– Ида, Ида! – внезапно раздавшийся голос Мары точно окатил ее холодным душем. – Раффаэле звонил!

Ида тут же оторвалась от разглядывания стены. Она быстро захлопнула дверь и спустилась в кухню к матери, позабыв обо всем на свете, позабыв о прошлом.

– Раффаэле?

Мара хлопотала у чугунной дровяной плиты. В фартуке, повязанном вокруг талии, с закатанными до локтей рукавами, она готовилась приступить к нарезке апельсиновых корок, чтобы сделать цукаты. При виде Иды она нахмурилась:

– Ты до сих пор в халате? Что за замашки у этих северян! У нас тут служанок нет!

– Мама, говори скорее, что ты ему сказала? – спросила Ида, проводя пальцем по глазурной плитке с красивым узором: небольшие зеленые веточки на белом фоне.

– Пока ничего. Что ничего не знаю.

С этими словами Мара открыла кухонный шкафчик и достала сахар. Она осторожно потрогала его руками. Из-за катаракты она уже почти ничего не видела, однако осязание заменяло ей острое зрение.

– Правда? – удивилась Ида.

– Ида, а ты что думала? Ты все-таки моя дочь. Ты намучилась, да и исхудала сильно. Если твой доктор немного поволнуется, ему это только на пользу пойдет.

Ида широко улыбнулась. Если бы мать защитила ее тогда, в юности, может, ее жизнь сложилась бы иначе. А быть может, ей самой стоило защитить себя.

– Теперь поешь, – приказала мать. – И без капризов.

Ида кивнула и налила в стакан миндального молока. Потом добавила туда же немного кофе.

Меж тем мать поставила перед ней тарелку сушеного инжира.

– Сладкие, как конфетки.

Ида взяла один и немного откусила. Сладкий вкус раскрылся во рту, и, хотя ее желудок словно завязало узлом, она с удовольствием ощутила на языке мякоть плода.

– Макни-ка в свою мешанину вот это. – Мать протянула ей кусочек пан ди спанья, бисквита с корицей. – Только понюхай! Вчера сделала, – сказала Мара, сунув сладость ей под нос. Потом она села напротив дочери, и выражение ее лица изменилось. – Ну, кто на этот раз? Не хочешь мне рассказать?

– Я не могу.

Ида сидела, облокотившись о край стола, прижав руку ко лбу, так что пальцы утопали в волосах.

– И все же, мне кажется, он любит тебя.

– Любовь – это другое. Любя, заботишься о человеке, который рядом с тобой. Бережешь его от страданий.

– Не кривляйся, Ида. Брак – это святое.

– Это касается только меня?

– Мужчина есть мужчина. А ты должна быть крепкой, как гранит. Твердой, надежной. Потом все пройдет. В определенном возрасте все проходит.

Мать замолчала, словно сболтнула лишнее.

– Ну, тогда подождем, пока все пройдет. Он перегнул палку, я не могу выносить такое отношение.

– Его ведь не бывает дома? Он же уходит с утра и возвращается поздно. Да и в выходные работает.

– При чем здесь это? Я не могу даже слышать, как он мочится в туалете. Я не выношу этот звук.

– Да что ты! Все так плохо?

– Но что самое странное, – призналась Ида, – так это то, что, когда я злилась на него, мне было легче – словно могу еще что-то сделать. А теперь мне кажется, что я больше не в силах выдержать такую ношу.

Мара погладила ее по руке.

– Так всегда бывает, когда страдаешь. Чтобы это понять, приходится дойти до самого дна. И ты это знаешь. Жизнь тебя уже научила. Помнишь, ты тогда была еще совсем юной? Но ты возродилась к жизни. Советую тебе хорошо все обдумать. Решение найдется.

Ида задумалась над последними словами матери. В глубине души она знала, что так и есть. Лишь достав до дна, можно оттолкнуться и выплыть. И все же решение не находилось. Придется опуститься еще ниже.

– Сейчас я не хочу об этом говорить.

Мать покачала головой, взяла миску и направилась в сад.

– Пойду покормлю кур. Если я тебе понадоблюсь, я здесь.

Оставшись одна, Ида опустошила стакан и, убрав грязную посуду, принялась бродить по дому в надежде отвлечься от своих мыслей. Она миновала первую комнатку, которую держали закрытой на случай приезда гостей, но которую в итоге никогда не использовали и открывали лишь для того, чтобы вымести пыль, а затем направилась в гостиную. На тумбах и мебели были выставлены «по росту» статуэтки из керамики, под каждой красивая кругленькая салфетка, связанная крючком.

Ида вздохнула.

Все вокруг наводило на нее скуку, скуку мещанской жизни. Она вернулась в свою комнату и снова упала на кровать, уставившись в потолок.

Старые письма Раффаэле и воспоминание о том, с каким безразличием она читала их когда-то, произвели на нее странное впечатление. Уже давно она раскаивалась в том, что ей оказалось не под силу вовремя остановить удар. Она перебирала в памяти все случаи, когда могла бы поступить иначе. Она засомневалась, что отвращение, нахлынувшее на нее перед тем, как она решила бежать из Турина, пройдет. Что же теперь делать?

Внезапно до нее донесся звук шагов. Ида подскочила на кровати.

Дверь осторожно приоткрылась.

– Привет.

– Привет, Ида.

Брат, в пиджаке и галстуке, стоял перед ней, круглое лицо его хранило серьезное выражение, указательный палец скреб подбородок.

– Ты все еще в халате?

– Не хочется одеваться.

Фабрицио пожал плечами.

– Я думал всю ночь, обсудил все с Флорой и понял, что нам нужно поговорить, – сказал он.

– Похоже, речь о чем-то важном. Входи, – с этими словами Ида распахнула дверь.

– А это еще что? – спросил Фабрицио, оглядевшись.

– Мой архив.

– О Майоране?

– Да.

– Но зачем он тебе?

– Попозже расскажу. Думается, ты пришел не за этим.

– Разумеется, я хотел поговорить о твоем муже. Он снова звонил. И скоро позвонит нашей матери.

– Он уже звонил ей. Совсем недавно.

– И что она?

– Она ничего не сказала.

Фабрицио приподнял бровь и помрачнел.

– Ида, тебе не кажется, что пора заканчивать? Избавь меня от этого, будь добра.

– Ты так страдаешь, что в твоей семье завелась белая ворона?

– Не говори так. Но попробуй поставить себя на наше место. Если кто-то узнает, что ты сбежала от мужа, а мы тебя прячем, – что о нас подумают? Он-то дома.

Последовало долгое молчание, Фабрицио умоляюще сложил руки:

– Пожалуйста, образумься! Подумай, что́ стоит на кону! Семья, моя работа… Я не хочу и не могу влиять на твои чувства и на твой выбор, но… – Он закончил уже другим тоном: – Но мой долг как брата и как юриста – напомнить тебе о твоих супружеских обязанностях. Разрывать брак – это преступление!

– Преступление? Так, значит, я приму и наказание, – огрызнулась Ида. – Достоевский бы мной гордился.

– Ида, не стоит выметать сор из избы! У нас на Сицилии принято все решать за закрытыми дверями. Вернись домой. Не обращай внимания на его выходки!

Ида сжала губы.

– Как бы я ни закрывала глаза, этого будет мало. Но дело не в этом! Дело в том, что это моя судьба, и другой не дано. Да, я давно привыкла к тому, что в нашем браке нет ни тепла, ни понимания, но на этот раз Раффаэле перегнул палку. Думаешь, я рада тому, что происходит? Мне кажется, что я оказалась под самыми бомбами, что меня накрыло плотным черным облаком, и я не понимаю, как мне выбраться!

– Ида, вот именно! – Фабрицио собирался было что-то добавить, но Ида его перебила:

– Я дошла до того, что совсем забыла: ведь этот брак навязал мне отец. Ты прекрасно знаешь, как ему это удалось. Но все же я уважала Раффаэле. Я ценила его как врача, я гордилась его успехами, я даже любила его как друга.

– Так в чем же дело? Прости его! Ты уже не раз прощала.

– На этот раз, поверь, никак не могу. Он нарушил наш договор, и я узнала такое… Он отнюдь не невинная жертва. Он всегда поступает так, как хочет. А на этот раз…

Ида махнула рукой. Она была не готова рассказывать брату о беременности Аделе.

– Послушай, я говорю тебе то, что думаю, потому что ты мне дорога. Я прошу тебя взвесить все возможные последствия.

– Ты это о чем?

– Ты же знаешь, что закон будет на стороне твоего мужа.

– Да, но мой муж мне изменяет. Изменяет из раза в раз. И меня не волнует, что для нашего государства измена не преступление. Для меня это так.

– И все же по закону ты имеешь право уйти только в том случае, если Раффаэле приведет любовницу в дом или в какое-то другое место, где это можно будет доказать. – Фабрицио подошел к сестре. – Если Раффаэле найдет тебя и потребует, чтобы ты вернулась в Турин, у тебя не будет иного выхода.

– Поэтому будет лучше, если он меня не найдет, – подтвердила Ида и прижала руки к побледневшему лицу.

Потом она повернулась к стене и принялась молча разглядывать ее, точно желая укрыться.

– Мне нужно все обдумать.

– И прошлое тебе как-то поможет? – спросил Фабрицио, указывая на стену.

– Сама не знаю. Законно, незаконно… Мне нужно понять, когда я потеряла себя.

– Но с чего ты решила разбираться именно с пропажей Майораны? Какой в этом смысл?

– Мне стало кое-что известно.

И она рассказала о встрече с Джулией в Турине.

– В любом случае я все же думаю, что эти старые бумаги мне ничем не помогут.

Она медленно сняла листы со стены и сложила их в папку.

Она не решилась рассказать брату, что в Буэнос-Айресе видели Альберто Гварнери. Ида повертела переплетенное кольцо и невольно вспомнила об их первой встрече, о том, как уютно и свободно она себя чувствовала тогда, в компании этого молодого студента-инженера.