Ида медленно шла вслед за матерью, глядя вниз из-под темных очков, на шее был повязан черный платочек, подчеркивавший бледность лица, равно как и черный костюм с золотыми пуговицами. Раффаэле держал ее за руку. Муж, как всегда спокойный и аккуратный, шел рядом с ней уверенным шагом человека, у которого все под контролем. Он посчитал своим долгом сопровождать ее. Пока они добирались до Катании, он ни разу не спросил, как она себя чувствует, и ни капли не удивился, что она ни разу не упомянула отца и не проронила ни слезинки. Но Иду это не смущало. Она прекрасно знала, как Раффаэле относится к смерти. Если обычные люди боялись ее и бежали самой мысли о ней, то для ее мужа это было естественным ходом вещей, с которым рано или поздно придется столкнуться каждому. Ни больше ни меньше. Вот почему Раффаэле мог в нужный момент отстраниться от эмоций и смотреть на ситуацию с холодным сердцем.

Но для Иды все было иначе. Получив новость накануне вечером, она оказалась к ней не готова. Абсцесс зуба и последующее заражение крови оказались фатальными для Клементи-старшего. Даже теперь, перед длинным гробом из темного дерева, в присутствии родных и друзей, собравшихся в церкви Сан Франческо Борджа на виа Крочифери – по иронии судьбы, той самой, где проходило ее венчание, – Ида не могла поверить, что все это происходит в действительности и очень скоро она увидит отца в последний раз. Отца, которого она так любила в детстве, с которым обсуждала свои любимые книги и который так сильно разочаровал ее в юности, что вызвал в ней лютую ненависть, перечеркнувшую все хорошее, что связывало их прежде. Что больше всего огорчало Иду, когда она входила в церковь, так это то, что у нее не было времени простить отца. Она боялась, что это ощущение останется с ней навсегда, потому что у нее больше не было шанса что-то изменить, а смерти оказалось недостаточно, чтобы все забыть. Не то чтобы она сознательно растила в себе эту неприязнь, просто ее сердце, ожесточенное от пережитого, не могло простить. Долгие годы отец был для нее просто «адвокатом Клементи». И единственное, что ее утешало, – надежда на то, что со временем что-то изменится.

Мать шла впереди, облокотившись на руку Фабрицио. Рядом с ними шла Флора, несущая впереди себя огромный живот. Глаза ее опухли от слез. Прежде чем войти в храм, Мара всхлипнула и обернулась в поисках дочери. Когда она убедилась, что та в двух шагах от нее, она дернула Иду за юбку и пробормотала ей на ухо: «Ида, ради Бога, поплачь хоть для виду, люди смотрят!» Затем поднесла носовой платок к глазам и потерла, пока те не покраснели.

Лишь когда служба подошла к концу, Ида почувствовала, как к глазам подступили слезы. Но не потому, что она потеряла отца, а от горького чувства, охватившего ее при мысли о том, что всему на свете приходит конец и рано или поздно ее саму, мать, брата и мужа постигнет та же участь и никогда не знаешь, когда это произойдет. Осознание скоротечности жизни и хрупкости всего сущего и неизбежности конца усиливало эту грусть.

До сих пор она плакала на похоронах лишь однажды, когда за год до этого провожала в последний путь Орсо Марио Корбино. Он тоже умер внезапно, от воспаления легких. И теперь, думала Ида, старые друзья, как во времена детства, снова вместе. То была единственная добрая мысль, которую она адресовала отцу.

После заупокойной молитвы люди выстроились друг за другом, чтобы выразить соболезнования семье. Во главе процессии стояли баронесса Мазини и ее дочери.

Когда все было кончено, Ида, изнемогая от запаха ладана и цветов, почувствовала, что ей нужно глотнуть свежего воздуха, и, оставив остальных членов семьи позади, быстро прошла по центральному проходу к выходу. Остановившись на вершине крутой лестницы, Ида посмотрела на небо, которое в тот день было ярко-бирюзового цвета. Она окинула взглядом крыши и купола, затем посмотрела на виа Крочери, где красивые, но потрепанные фасады домов сменялись барочными церквями, где округлые формы колонн чередовались с углублениями резьбы, создавая причудливую игру света. И лишь тогда с удивлением заметила на лестнице Дору, чьи непослушные медные волосы были собраны под черной шляпкой; Дора была в длинном приталенном пальто.

– Что ты здесь делаешь?

– Мой отец решил пойти на похороны, и я уговорила его взять и меня, – тихо сказала Дора, косясь в сторону высокого и худого господина в черном, который напомнил Иде гробовщика.

– Мы прибыли сегодня утром на поезде. Мне хотелось подойти к тебе поближе, но было слишком много людей. Я не смогла протиснуться.

Ида улыбнулась. Иногда все же жизнь преподносит приятные сюрпризы. Она обняла подругу, понятия не имея, что они видятся в последний раз и что очень скоро Европа будет подхвачена ветром большой истории, которая перевернет их маленькие жизни.

Ида вошла в институт в последний раз. Она не могла носить траур, как того требовала от нее мать, но некоторое время надевала темно-синие платья. Ей казалось, что этого достаточно. К счастью, Раффаэле не видел в этом ничего дурного.

В руке у нее была большая пустая коробка, в которую она собиралась сложить свои вещи. Ей предстояло поехать в Турин вслед за мужем. Никто не поинтересовался, хочет ли она уезжать, ведь никому не приходило в голову, что жена может не последовать за мужем. Она обязана – и точка.

В библиотеке было тихо. На столе лежало письмо из Франции от Джулии Берни, адресованное профессору Ферми. Ида повертела конверт в руке, борясь с желанием выбросить его в корзину. Но из уважения к ученому и из чувства долга удержалась.

Ей показалось, что за ней кто-то наблюдает, и она обернулась.

Позади стоял Альберто в бежевом свитере, черная прядь спадала ему на лоб, он улыбался. Сердце Иды бешено забилось, и она опустила глаза. Прошло уже пять лет, пять долгих лет, и все же это чувство, точно ее притягивает к нему магнитом, никуда не делось.

– Я приехал из Витербо, чтобы выразить тебе соболезнования. Я узнал, что твой отец скончался. Мне очень жаль. Ужасно потерять близкого человека, – мягко сказал он.

Ида нервно заламывала пальцы, робко улыбаясь ему в ответ. Ее терзали противоречивые и сложные чувства: радость встречи, чувство вины по отношению к мужу и дикая, безумная ревность к Джулии. Ей так хотелось все ему высказать. Они до сих пор не говорили об этом. В те несколько раз, когда им случилось встретиться, гордость не позволяла Иде сказать то, что так хотелось.

Она воздвигала стену между ними. Вот и теперь промолчала. Так лучше, ведь она уже госпожа Браски, и этого не изменить. Лишние слова лишь растревожат старые раны.

– Будешь кофе? – спросила она, чтобы сгладить неловкость, и указала на машинку, которая стояла на столешнице на походной плитке.

– С удовольствием.

Ида зажгла газ. Когда неповторимый запах вареного кофе заполнил комнату, она спросила:

– Ты ведь пьешь без сахара?

– Все верно, ты не забыла.

Она протянула ему чашку. Их руки соприкоснулись, и они посмотрели друг другу в глаза, как много лет назад, а между ними повисла тишина невысказанных слов и несбывшихся надежд.

Ида не могла не смотреть на его длинные тонкие пальцы, которые когда-то ласкали ее тело, когда они тихонько обнимались за деревом или у входа в подъезд. Она никогда не испытывала ничего подобного с мужем.

Ей казалось, что она теряет разум, точно она залпом глотнула обжигающего кофе.

Альберто улыбнулся, и при виде ямочек на его щеках она почувствовала, что ей всадили нож в спину. Она схватила лист бумаги, лежавший на столе, и принялась обмахиваться им.

– Тебе жарко? – удивился он.

– Нет, – резко ответила она и, положив листок, выпалила: – Скоро я уеду из Рима.

– Почему? – спросил он с потерянным видом.

– Раффаэле… получил место в больнице Турина.

Услышав это имя, Альберто отстранился и собрался уходить, но Ида удержала его. Ее рука сама потянулась к нему. Она прикрыла глаза и вдохнула аромат сандала.

Он также невольно погладил ее по щеке.

Ида продолжала тонуть в его темно-зеленых глазах. Ее притягивало к нему, точно пчелу притягивает цветок. Пусть на секунду, но вновь почувствовать былую близость было прекрасно. Губы коснулись губ. Но оба отпрянули, зная, что это положит конец всему. Их репутация как уважаемых людей будет непоправимо испорчена.

Альберто опомнился первым, он открыл темный кожаный кошелек и достал фотографию.

– Пусть она будет у тебя.

Ида посмотрела на картинку в овальной рамке.

– Это снимок был сделан на защите Этторе; если присмотреться, то можно разглядеть и тебя. Такая маленькая точка. Ты как раз забирала диплом со стола комиссии.

– Я не знала, что у тебя есть такая фотография.

– Я нашел ее у Этторе. Это наша единственная совместная фотография.

– У меня нет фотографии для тебя, – пробормотала она.

Мысль о том, что они больше не увидятся, причиняла ей сильную боль, но Ида надеялась, что расстояние залечит раны.

– Подаришь мне, когда будет возможность. А если не будет – ничего. Ты всегда здесь. – Он приложил руку к сердцу.

Они молча смотрели друг на друга.

Время точно остановилось, а минуты растянулись в часы. Наконец Альберто обнял ее за талию, и в этом объятии была заключена вся жизнь, которую им не суждено было прожить вместе.

– Ида, зачем ты вышла за Браски? – прошептал он.

Ида отстранилась, точно ее ужалила оса, не веря, что он может задавать ей подобные вопросы. Волшебство рассеялось, уступив место горечи и осознанию того, что ждет впереди. Теперь она замужняя женщина, и Раффаэле не заслужил такого отношения.

– И ты спрашиваешь об этом только теперь? Теперь, когда ничего не изменить и не вернуть? Почему ты исчез из моей жизни? Почему ты сразу променял меня на Джулию?

Услышав эти слова, Альберто с удивлением посмотрел на нее, словно подбирая слова, но она подхватила сумочку и выбежала из библиотеки. По ее лицу катились слезы. Слезы разочарования.