Ида закрыла дверь и долго сидела в тишине. Мать и Флора кинулись к ней, чтобы узнать подробности разговора. Но ей не хотелось ни о чем рассказывать. Да и что она могла рассказать? Приезд Раффаэле растревожил самые потаенные уголки ее души. Измученная, она укрылась в своей комнате и провела всю ночь, не смыкая глаз и глядя в полоток.

Когда же рассвело, она почувствовала, что ей нужно как-то упорядочить те противоречивые чувства, что роились в ее душе.

Она встала и вышла из дома. Долго вела машину, пока не оказалась у моря.

Ида припарковалась под соснами и босыми ногами шагнула на нетронутый и белый, все еще влажный песок. Перед ней расстилалось изумрудное море, вдали виднелся внушительный силуэт Этны, четко вырисовывающийся на фоне розового неба. Ида подняла лежащую на берегу ветку и пошла вперед. Шаг за шагом, без всякой цели.

В глубине души я и так это знала.

Кончиком палки она нарисовала на песке букву «Р».

Раффаэле.

То, что он сказал накануне, полоснуло больно, точно лезвие скальпеля. А ведь за долгие годы жизни с хирургом она уже поняла: чтобы излечиться, нужно сначала претерпеть страдания.

Правда бывает горькой. И правда в том, что она не любит Раффаэле так, как стоило бы. Хуже того. Она никогда его не любила. Для нее он был лишь маяком, на который она смотрела, когда чувствовала себя потерянной в бушующем море. Он был ее убежищем, ее надежным пристанищем. С тех пор как они с Альберто расстались, она уцепилась за него и перестала бороться. Это уже было немало и все же оказалось недостаточно.

Но было и еще кое-что похуже.

В их отношениях было много недоговоренностей. Не считая вчерашнего разговора, они никогда не были честны друг с другом.

Однако вчера он освободил ее. Она смогла посмотреть вдаль, туда, куда не осмеливалась заглянуть, потому что ей мешала злость, она не понимала, что их брак – точно замок из песка. Крошечных песчинок, вроде тех, по которым она ступает сейчас. Так что совсем не удивительно, что, подбитый волнами, замок все-таки рухнул.

Пожалуй, мне нужно признать, что теперь все кончено.

Потому что, хоть она бы и не осмелилась выбрать развод, она все же вышла из отношений, которые строились на притворстве. А Ида никогда не хотела притворяться.

Она нагнулась, подбирая маленькие коричнево-белые полосатые ракушки, и подставила лицо теплым солнечным лучам. Прежде чем идти вперед, она вновь нарисовала на песке букву.

«А».

Альберто.

Вот где она потеряла себя. В этой юношеской любви, в которую поверила всем сердцем и душой и которая разбила ее сердце вдребезги.

И Ида почувствовала, как в ней растет невероятное желание воспрянуть. Обрести себя.

Но она не знала, как это сделать.

И снова принялась рисовать. «И».

Ида.

Она почувствовала, что для того чтобы вновь обрести себя и чувство собственного достоинства, ей нужно вернуться в прошлое. К той самой Иде, которую полюбил сначала Альберто, а затем и Раффаэле. К той, какой она была, когда работала на виа Панисперна. Вернуться к тому, чему ее научили коллеги, день за днем в тишине погруженные в свои исследования, преодолевающие невидимое глазу: они были последовательны в том, во что верили, уважали свое дело и самих себя.

Оцепенелость, охватившая Иду в последнее время, медленно отступала, словно тая под лучами солнца.

Ида вспомнила слова Джулии и воодушевление Флоры и написала на песке еще одну букву.

«Э».

Этторе.

При чем здесь Этторе?

Может быть, именно он и есть то зеркало, в котором она смогла бы разглядеть себя. Так или иначе, именно он пример человека, который вырвался из своей клетки. Что было тому причиной – его гениальность или безумие, – было не так важно. Ведь и сама Ида с двадцати лет оказалась заперта в клетке и с тех самых пор даже ни разу не пыталась найти щелочку, которая помогла бы ей обрести свободу и улететь.