Добравшись до района Оньина, она повернула в сторону дома, куда переехала мать после смерти отца и где жила сама Ида, когда бывала на Сицилии.

Поддав газу, она проехала по длинной и темной аллее, в конце которой проступал силуэт вулкана, подсвеченный жемчужно-белым светом луны. Пропетляв по бесконечным поворотам сельской грунтовой дороги, Ида оказалась перед большими серыми воротами, кое-где покрытыми ржавчиной. Она вышла из машины, не выключая фар, поскольку кругом была кромешная темнота, и вдохнула запах цветущего жасмина и бодрящий воздух полей.

Раздался долгий скрип.

Приближаясь к видавшему виды дому, Ида услышала, как залаяла собака, палевый длинношерстный кобель по кличке Аморе. Пес кинулся к ней. Как всегда, она погладила пса, усевшись на каменной ступеньке, ведущей ко входу в дом, и, не осознавая этого, принялась вновь крутить на пальце кольцо.

Позади раздался шум.

– Меня чуть удар не хватил. Ваша мать только что сказала о вашем приезде, – возмущенно выдал Альфио, мужчина, что присматривал за домом.

– Я с Аморе здоровалась. Где мама?

– Синьора на веранде, ждет вас. Она только недавно поужинала.

Ида посмотрела на позолоченные часики, было почти десять. Она улыбнулась, подумав о том, как поздно на Сицилии принято ужинать. Только сейчас она вспомнила, что у нее во рту с утра не было ни крошки.

– Сейчас поднимусь, – сказала она Альфио и бросила грустный взгляд на свои испачканные землей туфли. Туринская мода здесь будет совсем не к месту. Ида расправила плечи, выпрямилась и разгладила длинную бежевую юбку, суженную в талии и прямо спускающуюся вдоль тела до самых щиколоток.

Наконец она поднялась по лестнице и оказалась на веранде.

Мать сидела в кресле, одетая в черное; так она ходила с тех пор, как похоронили отца. Казалось, она спала, но, услышав шаги, приоткрыла глаза. Ее бледное, изборожденное морщинами лицо выдавало, сколько всего она пережила.

– А где же Фабрицио? Он не отвез тебя?

– Я приехала на его машине.

Мать поднесла руки к вискам.

– Что же ты натворила! И даже не предупредила, что приедешь из Турина! Одна! До самой Сицилии! Зачем? – мать прищурила глаза.

– Мне хотелось побыть с тобой, – улыбнулась Ида.

– Иди сюда, обними мать. И все же то, что ты разъезжаешь одна-одинешенька, меня тревожит.

– Мама, прошу тебя, у меня и так полно забот.

– Раффаэле снова за свое, да? – спросила мать, когда Ида подошла к ней.

– И муж, и баронесса Мазини, и кое-какие давние счеты с самой собой, – расплывчато ответила Ида.

– И где же ты видела баронессу?

– На ужине у Фабрицио и Флоры.

– При этой даме нельзя говорить ни слова. – Мара поднесла палец к губам. – Ты знаешь, она чуть не лопнула, когда отец сказал, что ты выходишь за Браски, такого талантливого врача, да из такой семьи. Уверена, она снова начнет интересоваться твоими делами. Держи язык за зубами.

– Мама, я знаю, какие здесь порядки, – улыбнулась Ида.

– Тогда почему ты сняла обручальное кольцо? Думала, я не замечу?

– Сама догадайся, – ответила Ида.

– У него другая? Скажи, у него другая? Ну что поделаешь с этим человеком! – И Мара, покачав головой, схватилась рукой за серебряный крестик, висевший у нее на шее.

Ида фыркнула, встала, подошла к столу, взяла тарелку с грушами и вернулась к матери.

– Что такое? Они тебя не покормили? Ты совсем исхудала! Как былинка!

– Я даже не видела, что приготовила Флора, – заметила Ида, и, понюхав грушу, откусила кусочек и принялась медленно жевать.

Повисла долгая тишина.

– О чем ты думаешь? – полюбопытствовала мать.

– О разном. О прошлом, настоящем, о моем будущем.

Ида выпрямилась. Ей хотелось рассказать хотя бы матери.

– Знаешь, по дороге сюда я была в Риме.

– И зачем же? – насупилась Мара.

– Хотелось зайти в Институт.

– Ида, не смейся надо мной, что за мысли такие!

– Вот именно что мысли. Сколько раз я хотела повернуть время вспять! Почему-то теперь я как никогда остро чувствую, что сделала неправильный выбор.

– Ты ошиблась только однажды. В юности. И вся твоя строптивость… – Мара поцеловала крестик. – Но теперь все так, как оно есть, и ничего не поделаешь.

Ида покраснела, руки ее задрожали. В памяти на мгновение всплыло лицо отца, черные усы и трубка, зажатая в зубах. Грозный взгляд, как бы напоминающий о том, как сильно она виновата. Виновата так, что даже спустя столько лет никто не смог этого позабыть.

Но Ида тут же взяла себя в руки.

– Помнишь, как я была счастлива, когда работала в библиотеке? – выпалила она, намереваясь продолжать разговор.

– Матерь Божья! Ты что это, опять решила этим заняться? Как бы то ни было, теперь ты уже не в том возрасте, – отрезала мать.

– Да нет, дело в том, что в Турине я кое-кого встретила. – И Ида рассказала матери о встрече с Джулией и, хотя ей хотелось поговорить об Альберто, заговорила о Майоране.

– Ты о ком? О том, гениальном? Такого не забудешь. Смуглый такой, похож на араба, глаза глубокие. Как колодец. Гордость Сицилии!

– Как мне льстило, когда он говорил, что родом из Катании, как и я.

– Разумеется, дочка. Но почему ты о нем вспомнила?

– А что, если он жив?

– Да он давно исчез. И никогда не вернется.

– Откуда ты знаешь?

– От этой истории голова у всех пошла кругом. Если бы он хотел, то давно бы вернулся.

– Мне он так нравился. Я приложила немало усилий, разыскивая его тем летом.

– Как такое забудешь! Твой муж был тогда в Цюрихе. Вы были женаты всего несколько лет. Хорошо же нам удружил твой отец. У него тоже были свои грехи, я знаю.

И Мара закусила верхнюю губу. Ее рука снова зажала крестик.

Ида вздохнула, и очередное воспоминание вновь всколыхнулось в ее памяти.