Конспирологическое сообщество регулярно цепляется за единственную оговорку, недопонимание или мелкое расхождение, чтобы опровергнуть два десятка твердых доказательств; признает показания одного своего свидетеля, даже если он заведомый безумец, куда более заслуживающими доверия, чем показания десяти нормальных свидетелей с противоположной стороны; относится к слухам и даже к вопросам как к готовым доказательствам; делает из ничтожнейших находок самые грандиозные выводы; и настаивает — как некогда заметил покойный адвокат Луис Найзер, — что неспособность объяснить всё до конца безупречно аннулирует всё, что уже объяснено.

— Винсент Буглиози, «Возвращая историю: Убийство президента Джона Ф. Кеннеди»

Фунт лечения

17 июля 1983 года небольшая индийская газета Patriot опубликовала письмо под заголовком «СПИД может вторгнуться в Индию: таинственная болезнь вызвана американскими экспериментами». Автор, пожелавший остаться неизвестным, но отрекомендовавшийся «известным американским ученым», заявлял, что СПИД был создан армией США в испытательном центре Форт-Детрик в штате Мэриленд, и предупреждал, что Вашингтон готовится передать это мощное новое биооружие правительству соседнего Пакистана. На Западе письмо осталось незамеченным, однако его подхватила советская «Литературная газета», а затем — деятельный микробиолог из ГДР по имени Якоб Сегал. На состоявшейся в 1986 году конференции Движения неприсоединения в Хараре (Зимбабве) 47-страничная брошюра Сегала «СПИД: его природа и происхождение» произвела сенсацию среди африканских делегатов. Западные СМИ обратили на это внимание. Даже респектабельная британская газета Daily Telegraph без тени критики опубликовала материал об исследованиях Сегала.

Разумеется, теория о происхождении СПИДа из Форт-Детрика была абсолютно беспочвенной — детищем пропагандистской политики активных мероприятий советского блока. Как утверждал историк Томас Богхардт в отчете для журнала Studies in Intelligence за 2009 год, письмо, опубликованное в 1983 году в газете Patriot, почти наверняка было состряпано КГБ. Что касается Сегала, то он был марионеткой восточногерманской Штази: спецслужба регулярно подбрасывала запутавшемуся старику интригующие документы, чтобы подстегнуть его фантастические изыскания.

Попытки советского блока возложить вину за СПИД на Пентагон оказались недолгими — отчасти из-за давления со стороны медицинского сообщества самого СССР, которое к концу 1980-х годов отчаянно нуждалось в доступе к американским данным по ВИЧ. В 1988 году, всего через три года после публикации письма в Patriot, официальная советская кампания по продвижению этой теории заговора прекратилась. В интервью правительственной газете «Известия» президент Академии наук СССР заявил: «Ни один советский ученый, ни одно медицинское или научное учреждение не разделяет позицию [Сегала]».

Но конспирологический джинн уже был выпущен из бутылки. К делу подключились убежденные коммунисты, черные националисты и весь пестрый зверинец западных конспирологов.

По сей день теория заговора о Форт-Детрике и СПИДе, а также ее вариации остаются популярными среди афроамериканцев. В ходе исследования 2010 года, в котором приняли участие 214 афроамериканцев из Лос-Анджелеса и его окрестностей, проходивших лечение от ВИЧ, 44 процента согласились с тем, что «ВИЧ — это искусственно созданный вирус». Тридцать пять процентов согласились с тем, что болезнь была создана «в правительственной лаборатории». А 31 процент заявил, что СПИД «является формой геноцида, или спланированного уничтожения, направленного против чернокожих». Исследование также показало, что вера в теории заговора о СПИДе отрицательно коррелирует с соблюдением предписанного режима приема антиретровирусных препаратов. Это позволяет предположить, что чернокожих носителей СПИДа убивает сама конспирология, а вовсе не какой-то правительственный заговор.

Тем временем в ЮАР одержимость бывшего президента Табо Мбеки диссидентством в вопросах СПИДа и сумасбродными теориями происхождения этой болезни — и его последующее нежелание распространять спасительные лекарства —, по оценкам, привели к гибели более 330 000 человек, чьи смерти можно было предотвратить. В 2000 году, когда мировое научное сообщество потребовало от правительства Мбеки принять меры против эпидемии СПИДа, он вместо этого разослал мировым лидерам параноидальное письмо, утверждая, что давление на африканцев с целью заставить их придерживаться «укоренившихся научных истин» представляет собой «кампанию интеллектуального запугивания и терроризма». Его единомышленница, занимавшая пост министра здравоохранения, отговаривала граждан от приема антиретровирусных препаратов, которые она называла «ядом», и вместо этого продвигала натуральные «средства», такие как чеснок и свекла.

Многие читатели могут предположить, что ключом к искоренению конспирологии является образование. Однако теория заговора о происхождении СПИДа в Форт-Детрике — и реакция на нее Мбеки — заставляют думать, что всё гораздо сложнее.

Бывший президент ЮАР был одним из самых высокоинтеллектуальных представителей элиты Африканского национального конгресса: он получил степень бакалавра экономики и степень магистра африканистики в Сассекском университете. И все же разум Мбеки нес на себе неизгладимые шрамы борьбы с апартеидом. Его отец, Гован Мбеки, был коммунистом, заключенным в тюрьму за терроризм и государственную измену. Один из братьев Табо Мбеки погиб при загадочных обстоятельствах в Лесото. Сын погиб при попытке бежать из страны. В самом Африканском национальном конгрессе Мбеки оказался втянут в жестокую внутреннюю кампанию по выявлению осведомителей — и лишь чудом избежал пыток со стороны собственных соратников-повстанцев. Иными словами, вся молодость Мбеки состояла из непрекращающихся сражений, трагедий и мрачных заговоров. Когда у него под боком внезапно вспыхнула загадочная новая эпидемия, он взглянул на нее сквозь ту же конспирологическую призму. Мысль о том, что СПИД передается при незащищенном сексе, показалась Мбеки чем-то вроде кровавого навета на чернокожих — мало чем отличающегося от тех, что распространяли белые расисты в эпоху апартеида. Он сетовал, что в медицинских вузах южноафриканцам внушают, будто они — «разносчики микробов и недочеловеки, не способные подчинить свои страсти разуму... прирожденные, неразборчивые в связях разносчики микробов, уникальные в своем роде. [Ученые] заявляют, что наш континент обречен на неизбежную гибель из-за нашего непреодолимого пристрастия к греху вожделения».

В конце концов Мбеки уступил и разрешил ограниченное распределение лекарств от СПИДа в медицинских клиниках ЮАР. Но он так и не отказался полностью от своих конспирологических теорий, несмотря на настойчивые призывы мирового научного сообщества. Лишь когда на посту президента его сменил Джейкоб Зума — человек с образованием в объеме пяти классов —, Южная Африка в полной мере приняла весь комплекс научно обоснованных методов лечения и программ профилактики СПИДа.

Как будет показано далее в этой главе, я считаю, что определенный, весьма специфический вид образования может помочь привить молодым умам своего рода иммунитет против теорий заговора. Но, как показывает пример Мбеки, конспирология — это лишь номинально интеллектуальное занятие. Как утверждалось в главе 5, она коренится в переплетении эмоциональных и психологических факторов, которые обычно ускользают от рационального самоанализа и не могут быть опровергнуты логикой и фактами: этнических предрассудков, страха перед социальными изменениями и новыми технологиями, экономической неопределенности, тоски среднего возраста, медицинских травм, юношеского высокомерия, духовного голода, нарциссизма, душевных ран, оставленных прошлыми травмами, и откровенного психоза.

Это объясняет, почему невозможно переспорить убежденного сторонника теории заговора. Всякий раз, когда я пытался, к примеру, спорить с Трусерами о фактах событий 11 сентября, все мои накопленные знания по этой теме оказывались совершенно бесполезными — ведь в любой дискуссии конспиролог неизбежно игнорировал самые очевидные доказательства, переводя разговор на горстку малоизвестных, якобы компрометирующих странностей, которые он заучил наизусть. Сколько бы таких странностей мне ни удавалось парировать (даже если предположить, что у меня под рукой были все необходимые факты), у моего оппонента всегда находилось что-то еще.

В этой игре конспирологу для победы достаточно набрать лишь одно неоспоримое очко — поскольку, как ему кажется, любая выкладываемая им карта является козырной. Цитируя Ричарда Фолка, сторонника теории заговора 11 сентября (более известного в качестве чиновника ООН, заявившего, что действия Израиля в секторе Газа сродни нацистскому Холокосту): «Нет необходимости соглашаться с каждым подозрительным выводом, чтобы прийти к заключению, что официальная версия событий 11 сентября совершенно неубедительна... Любой части этой истории достаточно, чтобы подтвердить [наше] базовое утверждение». Защитнику же рационализма остается лишь вести борьбу за ничью.

Для конспирологов также не имеет никакого веса то, что их теории были отвергнуты и дискредитированы авторитетными исследователями, журналистами и государственными чиновниками. Как отмечалось во введении, определяющей чертой истинной теории заговора является то, что в ее логическую схему встроено объяснение, почему инсайдеры отказываются обнародовать информацию: либо они сами являются соучастниками заговора, либо их подкупили, либо им угрожают.

Вот почему так мало экспертов готовы принимать частые вызовы конспирологов на публичные дебаты. А те немногие, кто соглашается, обычно потом об этом жалеют. В 1990-х годах и Фил Донахью, и Монтел Уильямс приняли катастрофическое решение пригласить в свои телешоу отрицателей Холокоста. Выпуск шоу Донахью, вышедший в эфир 14 марта 1994 года, стал особенно сокрушительным провалом: ведущий беспомощно наблюдал, как растерянные выжившие узники Освенцима путались в базовых фактах о лагерях смерти (например, повторяя миф о том, что из заключенных делали мыло) на фоне отрицателей, которые выглядели более авторитетно. Казалось бы, человек, лично переживший Холокост, должен быть в состоянии переспорить конспиролога. Но это предположение ошибочно: как писали исследователи Майкл Шермер и Алекс Гробман в своей книге 2000 года «Отрицание истории»: «Кто говорит, что Холокоста не было, и почему они это говорят»: «Большинство выживших знают о Холокосте очень мало, помимо того, что произошло лично с ними полвека назад, а отрицатели мастерски подлавливают их, когда те путают даты».

Признаюсь, я чувствовал себя уязвленным из-за своей неспособности взять верх над конспирологами: какой смысл был изучать официальный отчет об 11 сентября с маркером и стикерами, не говоря уже о написании целой книги на тему движения Трусеров, если я не мог выиграть спор с обычным студентом колледжа? Но на более глубоком уровне я также испытал разочарование от того, чему этот опыт научил меня в отношении границ самого интеллектуального дискурса. Даже реальность непосредственного жизненного опыта — самый прямой путь к истине — подрывается конспирологическим мышлением, которое игнорирует показания очевидцев — о самолете, врезавшемся в Пентагон, или о небоскребах, рушащихся без малейших признаков направленного взрыва, — в пользу надуманных умозаключений на основе разрозненных малоизвестных фактов.

Конспирологи обычно выглядят уверенными в себе и даже самодовольными, когда обсуждают предмет своей одержимости. Но во многих случаях это лишь маска: поскольку вся их идентичность держится на клубке загадок, который распутается, стоит им лишь позволить себе выйти за рамки узкого конспирологического мышления, их эмоциональное состояние гораздо более хрупкое, чем они пытаются показать. Когда они собираются в группы — виртуально в Интернете или в реальном лекционном зале, — их групповая динамика из-за этого оказывается непрочной и сектантской. «Я просто задал логичные вопросы, которые противоречили некоторым заявлениям заговорщиков, и потребовал ответов на форуме фильма "Разменная монета" (Loose Change), и меня за это забанили, — сообщает один бывший квази-Трусер на дискуссионном сервере Образовательного фонда Джеймса Рэнди. — Меня это очень разозлило, я зарегистрировался снова и спросил, почему меня забанили за то, что я привел доказательства против поддельного видео с Усамой, за что меня забанили снова. В общей сложности меня банили раз сто».

В процессе написания этой книги я подружился с несколькими сторонниками теорий заговора, а с некоторыми из них даже добавился в друзья на Facebook. По наивности, с которой я изначально подходил к этому проекту, я полагал, что мы сможем оставаться в дружеских отношениях, даже понимая, что расходимся во мнениях, скажем, относительно причин событий 11 сентября или места рождения Барака Обамы. Обычно это оказывалось невозможным: любой разговор с конспирологом так или иначе сводится к предмету его главной одержимости, а мой отказ принимать их открывшиеся им «истины» неизменно до предела обострял наши отношения. (По этой же причине, как я узнал из интервью с несколькими «вдовами Трусеров», конспирология часто приводит к глубочайшему расколу в браке — если только оба супруга не разделяют одну и ту же теорию.)

Как и в любых сектах и сектоподобных движениях, конспирологи склонны зацикливаться на диссидентах, фракциях, внутренних расколах и побочных сюжетах. Многие ортодоксальные Трусеры, например, ухватились за Ноама Хомского как за своего рода фигуру Троцкого — главным образом из-за его отказа распространить свои давние обвинения в адрес внешней политики США на преступления 11 сентября. В некоторых книгах Трусеров теперь есть целые главы, посвященные «лжи» Хомского и его коллег — «левых привратников». Также появились антихомскианские сайты Трусеров и видеоролики на YouTube, утверждающие, что этот человек — не кто иной, как «глубоко законспирированный агент Нового мирового порядка, мастер черной пропаганды, чьи истинные мотивы становятся ясны при трезвом и честном рассмотрении». В частности, Трусер Кевин Барретт сделал очернение Хомского своей личной манией: он вовлек знаменитого лингвиста в переписку по электронной почте объемом в 15 000 слов, а затем выложил ее целиком в Интернет (вопреки прямо выраженному желанию Хомского), увенчав публикацию финальным залпом о том, что этот человек «сделал для поддержания кровавого навета об 11 сентября и убийства более миллиона мусульман больше, чем любой другой человек в мире».

Хотя я никогда бы не осмелился претендовать на то, что Трусеры ненавидят меня в столь эпических масштабах, мои собственные расследования дали мне слегка почувствовать подобное отношение на себе — вполне достаточных, чтобы понять их радикальное мышление по принципу «мы против них». (Погуглите «Джонатан Кей» и «11 сентября» для примера.) Этот опыт также убедил меня в том, что любые попытки вовлечь убежденных конспирологов в аргументированную дискуссию — пустая трата времени. Стоит кому-то проглотить красную таблетку, как становится уже слишком поздно. Как и в случае с любой неизлечимой болезнью, лучший метод — не лечение, а профилактика.

То же самое верно и для самих конспирологических движений — они никогда не исчезают полностью, даже если с годами их теории так и не находят подтверждения. Даже когда конспирологи переключаются на новые темы, они склонны ссылаться на истинность своих прежних утверждений как на доказательство новых. Раз уж военно-промышленный комплекс убил Кеннеди, почему бы ему не разрушить Всемирный торговый центр? Раз уж у Бильдербергеров в кармане были Билл Клинтон и Джордж Буш-младший, почему бы там же не оказаться и Бараку Обаме? Таким образом, теории заговора накапливаются подобно слоям обломков, погребая под собой то, что когда-то составляло интеллектуальный фундамент рационализма.

Унция профилактики

«Ничто из того, что вы узнаете в ходе учебы, не принесет вам ни малейшей пользы в дальнейшей жизни, за одним-единственным исключением: если вы будете учиться усердно и прилежно, вы сможете распознавать, когда человек несет чушь. И в этом, на мой взгляд, заключается главная, если не единственная цель образования».

— Гарольд Макмиллан, премьер-министр Великобритании в 1957–1963 годах, цитируя своего преподавателя классических дисциплин в Оксфорде

Конспирология — упрямая вера, потому что люди по природе своей склонны искать во всем закономерности. Покажите нам усыпанное звездами небо, и мы объединим их в фигуры животных и гигантские ковши. Покажите нам мир, полный случайных несчастий, и мы используем тот же трюк, чтобы соединить точки в тайные заговоры. У большинства из нас стремление навязать мировым событиям искусственную закономерность сдерживается рациональным мышлением, которое подсказывает нам, что жизнь часто бывает жестокой и непредсказуемой. Либо же мы находим изолированные, социально приемлемые выходы для этой нашей склонности — такие как астрология или традиционная религия. Конспирология пускает корни тогда, когда по причинам, обсуждаемым в этой книге, наша жажда поиска закономерностей преодолевает эти механизмы сдерживания.

И все же эта самая склонность искать закономерности является также и ключом к борьбе с конспирологией: научившись распознавать неизменную базовую структуру конспирологии — от ее архетипа в «Протоколах» до современной инкарнации в Движении за истину об 11 сентября, — мы сможем защитить свой мозг от теорий заговора до того, как они успеют заразить наше мышление.

Конспирология глубоко укоренилась в американском мышлении. С другой стороны, то же самое когда-то можно было сказать и о расизме. Ровно 150 лет назад Соединенные Штаты вступили в войну с самими собой из-за принципа, согласно которому человека можно заковать в цепи как животное из-за цвета его кожи. Лишь в 1954 году чернокожие и белые школьники получили конституционное право ходить в одни и те же школы. Еще в совсем недавних 1970-х годах, что вполне свежо в памяти американцев среднего возраста, идея о том, что черные и белые могут вступать в брак друг с другом или пользоваться одними и теми же бассейнами, все еще оставалась спорной. А затем, всего за несколько десятилетий, все изменилось, увенчавшись экстраординарным моментом в начале 2009 года, когда можно было сказать, что самый влиятельный политик Америки, самая любимая фигура в шоу-бизнесе и самый почитаемый спортсмен — чернокожие (Барак Обама, Опра Уинфри и Тайгер Вудс).

Женщины тем временем прошли путь от декоративных граждан второго сорта в машбюро и на кухне до полноправных партнеров в деловом мире. Но, пожалуй, самым ошеломляющим стало изменение нашего восприятия геев. В 1973 году Американская психиатрическая ассоциация все еще классифицировала гомосексуальность как психическое расстройство. Всего 25 лет спустя телеканал NBC транслировал популярный ситком с двумя геями в главных ролях в рамках своей сетки вещания «обязательно к просмотру» по четвергам. Никогда еще в истории человечества отношение общества к тем, кого мы сейчас (все более анахронично) называем «ущемленными группами», не менялось так быстро. Никогда еще человеческая нетерпимость не искоренялась и близко с такой скоростью.

Какие изменения в интеллектуальном состоянии Запада сделали возможным столь масштабный, глобальный сдвиг в мышлении? О борьбе с расизмом, сексизмом и гомофобией написаны целые библиотеки книг, и я не стану пытаться кратко излагать их здесь. Вместе этого я выделю лишь один важнейший фактор, корни которого уходят в эпоху Просвещения, но который в полной мере расцвел лишь в двадцатом веке: цивилизационное самосознание.

Под этим я подразумеваю склад ума, который позволяет нам отстраниться и объективно взглянуть на недостатки, лицемерие и двойные стандарты, укоренившиеся в нашем обществе. В современном западном мире эта способность воспринимается как нечто само собой разумеющееся, до такой степени, что мы даже не распознаем в ней особый образ мысли. Но это именно он: на протяжении всей человеческой истории и в большей части незападного мира сегодня превосходство своего племени над другими, верующих над неверными, «нас» над «ними» считалось неоспоримой истиной — все это прямые следствия рефлекторного трайбализма, который эволюция жестко запрограммировала в человеческом мозге. Даже сама идея о том, что цивилизацию необходимо «совершенствовать», может существовать только в обществе, осознающем свою связь с историей и внешним миром: она не находит отклика в кастовых общинах, где темпы технологических изменений медленны, сыновья наследуют профессии своих отцов, социальная мобильность отсутствует, а устоявшаяся иерархия — со всеми сопутствующими формами дискриминации — некритически принимается как данная Богом и вечная.

Конспирологию невозможно искоренить так же, как невозможно искоренить национализм, хандру среднего возраста, психоз или любую другую причину из тех, что перечислены в главе 5. Но среди в остальном психически здоровых и непредвзятых людей ее проявления можно свести к минимуму, если применять то же самокритичное и осознанное мышление, которое в последние десятилетия помогло стигматизировать расизм, открытый антисемитизм и сопутствующие формы нетерпимости. Как отмечалось во 2-й главе, конспирологические мифы обычно развиваются по одному и тому же предсказуемому сценарию: нет никаких причин, по которым люди не могли бы научиться его распознавать.

Это образовательный проект, который, насколько мне известно, еще никто не пытался реализовать: несмотря на весь вред, наносимый теориями заговора, их традиционно считали не более чем интеллектуальными курьезами, и потому конспирологию никогда не включали в канон токсичных измов, с которыми борются педагоги. Вместо этого подход заключался в борьбе с симптомами конспирологии — зачастую с внедрением новой разновидности теории заговора в качестве лекарства от старой. Подобно тому как борьба с расизмом породила политкорректность, борьба с коммунизмом породила маккартизм и Общество Джона Бёрча; а теперь, в нашу собственную эпоху, обратная реакция против воинствующего ислама и экологизма «Единого мира» породила Бертеров.

Молодым умам необходимы интеллектуальные инструменты, которые позволят им не только распознавать устоявшиеся конспирологические учения, но и выявлять общие черты, объединяющие все теории заговора. Идеальное время для получения этих навыков студентами — когда они уже достаточно взрослые, чтобы понимать сложные, абстрактные идеи, но еще не столкнулись с конспирологией систематически в кампусе или через интернет: первый курс колледжа. Как показывает пример Люка Рудковски, это также тот период жизни, когда многие молодые люди стремятся определить свою идентичность через своего рода радикальную, всеохватывающую светскую веру, которую дает конспирология (что является одной из причин, почему так много студентов колледжей страстно увлекаются Карлом Марксом или Айн Рэнд).

Конечно, в США уже есть множество интеллектуалов и организаций, посвятивших себя борьбе с политическим радикализмом, включая развенчание теорий заговора. Среди них — Образовательный фонд Джеймса Рэнди, атеистическая организация, специализирующаяся на опровержении заявлений о паранормальных и сверхъестественных явлениях (и недавно создавшая консультативную группу по вопросам образования); Южный центр правовой защиты бедноты, базирующийся в Монтгомери, штат Алабама, и сайт PublicEye.org из Сомервилла, штат Массачусетс, — обе эти организации ведут борьбу с правыми конспирологами в рамках своих полномочий по защите гражданских прав и борьбе с нетерпимостью; а также Общество скептиков из Алтадины, штат Калифорния, которое позиционирует себя как «научно-образовательная организация, объединяющая ученых, историков, фокусников, профессоров и преподавателей, а также всех, кто интересуется спорными идеями, экстраординарными заявлениями, революционными концепциями и популяризацией науки». (Благодаря своим популярным статьям, книгам и лекционным турне Майкл Шермер, исполнительный директор Общества скептиков и главный редактор журнала Skeptic, вероятно, считается самым эффективным в Америке разоблачителем лженауки и теорий заговора.) Также стоит упомянуть Snopes.com, любительский на вид, но удивительно авторитетный ресурс для развенчания городских легенд, и Factcheck.org, созданный Центром общественной политики Анненберга для проверки заявлений политических кандидатов.

Однако ограничение всех этих ресурсов заключается в том, что они вещают главным образом для уже убежденных — то есть для профессиональных педагогов, журналистов и активистов, которые и так относятся к конспирологическим движениям с глубоким скептицизмом. Как объяснялось в главе 7, сами сторонники теорий заговора склонны изолировать себя от любых источников информации, кроме самых радикальных, и считают даже независимые, уважаемые неправительственные организации соучастниками той же властной структуры, которая охватывает Вашингтон и Уолл-стрит. (Этот факт помогает объяснить, почему в интернете продается гораздо больше конспирологических книг, чем разоблачительных. «Книги-опровержения не продаются, — предупредил меня один нью-йоркский редактор, когда я сказал ему, что в моем первоначальном черновике «Среди трусеров» было несколько длинных глав, объясняющих логические ошибки в теориях заговора 11 сентября. — Сторонники теорий заговора вам не поверят. А нормальным людям и так не нужно объяснять то, о чем вы пишете. Так что у вас просто нет аудитории».)

Более того, учитывая низкий уровень доверия американцев к своим политическим лидерам, не может быть и речи о том, чтобы Вашингтон или даже правительства штатов принимали непосредственное участие в подобном образовательном проекте. Вспомните, как в сентябре 2009 года, когда Барак Обама выступил с ничем не примечательной речью перед школьниками страны, призывая их усердно учиться, многие консервативные американцы восприняли этот безобидный жест как разновидность государственной пропаганды, а некоторые даже оставили детей дома. Можно только представить реакцию, если бы государственные чиновники начали поучать американцев, в какие политические идеи им следует верить, а в какие нет.

Как бы выглядела антиконспирологическая учебная программа? Хочется верить, что подход, который я применил в этой книге, помогает ответить на этот вопрос.

Одна из причин, по которой во второй главе я решил сосредоточиться на «Протоколах сионских мудрецов», заключается в том, что в западных обществах их статус фальшивки сегодня ни у кого из образованных людей не вызывает сомнений. И хотя в североамериканских университетах есть штатные профессора, разделяющие теории заговора об 11 сентября — некоторых из них я описал в этой книге, — ни в одном первоклассном вузе не найдется преподавателя, чья карьера уцелела бы, заяви он, что считает «Протоколы» подлинным историческим документом, описывающим реальный заговор евреев с целью порабощения человеческой цивилизации. То же самое в целом относится и к любому преподавателю, отрицающему Холокост (хотя мне известен как минимум один штатный профессор университета, открыто отрицающий Холокост, — Каукаб Сиддик из Университета Линкольна, родившийся в Пакистане профессор английского языка и массовых коммуникаций, который к тому же верит, что американские евреи контролируют «всю экономику», и открыто призывает к уничтожению Израиля).

Таким образом, «Протоколы» и отрицание Холокоста могли бы послужить вполне бесспорными объектами изучения в университетском курсе, обучающем студентов распознавать паттерны конспирологического мышления. Говоря конкретнее, это дало бы возможность ознакомить студентов с базовыми темами, присутствующими практически во всех системных теориях заговора: сингулярностью, абсолютным злом, нахождением у власти, алчностью и сверхкомпетентностью. Их можно было бы представить в качестве тревожных сигналов, указывающих на радикальные доктрины, с которыми студенты неизбежно столкнутся в будущем.

Рассказывать о Трусерах, Бертерах, противниках Бильдербергского клуба, сторонниках теории Нового мирового порядка и всех прочих тоже было бы полезно. Но это перевело бы описываемую мной программу в плоскость текущих политических событий — и, следовательно, сделало бы ее уязвимой для обвинений во внушении идей или пропаганде. А это, в свою очередь, вызвало бы трения между родителями и членами школьных советов или администрацией университетов, не говоря уже о том, что подкинуло бы отличный корм для конспирологической блогосферы. Гораздо лучше предоставить следующему поколению студентов возможность самим связать пять конспирологических кирпичиков из «Протоколов» с более современными теориями заговора.

Еще одно преимущество учебной программы, сосредоточенной вокруг «Протоколов», заключается в том, что она подкрепила бы традиционные школьные призывы к толерантности, особенно если бы в нее вошли модули о Ку-клукс-клане, антимасонской агитации, нацистской пропаганде, антикатолической ненависти и других исторических примерах, демонстрирующих связь между нетерпимостью и конспирологией. Это помогло бы привлечь к проекту существующую сеть НПО, образовательных аналитических центров и активистов, посвятивших себя борьбе с дискриминацией. Но в то же время этот проект отличался бы от уже существующих кампаний: борьба с расизмом и ему подобными явлениями обычно преподносится как битва за искоренение ненависти из человеческих сердец, в то время как борьба с конспирологией, как я уже описывал, — это интеллектуальный проект, основанный на распознавании паттернов.

Наконец, антиконспирологическая учебная программа преследовала бы цель дать студентам основы интернет-грамотности. Их учили бы отличать новости от личного мнения, а также сайты, которые ведут профессиональные журналисты, от всех прочих. Им бы объясняли ограничения, связанные с поиском информации через Google и другие поисковые системы. И их обучали бы тому, как мультимедийные эффекты могут использоваться для распространения дезинформации.

Изучение конспирологии способно принести пользу, которая выходит далеко за рамки простой прививки молодого ума против теорий заговора. В этом отношении я могу привести в пример самого себя: опыт написания этой книги в корне изменил мои взгляды на политику, веру и способность человека к рациональному мышлению.

Я совсем не ожидал этого, когда только начинал работу в начале 2008 года. Тогда я относился к сторонникам теорий заговора как к лабораторным экспонатам, которых нужно тыкать и разглядывать, находясь по другую сторону диктофона. На диаграммах Венна, описывающих человеческую социологию, «сторонник теории заговора» представлялся мне четко определенным и легко узнаваемым классом патологических мыслителей — отдельной породой людей, обособленной от «нормального» большинства, которую можно было бы обвести черными чернилами.

Три года спустя мои взгляды изменились: склонность воображать, будто мировые события тайно контролируются некой злонамеренной силой, стремящейся исказить «истинный» ход человеческой истории, проявляется у самых разных типов личности. Теперь, когда я вернулся из творческого отпуска и возобновил свою обычную работу редактора раздела мнений в ежедневной газете, я то и дело замечаю этот мотив в присылаемых текстах — от воинствующих антисионистов, винящих Израиль в любых геополитических потрясениях, до скептиков глобального потепления, уверенных, что Гринпис и Барак Обама сговорились ради создания единого мирового правительства.

Это осознание научило меня быть осторожным и в отношении собственных идеологических пристрастий: порой я ловлю себя на использовании логических приемов или оборотов речи, созвучных мыслям тех сторонников теорий заговора, у которых я брал интервью. По этой причине работа над книгой постепенно смягчила мои взгляды на политику и мои суждения о других. Она научила меня лучше замечать, когда я сам нарушаю правила логики в угоду идеологии или партийным пристрастиям.

Работа над этой книгой также заставила меня осознать некоторые из предвзятых установок, присущих моей профессии. Как я уже неоднократно отмечал, одним из факторов, способствовавших росту конспирологии в последние десятилетия, стала постепенная эрозия общественного доверия к СМИ. В определенной степени эта тенденция неизбежна в мире с пятью сотнями каналов: чем сильнее медиапространство дробится на разрозненные ниши, тем меньше престижа и влияния остается у универсальных новостных изданий. Однако журналисты ведущих СМИ зачастую сами поощряют это явление, искажая истину или продвигая определенную идеологическую повестку. Многие левые — если приводить лишь один пример из многих — разочаровались в своей любимой «Нью-Йорк таймс», когда узнали, что доводы в пользу войны в Ираке подкреплялись материалами репортера Джудит Миллер, чьи статьи об иракском оружии массового уничтожения основывались на сведениях разведки, которые, как мы теперь знаем, были сильно преувеличены. Многие консерваторы тем временем почувствовали отвращение к ведущим СМИ во время предвыборной кампании 2008 года, когда подобострастное освещение Барака Обамы транслировалось и печаталось бок о бок с насмешками над Сарой Пэйлин и снисходительным отношением к ее сторонникам. Если десятки миллионов американцев из среднего класса находят Гленна Бека и Майкла Мура более заслуживающими доверия, чем якобы объективный анализ от CBS, CNN и NPR, журналистам стоит спросить себя: «А нет ли в этом и нашей вины?»

Я ни в коем случае не считаю, что ведущие СМИ должны предоставлять эфирное время для продвижения полноценных теорий заговора вроде тех, что я описал в этой книге. Но мы также не должны затыкать рот или чернить тех, чьи мнения лишь вызывают тревогу. Например, когда либеральные журналисты клеймят сторонников «Движения чаепития» как расистов лишь за то, что те спрашивают, почему Барак Обама оставался прихожанином Джеремии Райта, это только укрепляет подозрения, что СМИ помогают президенту что-то скрыть. Отрицая рациональное зерно, которое есть во многих теориях заговора, пресса выдает собственную институциональную предвзятость и растрачивает доверие, необходимое ей для вынесения редакционных суждений в отношении по-настоящему гнусного вранья, подлинной нетерпимости и откровенных конспирологических теорий.

Мы говорим о Просвещении в единственном числе. Но, как подчеркивает историк Филипп Блом в своей недавней книге «Опасная компания», на самом деле просвещений было несколько; во главе каждого из них стоял выдающийся мыслитель, стремившийся наложить свой неповторимый отпечаток на сложное философское бурление XVII и XVIII веков. И все же все они были неразрывно связаны тем, что мы сегодня называем скептицизмом. С самого начала научной революции врачи, астрономы и математики бросали вызов древним догмам, опираясь на разум и наблюдения (случай Галилея — лишь самый известный пример). Начиная с Декарта, этот строгий подход стал проникать в философию и даже, как в случае язвительной реакции Вольтера на Великое лиссабонское землетрясение, в теодицею.

В нашу эпоху воинствующий скептицизм возведен в ранг вернейшего признака выдающегося ума. Практически каждый сторонник теорий заговора, у которого я брал интервью, с огромной гордостью заявлял, что не верит ни единому слову — и подвергает любое утверждение самой строгой проверке. Звучит это интеллектуально благородно, но на практике ведет к своего рода нигилизму, поскольку нет такого факта, исторического события или научного явления, истинность которого изобретательный ум, ищущий мелкие «аномалии», не мог бы так или иначе поставить под сомнение. В умеренных дозах скептицизм служит щитом от суеверий и ложных догм. Но когда скептицизм возводится в ранг самостоятельной веры, скептики зачастую порождают фантазии куда более нелепые, чем те, что они развенчивают.

«Церковь скептицизма» соблазнила многих популярнейших публицистов нашей эпохи. Кристофер Хитченс, Ричард Докинз и Сэм Харрис стали авторами бестселлеров, выступив с едкими манифестами против организованной религии, которую они представляют как своего рода коллективное психическое расстройство. Хитченс, самый влиятельный из этой троицы, говорит, что «ценит Просвещение выше любого священства или любого священного предмета-фетиша». Однако важно помнить, что Просвещение не означало конец серьезной христианской теологии, и большинство его титанов, вероятно, пришли бы в ужас от того, что их наследие используется для пропаганды безбожного общества.

Декарт, к примеру, предусмотрительно разделил мир на духовную и материальную сферы, сделав Бога властелином первой, а науку — госпожой второй. Что же касается Вольтера, чья «умеренная и деистическая форма мысли Просвещения» (по выражению Блома) со временем станет синонимом самого Просвещения, то он верил, что существование «вечного, верховного и разумного существа» может быть доказано с помощью чистого разума, и описывал религиозную веру как необходимый элемент здорового общества:

Атеист, будучи уверен в безнаказанности со стороны людей, рассуждает и действует последовательно, оставаясь бесчестным, неблагодарным, клеветником, разбойником и убийцей. Ибо если Бога нет, это чудовище само себе бог; оно приносит себе в жертву всё, чего желает и всё, что стоит на его пути. Самые трогательные мольбы, самые сильные доводы действуют на него не более, чем на волка, жаждущего крови.

Философ был предельно искренен, когда сказал: «Si Dieu n’existait pas, il faudrait l’inventer» — если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать.

В отличие от Хитченса, Докинза, Харриса и их последователей, Вольтер понимал, что человек не может выжить одним лишь скептицизмом — что обществу нужно некое кредо или всеобъемлющий национальный проект, выходящий за рамки чистого разума. Когда притягательность традиционной религии ослабевает, заявляют о себе более мрачные верования, среди которых не только коммунизм, фашизм, трайбализм и яростный национализм, но и более модные интеллектуальные патологии — такие как радикальная политика идентичности, антиамериканизм и навязчивый антисионизм. Как я уже утверждал, все они создают благодатную почву для семян конспирологии. Как сейчас убеждается Европа, очень трудно удерживать секулярные общества в безбожном лимбе, подпитывая их лишь материалистическим бальзамом богатства и государства всеобщего благосостояния, и при этом не взрастить упадничество и идеологическую нестабильность. Как показывают нам Трусеры, лишенные корней мыслители в конце концов обязательно найдут себе дьявола, которого стоит бояться.

Здоровое общество — это общество, в котором вера и скептицизм (в самом широком смысле этих понятий) находятся в равновесии; где граждане чувствуют доверие к своему социуму и сопричастность ему и его ведущим институтам, но в то же время считают себя вправе оспаривать господствующие предубеждения, суеверия и структуры власти. Хорошо знакомый исторический феномен, когда вера берет верх над скептицизмом, — это проблема обществ допросвещенческой эпохи. Но со времен убийства Кеннеди Америка сталкивается с противоположной, постпросвещенческой проблемой: скептицизм оставляет веру далеко позади. Как и все великие потрясения, которые Америка пережила за последние полвека, трагедия 11 сентября лишь еще сильнее расширила эту зияющую пропасть.

Диагностика конспирологии и борьба с ней — важная задача, и именно поэтому я написал эту книгу. Но в конечном счете конспирология — лишь одна из граней более масштабного кризиса американской политической культуры, разрешить который можно только через оздоровление общественных институтов страны. Это колоссальная и трудная задача, но при этом неотложная. 11 сентября террористы убили почти три тысячи ни в чем не повинных людей и разрушили Всемирный торговый центр. Американцы не должны допустить, чтобы их коллективное чувство истины пополнило этот список жертв.