Ида проснулась под пение птиц. Она спала глубоким сном, и ей снилось, что они с Альберто гуляют по берегу моря на пляже Плайя, а ноги их утопают в белоснежном песке. Справа виднелся маяк Бискари, а вдали вырисовывался грозный профиль Этны, укутанный голубоватой дымкой. Затем какой-то шум прервал их разговор. В воздухе показался самолет, и в изумрудное море полетели бомбы, подняв огромную волну, которая закрутила их, и они потеряли друг друга из виду.

Ида металась под покрывалом. Ее саму удивляло, что после стольких лет она все еще думает о нем. Ей показалось, что поведение Раффаэле растревожило ее старую рану, которая, похоже, так и не затянулась. Лишь теперь Ида почувствовала, что имеет полное право окунуться в глубины памяти и вернуться к самым лучшим и счастливым дням своей жизни.

День за днем Ида изводила себя, вспоминая свои решения и выискивая в них ошибки, словно одного понимания того, что она поступила неправильно, было мало, к тому же ее вывели из равновесия слова брата, которые до сих пор стучали у нее в голове. Она понимала, как обстоят дела, но предупреждения Фабрицио лишь усилили ее страхи. Если Раффаэле пожелает и официально потребует, чтобы она вернулась в Турин, ее заставят и вернуться, и дальше молча терпеть его измены, таков закон. Ида понимала, что Фабрицио беспокоило не только это. Раффаэле знал тайну семьи Клементи. Тайну, которая могла бы поставить крест не только на репутации самой Иды, но и на добром имени ее брата и его семьи. И тогда все, что он создал, рухнуло бы, словно песочный замок, смытый волнами.

Ида вздохнула, поднялась, сняла нижнюю юбку из сиреневого шелка и пошла в уборную. Потрогала воду в кувшине. Вода была холодной. Ида налила воду в керамический тазик и тут же умылась. Касание воды было приятным. Она вспомнила, как в юности отец запрещал ей мыться и душиться перед тем, как отправиться на работу, поскольку это считалось признаком кокетства. В семье Клементи женщинам разрешалось мыться лишь раз в неделю, по воскресеньям. Перед тем, как отправиться в церковь и исповедаться.

Она вытерла лицо льняным полотенцем и вдохнула запах лаванды. Затем взяла щетку, лежавшую на мраморной полке, и медленно провела по черным волосам. Рассматривая себя в зеркале, Ида думала о том, что теперь она полностью осознаёт, что это конечная точка, что чувство пустоты стало еще глубже, чем прежде.

В подавленном состоянии, окончив туалет, она подошла к платяному шкафу.

Придирчиво рассмотрев свои платья, выбрала синее с коротким рукавом, единственное, которое показалось ей подходящим для нового периода жизни. Одевшись, Ида спустилась на первый этаж.

В кухне никого не было. На накрытом столе ждали миндальные печенья, песочный пирог и корзина с фруктами. Ида взяла яблоко и прошла на террасу, вдыхая аромат котовника, пышно раскинувшегося в саду. Среди яркой зелени она приметила черное пятно, выделявшееся на фоне желто-красных цветов.

– Кажется, сегодня Морфей не хотел тебя отпускать, – заметила Мара, подходя к дочери.

– Мне было необходимо отдохнуть.

– Это все воздух. Ты позавтракала?

– Съела яблоко. Прямо как Белоснежка, – пошутила Ида.

– Смотри, если твой принц – муж, ты уже не проснешься.

Ида улыбнулась и присела на лежак. Из радио доносилась реклама ликера, а затем диктор объявил о внеочередном заседании парламента, посвященном трагедии в Муссомели семнадцатого февраля. Во время народного протеста в связи с перебоями подачи питьевой воды и высокими ценами за водопровод полиция открыла огонь по толпе прямо перед зданием администрации, в результате чего погибли Онофрия Пелличчери, Джузеппина Валенца, Винченца Мессина и шестнадцатилетний Джузеппе Каппалонга. Девять человек были тяжело ранены, среди них семилетний ребенок.

Ида закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Затем поднялась и повернула большую белую ручку, чтобы сменить волну. Странно, что, когда тебя переполняют собственные переживания, происходящее вокруг становится безразлично. Все вращается вокруг одной-единственной навязчивой мысли, все теряет цвет и кажется таким далеким. Лишь услышав голос Дорис Дэй, Ида перестала крутить ручку.

– Что с тобой? Тебе не интересно, что происходит в мире? – Мара, одернув черную юбку, присела рядом с ней.

– Уж лучше послушать музыку, – отрезала Ида. Молчание стало для нее надежной завесой, за которой она могла укрыться.

– Что это за иностранка? Лучше послушай Акилле Тольяни. – Мать принялась напевать: – О, завтра ты уедешь, что за грусть…

– Ладно, выключаю, – отозвалась Ида и повернула ручку.

– Какая ты обидчивая, – Мара поправила пучок уже совсем седых волос.

Иде показалось, что мать ищет предлог, чтобы пообщаться, и, действительно, она заговорила об Этторе.

– Знаешь, когда ты вспомнила о Майоране, мне тоже пришли в голову кое-какие мысли. Моя мать часто говорила о его семье. Что его дед, родом из Валь-ди-Катания, вышел из бедняков. Своим умом. – Она постучала пальцем по виску. – И только с этим он стал профессором, а затем и министром во времена Депретиса. Говорил, точно Цицерон. У него было семеро детей. В том числе и Фабио, отец Этторе. У него тоже голова хорошо работала, и были вот такущие усы. – Мать сделала жест руками, испачканными землей. – Он создал в Катании телефонную компанию: до того здесь ни у кого телефонов не было. Думаешь, жить было так же просто, как теперь? Тяжелые были времена.

– Я помню, что Этторе был очень близок с отцом. Тот умер, когда Этторе был в Риме.

– В те времена умирали рано. Но уж кто действительно далеко пошел, так это его дядя. Молодой ректор. Все эти Майорана были мозговитые.

– Думаешь, это передалось по наследству?

– А то! Тебе нужно было искать такого мужчину, а не этого Раффаэле!

– Но ведь вы сами мне его нашли, – заметила Ида.

– Это было решение отца. Я вообще молчала.

– Но что касается ума, Раффаэле можно назвать кем угодно, только не дураком.

– Как раз о нем я и хотела поговорить. Он опять звонил. Ему ударило в голову, угрожает подать заявление о твоем исчезновении.

– Что?

Сердце Иды пропустило несколько ударов, при одной мысли о возвращении в Турин от страха закружилась голова. Она вспомнила юную Лючию, сидящую в комнатушке Центра в порванной рубашке. Как же наивно было думать, что она могла чем-то помочь этой девушке, когда она не в состоянии помочь даже самой себе. При мысли о том, как все вокруг относятся к женщинам, в Иде поднималось горячее негодование. Она постаралась взять себя в руки и обратилась к матери:

– И что ты ответила?

– Ответила, чтобы кончал эти шутки. Что ты моя дочь. Но вряд ли я его убедила. Послушай! Позвони ему, давай заканчивать этот фарс.

– Я не могу. Пожалуйста, поговори с ним сама.

Лицо ее было мрачным и грустным.

– Я? Опять? Я вам что, переводчик? Впрочем, как хочешь, – серьезно добавила она через некоторое время. – Лучше решить все сейчас, прежде чем в мой дом нагрянет полиция.

Пока мать набирала номер, Ида отправилась в свою комнату. Одна лишь мысль о разговоре с Раффаэле ее безумно тревожила.

После обеда Мара нашла дочь в гостиной.

– Ида, ты не желаешь знать, о чем мы говорили?

Ида не шевелилась, в ней боролись любопытство и страх услышать дурные новости. Иногда неизвестность внушает надежду.

– Он хочет приехать на Сицилию, хочет поговорить с тобой. Не похоже, что он сильно зол. Вежлив, как и всегда. По правде говоря, его поведение мне кажется странным.

– Он никогда не злится. Он уверен, что силой воли можно держать под контролем все что угодно.

– Разве это плохо? Чего еще тебе нужно? Все равно беспокойство ни к чему не ведет. Женщина не имеет права оставить мужа – и точка. Твой брат уже все тебе объяснил. Бессмысленно ходить вокруг да около. Ты только сама себя изводишь. Нужно думать головой. Всегда. Вас соединил сам Господь. Ты дурно сделала, что уехала. Это большой грех!

– Стало быть, у тебя тут живет грешница.

На лице матери отобразилась растерянность. Она поднесла к губам распятие, висевшее у нее на груди, и поцеловала его.

Стучал маятник часов, это раздражало.

– Мама, я уже поняла, что теперь действительно все кончено. Даже если во мне все еще теплится глупая надежда, что по мановению волшебной палочки все встанет на свои места и будет даже лучше, чем прежде, умом я понимаю, что обратного пути нет. Ящик Пандоры открыт. Все, что мне остается, – жить одной, и это меня пугает.

– Не опережай события. Может быть, вы поговорите, и все разрешится.

Мать погладила ее по лицу.

– Нет, мы никогда не говорим об этом, – улыбнувшись, посмотрела на мать Ида. – Разве ты говорила с отцом о чем-то таком?

– Твой отец был другим. Раффаэле более современный.

– Но все же он мужчина, – эхом отозвалась Ида.

– Не думай, что ты одинока. У тебя есть я, – кивнула мать и взяла ее за руку.

На глаза Иды навернулись слезы. Она чувствовала, что на этот раз мать готова поддержать ее как никогда прежде.

– Послушай, если честно посмотреть назад, Раффаэле никогда не был тебе симпатичен. Ты не хотела за него замуж. Это было требование твоего отца. Помнишь, как вы первый раз встретились?

– Он выглядел ужасно неуклюже, и на нем был чудовищный желтый галстук-бабочка.

– Милая, все было как надо. Просто он тебе не нравился. Он всегда был красивым мужчиной. Элегантным. И в этом его беда, – мягко прибавила мать и погладила ее по руке.

Ида припомнила, что, когда она была ребенком, мать никогда не обнимала ее. У адвоката Клементи в доме были строгие порядки.

Как же мне этого не хватало.

Эта мысль побудила ее открыться матери.

– Поначалу Раффаэле казался мне таким холодным, безучастным. Едва он представился, как сразу заговорил о работе, больнице, больных, сердечных приступах. А потом помнишь, как папа принялся рассказывать, какая я прекрасная хозяйка.

– А ведь ты даже не умела тряпку взять в руки!

Обе женщины рассмеялись, потом повернулись к зеленому креслу – тому самому, в котором адвокат Клементи часами курил свою трубку, – и внезапно умолкли. Через некоторое время Мара, все еще крепко держа дочь за руку, продолжила:

– Помню, я тогда целый день готовилась! Когда отец понял, что ты не приедешь вовремя, он такое устроил… Слава Богу, что рядом был твой брат. И все же ты совершила большую ошибку с этим Альберто. Ты знаешь, что я об этом думаю.

Мара перекрестилась.

– Мама, я и подумать не могла… Мне нужно было сразу догадаться, как только я вошла и Фабрицио сказал, что отец пригласил гостя ради меня… Мне нужно было догадаться и бежать прочь. В тот же вечер. Наверное, моя единственная ошибка – что я этого не сделала.

– Бежать, чтобы тайно обвенчаться? Только простолюдины так поступают. Хотя мне тоже приходила в голову эта мысль. Уже потом. Но я не смогла тебе сказать. Мне не хватило смелости. – Губы матери задрожали, глаза заблестели от слез. – Я боялась твоего отца, и, когда все случилось, Альберто уже пропал.

Ида крепко обняла мать. Стена, стоявшая между ними все эти годы, рухнула.

– Альберто, – прошептала она. – Мама, ты понятия не имеешь, как сильно я его любила…

Меж тем воспоминания о прошлом снова охватили ее.