Ида сидела в желтом бархатном кресле и ждала, перебирая длинные жемчужные нити, спадающие на шелковую блузку.

После вечера у посла минуло несколько дней. Дней, в которые Ида только и думала об Этторе, Альберто и о собственном браке, о своей жизни – внешне благополучной, но на самом деле такой уединенной и однообразной.

Если слова, брошенные Джулией, Ида могла разве что просто принять к сведению и не более того, то в случае собственной жизни ее долгом было спасать то, что еще можно было спасти.

Она внимательно понаблюдала за мужем, и сомнения сменились уверенностью. Опоздания, ложь, отсутствующий взгляд, рубашка, пахнущая ландышами, когда он возвращается из клиники.

Раньше, когда он изменял, лучшим лекарством для нее было молчание. Она делала вид, что ничего не происходит. Темная туча проносилась над головой, и оставалось надеяться, что она не обрушится ливнем. И до сего дня, надо признать, непогода всегда сменялась лучами бледного солнца.

Хотя это было непросто, ей нужно было найти в себе силы играть этот спектакль. Ида уже знала, что будет тяжело, больно и утомительно, но другого пути не видела.

Все утро они с доном Паоло напрасно прождали Лючию, перебирая пожертвованные неравнодушными вещи и слушая печальные истории женщин, которым было не на кого опереться. Все это наводило Иду на мысль, что ей повезло, раз у нее есть семья: мать, брат, невестка. И хотя все они жили на Сицилии, а отец умер уже много лет назад, сама мысль о том, что где-то есть надежная гавань, приглушала боль. По крайней мере, если все будет совсем плохо, у нее всегда есть место, где укрыться, как в надежной раковине.

Укрыться?

Ида быстро отогнала эту мысль. Ее семья – Раффаэле. Ничего такого страшного не случилось. Ей просто нужно обрядиться в заботливую супругу и дать понять мужу, как ему повезло, что с ним рядом такая женщина.

Ида решила не идти на открытый конфликт, поскольку, несмотря ни на что, чувствовала: муж все-таки любит ее. В минувшие дни ей много раз приходила на ум пословица, которую постоянно повторяла мать: «В стране слепых одноглазый – уже король».

Воплощением этого и был для нее Раффаэле.

Их брак был не идеален, но все же он был особенным.

Однако стоило расставить все точки над i. Нужно сделать так, чтобы ситуации вроде вечера у посла больше не повторялись. Он не имеет права подвергать ее публичному унижению. Раффаэле обязан ее уважать.

Нервным жестом Ида протянула руку к книгам, лежавшим на столике у кресла, и вытащила «Дом на холме» Чезаре Павезе. Она открыла книгу в том месте, где закончила читать, вытащила позолоченный ножик, которым пользовалась как закладкой, разрезала страницы и погрузилась в мир слов и образов. Прервавшись, она подчеркнула несколько строк: «По сути, я просил о летаргическом сне, о забвении, я хотел быть уверен, что хорошо спрятался. Я просил покоя не для всего мира, а для себя»[5].

– Нравится?

Раффаэле вошел в гостиную, так что Ида подскочила от неожиданности.

– Ты уже здесь? – Ида посмотрела на него. Как всегда, он был элегантно одет: выглаженная и накрахмаленная рубашка, золотые запонки, идеально уложенная борода. Теперь, когда его волосы немного подернулись сединой, в Раффаэле появилось особое очарование, еще недавно ему несвойственное. Любой, увидев его, сказал бы, что он красив или привлекателен, как говорят о каждом, в чьих жестах сквозит уверенность и кто вежлив в обхождении. В последние недели Раффаэле прямо светился счастьем, и теперь причина была ей ясна и глубоко ранила.

Играть. Играть свою роль.

Ида снова взялась за чтение и прибавила:

– Спасибо за подарок. Этот роман такой сильный, он словно отбрасывает меня в прошлое. Кажется, что с войны прошло уже столько времени, что Сопротивление было так давно, – и вот…

– И правда…

В комнате воцарилась долгая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часиков на руке Иды.

– В последнее время мы так мало говорили, я был в своих мыслях. Я даже забыл спросить тебя, как прошел ужин у посла.

Раффаэле всегда подходил издалека.

– Как всегда. Все очень мило. Жена посла весьма огорчилась, что тебя не было.

Ида прикусила язык. Ей нужно быть внимательнее. Не придавать слишком большого значения происходящему. Поэтому она перешла к рассказу о встрече с Джулией Берни.

– Представь, она оставила работу! Как жаль! Она была блестящим ученым! Это была единственная женщина, занимавшаяся атомной физикой, которую я знала лично.

Раффаэле улыбнулся:

– Если не ошибаюсь, прежде она не была тебе симпатична.

Ида отмахнулась, точно прогоняя назойливую муху.

– Это было в прошлой жизни.

– То есть до войны. Мы и не думали, что нам придется пережить такую войну, – Раффаэле закусил губу. – Кстати, о докторе Берни и ее исследованиях: помнишь, как мы боялись, что немцы создадут атомную бомбу?

Война!

Джулия прищурилась. При чем здесь война? Почему Раффаэле не говорит о том, что между ними происходит? Наверное, ей следует настоять, чтобы он объяснился, но вместо этого она ограничилась тем, что сказала:

– Как сейчас помню, ты вошел в эту самую гостиную с газетой в руках, хмурый до невозможности. Первого сентября тридцать девятого. Некоторые даты никогда не забудешь.

– Я тогда только-только прочитал заявление Черчилля. Великобритания вела Европу к войне.

– Говоришь, Черчилль? Мне казалось, что тень войны витала задолго до этого. Сначала гитлеровский аншлюс, потом Судеты, наконец, вступление в Польшу.

Ида положила книгу на столик, стараясь не выдать охватившее ее волнение. Ей не верилось, что они разговаривают о прошлом, вместо того чтобы разобраться с тем, что происходит здесь и сейчас. Но она решила поддержать эту игру. Быть может, если вспомнить о времени, когда они были близки, это чем-то да поможет.

– Знаю, – продолжал Раффаэле. – Но прежде я бы ни за что не поверил, что до этого дойдет. До этого дня я защищался надеждой, что все обойдется.

– Иллюзии дарят надежду.

Казалось, эта фраза прозвучала случайно. Однако двойной ее смысл был слишком очевиден. Оба они понимали, на что намекала Ида. Однако Раффаэле продолжал разговор издалека, стараясь не наступать на опасные участки.

– И потом я рассказал тебе обо всем. Честно говоря, мне не стоило этого делать. Это ведь была профессиональная тайна.

Раффаэле улыбнулся жене.

– Ты просто мне доверял.

Лицо Раффаэле осветилось, он подошел ближе.

– Я всегда тебе доверял, – сказал он мягко. Затем налил в хрустальный фужер бренди и сел в кресло напротив. – Ты единственная, кому я могу доверить все, в ком я совершенно уверен, с кем мои тайны останутся тайнами.

– Я настоящая сицилийка.

Еще не все потеряно.

– Думаю, тогда-то мне и пришла в голову мысль заниматься хирургией.

Оба молча предались воспоминаниям. Раффаэле рассказал ей о том, как его друг-хирург провел тяжелейшую операцию: эмболэктомию легкого. По тем временам это была действительно выдающаяся операция. Пациент был очень близок к президенту США Рузвельту. Через несколько дней после операции врач разговаривал с пациентом. Говорили долго: врач объяснил суть операции и обозначил план дальнейшего восстановления. Затем разговор зашел о прогрессе науки, о том, что всего несколько лет назад о подобной операции и подумать не могли. Потом говорили о бесконечных возможностях применения научных открытий, во зло и во благо. И тогда пациент сообщил ему, что за несколько дней до его операции Рузвельт получил письмо от Эйнштейна. Эйнштейн утверждал, что благодаря энергии, которая высвобождается после распада урана, можно создать невероятно мощные бомбы, способные обратить в пыль не только саму цель, но и всю окружающую территорию.

– Меня тогда поразило, что человек выдал такую важнейшую государственную информацию собственному врачу.

Раффаэле улыбнулся:

– Ты просто еще не знала, какую признательность испытывают люди к хирургу, спасшему их от верной гибели.

– О да, живя с тобой, я это поняла. Кстати, сегодня какой-то пациент прислал тебе шесть ящиков черешни. Я подарила немного нашей консьержке и женщинам из Центра помощи. А из остального попрошу домработницу завтра сварить мармелад.

– Что бы я без тебя делал.

Ида сглотнула. Слова мужа ее приободрили. Они подтверждали, что не все еще потеряно. Война преподала ей этот урок: нужно держаться за то немногое, что имеешь, пока оно есть, и ждать, когда темная полоса останется позади.

– О чем ты думаешь? – спросил Раффаэле, заметив ее задумчивость, и вдруг выпрямился, словно его ударило током.

Ида покачала головой. Этот вопрос мог стать опасной искрой, она это знала, как и он. Ей не хотелось создавать напряжение.

– О Риме. Этторе говорил мне тогда о своих сомнениях насчет пути, на который ступила ядерная физика.

– Думаешь, он понял это раньше Эйнштейна?

– Теперь уже не важно.

– Если он не погиб, бросившись с парохода, как мы думали, – может, он отправился в Германию работать на немцев и поэтому сейчас он в Аргентине.

– Да ладно! Этого не может быть, он не такой.

Раффаэле глотнул бренди, снял галстук и повесил его на подлокотник кресла.

– Что это за кольцо? Кажется, я прежде его не видел.

– Я хранила его долгие годы. Это воспоминание о юности, – ответила Ида и провела пальцем по кольцу.

– Красивое.

Раффаэле снова замолчал, рассматривая стакан, на гранях которого играл свет. Минуты текли, и тишину нарушало лишь дыхание. Казалось, время стало вязким, перегруженным недоговоренностями и тайнами. Наконец Раффаэле посмотрел на часы.

– К сожалению, мне пора идти.

– Уже? Но ты же только что пришел.

Голос выдал ее непритворное удивление.

– Ты же прекрасно знаешь, я работаю не по расписанию.

– Но ты не ночевал в больнице уже много лет. С тех пор, как стал главврачом, – поморщилась она.

– Именно поэтому я и должен идти.

– Я понимаю, – солгала Ида, потому что на самом деле она совсем не понимала, какое может быть срочное дело, если он только что спокойно сидел в кресле и попивал бренди, вспоминая далекое прошлое.

– К ужину не жди. Я буду поздно.

Он поднялся, поцеловал ее в лоб и погладил по голове, перебирая пальцами длинные темные волосы.

Увидев, что он уходит, Ида почувствовала, как сжалось сердце. Конечно, в глубине души она давно понимала, что ее брак не идеален, но ей казалось, что после войны между ними родился особый уговор. Быть вместе и уважать друг друга. И вот всего за неделю он уже дважды нарушил его.

Через какое-то время она встала и выглянула в окно. Раффаэле все еще стоял на тротуаре у машины. Неподвижно.

На мгновение Ида понадеялась, что муж передумает и вернется.

Ей даже захотелось броситься за ним и умолять его остаться.

Но она застыла.

Почему она не может ничего сделать? Почему продолжает ловить крупицы внимания от мужчины, который раз за разом ей изменяет?

Впервые она осознала, что, постоянно давая ей понять, что она для него важнее всех, Раффаэле умудрялся годами навязывать ей свои представления и желания вопреки всякому здравому смыслу. Он с улыбкой говорил о прошлом и напомнил, как сильно ей доверяет. Возрождал в ней надежду, чтобы потом уйти как ни в чем не бывало.

Когда Ида увидела, как Раффаэле заводит машину и уезжает, она, чтобы немного успокоиться, отправилась в свою комнату и снова вытащила фотографию молодых физиков с виа Панисперна.

Прошлое снова предстало перед ней. То были времена, когда она мечтала о блестящем будущем, тогда ей удалось, пусть и единственный раз в жизни, противостоять отцу.

На короткий миг ей даже показалось, что этих лет никогда не было, что она все та же веселая девчонка, какой была в свой первый рабочий день. Стояла зима, и брусчатка покрылась пожухлыми листьями. На Иде было серое пальто, выбранное отцом, чтобы не бросалось в глаза; короткие волнистые волосы кофейного цвета собраны под невзрачным беретом, совсем не похожим на головные уборы, которые она носила теперь. И все же под невзрачное пальто Ида, втайне от отца, надела свое любимое платье ванильного цвета с заниженной талией.

А теперь?

Теперь ей казалось, что она лишь бледная тень самой себя.