязать Америке законы шариата, что правительство Соединенных Штатов контролируется Израилем или что FEMA готовится бросить в тюрьмы политических диссидентов в рамках подготовки к тоталитарному Новому мировому порядку, — это сигнал о том, что обычные правила рационального интеллектуального поиска теперь воспринимаются как необязательные. В том, что интеллектуалы и политики отвергают аргументы своих оппонентов, нет ничего необычного. Но признаком интеллектуально больного общества является то, что интеллектуалы и политики отвергают саму картину реальности своих оппонентов.

Как я утверждаю в главе 5 — моем полевом определителе различных типов конспирологов, — люди приходят к своим паранойям по самым разным и сложным причинам. Некоторые из персонажей, чьи портреты представлены в этой книге, — марксисты. Другие — антисемиты, радикальные либертарианцы или религиозные фантазеры. Кое-кто и вовсе не поддается идеологической классификации. Но всех их связывает одна все более распространенная черта: они вырвались за пределы слабеющего гравитационного притяжения рациональности и погрузились во взаимно непроницаемые манихейские вселенные фантазий собственного сочинения. Большая часть этой книги посвящена исследованию этих вымышленных вселенных и проникновению в сознание их создателей — исследованию, которое является важнейшим первым шагом на пути к защите рационалистической традиции.

Важно признать, что некоторые заговоры вполне реальны. Уотергейт не был мифом. Как не были им ни дело «Иран-контрас», ни скандал вокруг «Типот-Доум». В основе популярных теорий заговора — даже самых надуманных — всегда лежит крошечное зерно истины. Или хотя бы какой-то каверзный вопрос. Как Адольф Гитлер смог истребить европейское еврейство так, что союзники не узнали об этом раньше? Как Ли Харви Освальд сумел дважды выстрелить в Джона Кеннеди за столь короткий промежуток времени? Почему на кадрах высадки на Луну американский флаг будто бы колышется? В большинстве случаев эксперты могут дать убедительные ответы. Но порой правда заключается в том, что мы просто этого не знаем. Мир устроен сложно, и некоторые аспекты даже самых детально изученных исторических событий навсегда останутся трещинами в интеллектуальном фундаменте общества. В обычные времена эти трещины остаются незаметными и несущественными — пищей разве что для университетских чудаков да ночных интерактивных радиошоу, но не более того. Но в обществе, чей коллективный интеллектуальный фундамент подтачивался десятилетиями, эти трещины будут разрастаться до тех пор, пока под угрозой не окажется все здание целиком.

Именно это и произошло с Соединенными Штатами — страной, где миллионы американских бертеров обвиняют своего президента в том, что он нелегальный мигрант, родившийся за границей. Другие правые конспирологи, среди которых оказалась и такая политическая знаменитость, как кандидат в вице-президенты от Республиканской партии на выборах 2008 года, обвиняли Барака Обаму в создании «комитетов смерти», которые будут отправлять стариков и инвалидов в могилу раньше срока. На полках книжных магазинов и киноэкранах Дэн Браун превратился в неодолимую стихийную силу массовой культуры, распространяя развенчанные фантазии о христианских заговорах, масонстве и тайных обществах.

Наиболее печально известным примером является «Движение за истину об 11 сентября», члены которого пришли к выводу, что теракты 11 сентября на самом деле были «делом рук своих» — заговором, состряпанным воинственными «ястребами» в самом правительстве США с целью получить предлог для ведения войн за рубежом и введения драконовских мер внутри страны. В картине мира трусеров наше избранное правительство — не более чем дымовая завеса для сил «глубинного государства»: торговцев оружием, нефтяных компаний, неоконсервативных идеологов и безумных поджигателей войны из Пентагона в духе доктора Стрейнджлава. Именно они дергают за ниточки избранных политиков, манипулируя ими, и контролируют наше общество на всех уровнях с помощью подкупа, убийств и вымогательства.

Несмотря на столь дикую посылку, «Движение за истину об 11 сентября» за последние десять лет превратилось в массовое явление, породив книги-бестселлеры, конференции, псевдонаучный журнал и десятки сайтов с огромной посещаемостью. Опрос, проведенный в 2006 году службой Scripps Howard среди более чем тысячи граждан США, показал, что 36 процентов американцев считают «вполне вероятным» или «очень вероятным», что «федеральные чиновники либо сами участвовали в нападениях на Всемирный торговый центр и Пентагон, либо не предприняли никаких действий, чтобы их остановить». Примерно одна шестая часть опрошенных также согласилась с тем, что как минимум «вполне вероятно», что «обрушению башен-близнецов в Нью-Йорке способствовала взрывчатка, тайно заложенная в обоих зданиях».

Для некоторых трусеров, в том числе для многих из тех, у кого я брал интервью для этой книги, идея о том, что определенные круги в администрации Буша использовали устроенное ими самими массовое убийство в качестве стартовой площадки для геополитического авантюризма, стала постоянной, всепоглощающей манией. В их число входят такие «белые воротнички», как Ричард Гейдж, мягкий в общении калифорнийский архитектор, который двадцать лет проектировал офисные здания и торговые центры, прежде чем бросить все — жену, дом, работу, — ради того, чтобы ездить по миру и проповедовать веру в то, что башни-близнецы были обрушены путем контролируемого сноса; и Стивен Джонс, известный физик из Университета Бригама Янга, прославившийся в 1980-х годах своими работами в области холодного термоядерного синтеза, который впоследствии возглавил группу под названием «Ученые за истину и справедливость в отношении 11 сентября». Актер Дэниел Сунджата — тоже трусер (ему даже позволили произнести монолог Трусера от лица своего персонажа в одном из эпизодов драматического сериала «Спаси меня» телеканала FX в 2009 году). Как и бывший профессиональный рестлер и губернатор Миннесоты Джесси Вентура, который впоследствии стал ведущим телесериала, посвященного теориям заговора; Чарли Шин, опубликовавший в сентябре 2009 года пространное псевдоинтервью с Бараком Обамой на тему трусерских теорий; Ван Джонс, советник президента, который был вынужден уйти в отставку после того, как вскрылось, что он подписал петицию с требованием нового расследования событий 11 сентября; Джаред Лофнер, устроивший стрельбу и ранивший члена Конгресса Габриэль Гиффордс; а также Фидель Кастро и Уго Чавес. В ноябре 2010 года, когда я готовил финальную редакцию этой книги, аналитик телеканала FOX News (и бывший судья Верховного суда Нью-Джерси) Эндрю Наполитано заявил своей аудитории: «Через двадцать лет люди будут смотреть на 11 сентября так же, как мы сегодня смотрим на убийство Кеннеди. Это просто не могло произойти так, как нам рассказывает правительство».

Президент Ирана Махмуд Ахмадинежад, разумеется, тоже Трусер. В сентябре 2010 года он заявил на Генеральной Ассамблее ООН, что теракты 11 сентября были инсценированы определенными силами внутри правительства США, чтобы «повернуть вспять упадок американской экономики и... спасти сионистский режим». Всего несколько дней спустя он посетил Йельский университет, где прочитал лекцию на семинаре для аспирантов по теме «Американо-иранская дипломатия». Хиллари Манн Леверетт, старший научный сотрудник, организовавшая это мероприятие, утверждала, что уверенное выступление Ахмадинежада в Йеле продемонстрировало, что он «не сумасшедший, иррациональный лидер». На современном американском университетском кампусе признание общепринятых фактов об 11 сентября (не говоря уже о Холокосте, в котором Ахмадинежад также сомневается), судя по всему, больше не считается обязательным условием для того, чтобы прослыть здравомыслящим человеком.

Несмотря на все это, ведущие СМИ по большей части игнорировали «Движение за истину об 11 сентября». В редких, единичных случаях Трусеры появлялись на телевидении (как правило, на местных общественных каналах), а некоторые популярные левые колумнисты (такие как Роберт Фиск из британской газеты Independent) выражали скептицизм по поводу общепринятой версии терактов 11 сентября. Но в целом авторитетные авторы и издательства сторонились трусеров. Предоставление им какой-либо медийной трибуны, согласно этой логике, означало бы «легитимизировать» их позицию, представив ее как респектабельную — как «другую сторону» в дискуссии, которой вообще не должно существовать.

Однако, проведя последние три года в беседах с Трусерами, за чтением их литературы, посещением их мероприятий и изучением их дискуссионных форумов, я пришел к иному выводу. Феномен Трусеров — как и более широкий интеллектуальный тренд, олицетворением которого он является, — попросту слишком важен, чтобы его игнорировать. Теории трусеров могут быть абсурдом, но лежащие в их основе тревожные привычки ума — нигилистическое недоверие к правительству, полное отчуждение от традиционной политики, потребность сводить сложность мира к басням о борьбе добра со злом, слияние светской политики с апокалиптической религиозностью в духе «Конец близок» и отрицание базовых инструментов логики и рационального дискурса — превратились в угрозу для всего нашего интеллектуального пространства. Более того, отказ журналистов от интеллектуального диалога с конспирологами лишь подкрепляет их заявления (звучащие с обоих концов политического спектра) о том, что ведущие СМИ — не более чем лавочка для пропагандистов от истеблишмента.

Невозможно победить врагов Просвещения, не поняв их. И именно в это исследование я предлагаю моим читателям отправиться вместе со мной на страницах этой книги. Те из нас, кто продолжает придерживаться рационалистической традиции, должны посвятить себя ее защите — так, словно на дворе стоит 1755 год, а не 2011-й. Ведь если о Великом лиссабонском землетрясении можно сказать, что оно ознаменовало начало Эпохи Разума, то события 11 сентября и их последствия еще могут оказаться предвестниками ее конца.