Ида зашла в здание рынка Порта Палаццо, прикрываясь от пронизывающего холода полями глубокой шляпы. Стоял хмурый серый день, предвещающий дождливую погоду.

Именно это время дня нравилось Иде больше всего: раннее утро, когда на тротуарах еще виднелась ночная изморозь. В воздухе стоял запах специй, и Ида спокойно разглядывала пестреющие разными цветами столы фруктовых и овощных лавок.

Она не спеша пошла вдоль прилавков, рассматривая их один за другим. Теперь времени у нее было предостаточно. Совсем недавно она оставила место библиотекаря в публичной библиотеке Турина. Она попыталась, но ей там быстро наскучило. За каждой полкой, за каждой книгой она невольно хотела увидеть дружеское лицо, благодаря которому могла бы почувствовать себя частью команды, мечты, истории. Но там вечно стояла тишина, лишь изредка кто-нибудь из посетителей нехотя делился с ней своими размышлениями. Для южанки жизнь на севере означала и это тоже. Изгнание. Или, по крайней мере, так чувствовала себя она. В Институте физики никто никогда не давал ей понять, что она чужая.

У здания Теттойя-дель-Оролоджо юноша с утренними газетами выкрикивал последние новости. Услышав их, прохожие как-то странно заторопились. То, что Муссолини все больше сближался с Гитлером, было давно известно, но с недавнего времени ходили слухи, что после того, как Франция и Англия заключили военный союз и стали сближаться с Соединенными Штатами, дуче решил подписать подобное соглашение с Германией. И гонка вооружений лишь усиливала страхи простых людей.

Неужто война и правда так близко?

В душе Иды всколыхнулся страх. Она уже несколько месяцев жила в надежде, что ничего не случится, но каждый день происходило что-то вдребезги разбивавшее ее иллюзии. Меж тем она остановилась перед прилавком с тыквами, выбрала одну небольшую, темно-зеленую, с грубой шкуркой, расплатилась и положила ее в хозяйственную сумку.

В эту минуту она подумала о Раффаэле. К тому времени он уже стал уважаемым и известным хирургом. Его можно было назвать весьма заботливым мужем, и она позволила, чтобы время залечило ее раны. Она оставила в прошлом любовь к Альберто и воспоминания о нем, и теперь, когда былая боль притупилась, осталось лишь осознание, что у нее все же была настоящая любовь. Любовь, от которой перехватывает дыхание, которая не позволяет думать ни о чем другом и занимает всю твою жизнь, даря невероятную радость и веру в то, что для тебя нет невозможного. Она осмотрелась по сторонам. Наверное, такое довелось пережить далеко не каждому, и потому она должна считать себя счастливой. Многие, слишком многие женщины, которых родные принуждали к браку, довольствовались тем, что пытались обрести внутренний покой и путали его с любовью. О другой, куда более страшной боли – потере ребенка – она предпочитала не думать. Иногда попытаться забыть – единственный способ выжить и смириться с произошедшим.

С тех пор как они поселились в Турине, Ида пыталась сблизиться с Раффаэле, найти что-то хорошее, что еще может предложить ей жизнь. Но когда почувствовала, что готова сделать этот шаг, то, к своему удивлению, обнаружила, что он уже не мог быть с ней искренним. Он приходил к ней ночью, но потом быстро отстранялся, словно ее присутствие было ему неприятно. Они не обнимались, не целовались украдкой в гостиной, не обменивались понимающими взглядами.

Частично Ида списывала такое поведение на характер мужа: Раффаэле был человеком, который шел от цели к цели, уверенно и обдуманно шагал по жизни и будто бы никогда не поддавался эмоциям. Он всегда владел собой и стремился держать под контролем все вокруг. Быть может, то была особенность его характера, или, возможно, повлияла врачебная выучка. Но Ида заметила, что в том, что касалось их отношений, было еще и другое.

С тех пор как муж понял, как она потеряла ребенка и что ему теперь не быть отцом, он стал вести себя словно животное, наступившее в капкан. Затем с присущей ему вежливостью сообщил ей, что предпочитает спать один. Не потому, что между ними что-то не так, просто это будет удобнее, чтобы не тревожить ее, ведь он может прийти с работы в поздний час. И не хотел бы будить ее, если ему придется подниматься с утра пораньше. Ида все поняла. И это ей не понравилось. Ей бы хотелось, чтобы муж крепко обнимал ее всю ночь, гладил ее волосы, целовался с ней на улице, а не только в самые интимные моменты. Но она не знала, как сказать об этом. А может, понимала, что он не изменится. Всякий раз, когда она старалась показать ему, что он ей дорог, сделать какой-нибудь теплый жест, Раффаэле словно бы даже смущался. С недавнего времени он стал другим, неразговорчивым, невнимательным и всегда задерживался.

Мысли Иды вновь обратились к Альберто. Их отношения были совершенно другими. Он одним взглядом мог успокоить ее, уверить в понимании и любви.

Закончив с покупками, Ида с полными пакетами вернулась домой, в роскошную квартиру на виа Гарибальди. Ей нравилось гулять по Турину, она находила его самым великолепным городом из всех, что ей довелось видеть. Широкие улицы, шикарные дома, светлые портики – все это превращало его в изящный салон культуры и красоты.

– Синьора, позвольте вам помочь, – кинулась к ней служанка, как только Ида вошла в дверь.

– Спасибо. Эти пакеты ужасно тяжелые.

– Мне нужно было пойти с вами.

– Не стоило, – отмахнулась Ида, снимая шляпку, пальто и перчатки. – Вы уже накрыли к обеду?

– Разумеется. Постелила льняную скатерть и поставила хрустальные бокалы, как вы просили.

И женщина принялась разбирать сумки.

– Пойду переоденусь, а затем вернусь и помогу вам.

Направляясь в комнату, она остановилась и посмотрела в зеркало: ее пышные черные волосы стали длиннее, и она была уже совсем не похожа на девушку, работавшую когда-то в библиотеке Института физики. В одном отец был прав: жизнь с Раффаэле Браски подарила ей роскошь, дорогие магазины и важные знакомства.

И она уже перестала спрашивать себя, чего хочет от жизни. К чему было задавать себе неуместные и бессмысленные вопросы? Случившегося уже не изменить. Как писала Джейн Остин в «Гордости и предубеждении», из прошлого стоит брать лишь то, что подарило нам радость. Так что Иде оставалось лишь смотреть вперед, чтобы хоть как-то принимать свое будущее.

Оказавшись в своей комнате, она включила радио.

К ее удивлению, там говорили о Нобелевской премии, присужденной месяц назад Энрико Ферми за открытие новых радиоактивных элементов, полученных при облучении нейтронами, и связанное с этим открытие ядерных реакций под действием медленных нейтронов.

В декабре Иду сильно удивило, что в печати не придали должного значения этому событию и говорили о нем лишь для того, чтобы подчеркнуть, что Ферми был итальянцем, и в очередной раз воспеть режим. Ида отметила, что в новостях нередко, пусть мельком, упоминали, что семья ученого вызывает сомнения, поскольку его жена не отличается чистотой расы. Постоянные намеки на расу очень взволновали Иду. Как могли в Италии подхватить нацистскую идеологию и ее заблуждения? Поэтому, когда Ида узнала, что семья Ферми, вместо того чтобы вернуться в Италию, отбыла из Стокгольма за океан, она очень обрадовалась. Искренне обрадовалась.

Знать, что близкие ученого в безопасности, было важно для нее. Она долго примеряла на себя трагедию семьи, вынужденной оборвать все связи с родной страной и оставить за плечами то, что было построено за долгие годы. Впрочем, многие члены группы оказались в подобной ситуации.

Ида покрутила ручку и сделала громче. И поморщилась. На этот раз речь шла не о побеге ради спасения, но кое о чем другом. Ида Ноддак была права. Группа с виа Панисперна в тридцать четвертом году не открыла новые элементы, а расщепила урановое ядро.

Ида села еще ближе к радио. Ей было невероятно интересно. Возможно ли, что четыре года подряд весь мир допускал существование гесперия и аузония, потому что не хотел верить женщине?

Диктор принялся восхвалять ученых Германии. Это совсем не удивило Иду: Муссолини и Гитлер были теперь близки как никогда. Но, услышав следующую фразу, Ида широко распахнула глаза. «Новые результаты исследований Фрица Штрассмана и Отто Хана, интерпретированные Лизой Мейтнер и Отто Фришем, подтвердили открытие расщепления атомного ядра».

Ида рассмеялась. Быть не может! Она представила себе лицо профессора, недавно прибывшего в США, когда он услышит эту новость. Но тут ее охватили сомнения. Знает ли диктор, что Лиза Мейтнер еврейка и именно поэтому уехала из Германии в Швецию?

Вряд ли.

Когда кто-нибудь сообщит ему об этом, он сразу же перестанет упоминать ее имя в новостях.