[Для контекста см. примечание 11 к главе 5.]
На протяжении многих лет Дэн Спербер и его коллеги Скотт Атран и Паскаль Буайе выражали скептицизм по поводу полезности перспективы «глазами мема». Сначала позвольте мне попытаться ясно изложить их основные возражения, прежде чем говорить о том, почему они меня не убедили, несмотря на всё то, чему я у них научился. Вот моё собственное резюме их позиции:
Очевидно, что элементы культуры (идеи, конструкции, методы, образцы поведения...) переживают популяционные взрывы и вымирания, и что между такими элементами и моделями, которые их вдохновили или от которых они иным образом произошли, существует сильное неслучайное семейное сходство. Но феномен передачи в большинстве (хотя и не во всех) этих случаев не представляет собой того высокоточного копирования, которого требует генетическая модель. Причиной появления нового экземпляра вовсе не является копирование: «Причина может лишь запустить производство сходного эффекта» (Sperber, 2000, p. 169). Возникающее в результате этого сходство между экземплярами не похоже на сходство между генами и, следовательно, требует иного рода дарвиновского объяснения. Культура эволюционирует, но не в строгом смысле путём происхождения с модификацией. И хотя верно, что существуют немногие мемы, соответствующие спецификациям Докинза (например, «письма счастья»), такие истинные мемы играют относительно ничтожную роль в динамике культурной эволюции (Sperber, 2000, p. 163). Лучше сосредоточиться вместо этого на ограничениях и предвзятостях, обнаруживаемых в общих для людей психологических механизмах (Atran, 2002, pp. 237–38; Boyer, 2001, pp. 35–40).
Мой главный ответ на это возражение можно найти в приложении А «Новые репликаторы». Здесь я разверну этот ответ, сосредоточившись на выделенном выше курсивом слове «вместо этого». Я хочу оспорить убеждение сперберианцев в том, что им нужно отвернуться от мемов, чтобы изучать ограничения и предвзятости психологии. Атран, например, сетует на то, что меметический подход «слеп к разуму» (2002, pp. 241ff.), поскольку он игнорирует детальную роль конкретных психологических механизмов в формировании размножающихся элементов культуры. Это далеко не очевидная точка разногласий, поскольку Атран согласен с тем, что существует дифференциальное распространение элементов культуры. Возникает соблазн увидеть в этом споре следствие недопонимания, когда (некоторые) меметики обещают слишком много, а антимеметики ловят их на слове. Как я отмечаю в конце приложения А, меметика не заменяет и не делает излишней психологию в той же мере, в какой популяционная генетика не заменяет и не делает излишней экологию. (Является ли популяционная генетика слепой к окружающей среде? Да, в целом так и есть, и она ничуть от этого не страдает, поскольку её модели обычно не вдаются в подробности того, как и почему в окружающей среде возникает давление отбора; они просто показывают, как последствия действия этих селективных сил, каковы бы они ни были, будут проявляться в популяциях со временем, по мере того как миграции, рождения и смерти делают своё дело. Чтобы получить полное биологическое объяснение, вам всё равно нужна экология, а для полного культурного объяснения меметикам всё равно нужна психология — хотя в запале пристрастности они могут это отрицать.)
Буайе выражает возражение сперберианцев в сходных выражениях, но, несмотря на своё заявленное неприятие мемов, часто не может удержаться от того, чтобы не формулировать свои доводы в терминах дифференциальной репликации. Действительно, его теория была резюмирована одним сочувствующим комментатором как тезис о том, что «религию можно понимать прежде всего как систематическую эксплуатацию обыденных психологических систем особо вирулентными штаммами культурных концептов» (Bering, 2004, p. 126). «Вирулентный» — не совсем то слово, которое нужно Берингу, поскольку все его (словарные) коннотации негативны; «плодовитый» или «приспособленный» было бы более точным резюме тезиса Буайе, поскольку Буайе старается сохранять нейтралитет в вопросе о том, является ли религия хорошим или плохим спутником человеческой жизни; но, если оставить это в стороне, похоже, что Беринг причислил бы Буайе к меметикам, несмотря на все его заявления об обратном. Так почему бы нам просто не предложить Буайе, Атрану и Сперберу сосредоточиться на силах отбора, обеспечиваемых психологией, что у них так хорошо получается, предоставив (тривиальную?) объединительную работу меметикам из соседнего кабинета?
Но это ещё не всё. Мы хотим рассматривать культурную эволюцию в терминах мемов и психологических ограничений — и в терминах дальнейших ограничений, которые возникают из предшествующего взаимодействия мемов с этими самыми ограничениями! Представьте себе эксперимент, который мы могли бы провести, вдохновившись исследованием «городских легенд» Хита, Белла и Стернберга (2001). Слышали о коридорном, который попал на камеру наблюдения, засовывая зубные щетки постояльцев отеля себе в...? А как вам история о водителе, который услышал глухой удар, а когда остановил машину много миль спустя, обнаружил тело младенца, застрявшее в радиаторной решётке? Заметив, что многие из наиболее популярных городских легенд представляют собой шокирующе отвратительные истории, эти исследователи изучили роль отвращения в повышении вероятности передачи самых разных городских легенд. Они предложили конкурирующие «аллели» (альтернативные варианты пересказа) каждой истории и обнаружили, что — и в самом деле — более отвратительные версии расходились лучше. Увы, они измеряли не саму передачу, а лишь уверенность испытуемых в том, с какой вероятностью они перескажут эти истории. Исследования обходятся дорого. Но мысленные эксперименты дешевы, так что давайте представим эксперимент, который наглядно проиллюстрирует точку зрения сперберианцев — а также то, почему я не считаю её веским аргументом против меметического подхода.
Предположим, мы состряпаем тысячу разных городских легенд — совершенно новых, ещё не гуляющих по Всемирной паутине — и аккуратно внедрим их в умы десяти тысяч разных слушателей, по одной на человека, так что каждая история достанется десяти слушателям. Мы пытаемся снабдить этих кандидатов в мемы «радиоактивными метками», включив в каждую запущенную версию характерные детали вроде: «Слышали про бразильского таксиста, который...» И предположим, мы также тратим кучу денег на отслеживание этих траекторий, нанимая целые армии частных детективов для слежки за нашими первыми испытуемыми, прослушивая их телефоны и так далее (ещё одно достоинство мысленных экспериментов — их не нужно согласовывать с этическим комитетом вашего университета или полицией!), чтобы получить множество хороших данных о том, какие истории испаряются после первого же пересказа, а какие действительно передаются дальше и в каких именно выражениях. Идеальным для сперберианцев результатом было бы то, что в итоге мы получили бы... пшик! Почти все наши радиоактивные метки исчезли бы, и от тысячи разных историй осталось бы, скажем, всего семь, которые постоянно изобретались бы заново, раз за разом, поскольку только эти семь историй задевали бы все врожденные психологические ограничения. Взглянув на их родословные, мы бы увидели, что, допустим, сотня изначально совершенно разных историй в конце концов сошлась к одной-единственной байке — ближайшему «аттрактору» в пространстве городских легенд. Иногда история постепенно видоизменялась бы в направлении предпочтительного аттрактора, но если слушатель уже знал эту байку, новая история могла внезапно закончиться тупиком: «О, интересно. Это напоминает мне — слышал про парня, который...?»
Если бы результат был именно таким, мы бы увидели, что всё содержание выживших со временем городских легенд уже неявно присутствовало в психологии слушателей и рассказчиков, и практически ничего не копировалось в точности из первоначальных историй. Вот как выражает эту мысль Атран:
В генетической эволюции существует лишь «слабый отбор» в том смысле, что в ней нет сильных детерминант направленного изменения. В результате кумулятивный эффект мелких мутаций (порядка одной на миллион) может приводить к устойчивому направленному изменению. Напротив, в культурной эволюции происходит очень «сильный отбор» в том смысле, что модульные ожидания способны мощно загонять передаваемую информацию в определенные каналы, преграждая путь в другие. В результате, вопреки частым «ошибкам», «шуму» и «мутациям» в социально передаваемой информации, сообщения имеют тенденцию направляться (возвращаться назад или выталкиваться вперед) на когнитивно устойчивые пути. Культурную канализацию верований и практик обеспечивают когнитивные модули, а не сами мемы. [2002, p. 248]
Это было бы похоже на то, как если бы у каждого из нас в мозгу был записан компакт-диск с несколькими (десятками? сотнями?) городских легенд; стоит нам услышать нечто отдаленно похожее на одну из этих легенд, как диск переключается на нужный трек и проигрывает его — это «триггерное воспроизведение», а не подражание услышанному. (На это намекает «теоретический пример» Спербера со звукозаписывающими устройствами [2000, p. 169]). Такой экстремальный нулевой результат, конечно, маловероятен, и если бы какое-то содержание всё-таки реплицировалось от носителя к носителю, заразившиеся им люди создали бы новое ограничение для судьбы любых городских легенд, которые они услышали бы в следующий раз. Культурная канализация может быть обусловлена прошлым культурным опытом в той же мере, что и базовыми когнитивными модулями. Возможно, если вы не слышали байку про китайского карлика, вы скопируете историю про мальчика с ручной песчанкой и передадите её дальше более-менее без изменений, а если слышали — у вас возникнет соблазн объединить их в нечто такое, что в итоге превратится в байку про женщину-полицейского и песчанку, и так далее. Чтобы исследовать взаимодействие между культурно передаваемым содержанием и ограничениями, разделяемыми независимо от культуры, вам действительно необходимо отслеживать репликацию мемов — насколько это возможно. Никто и не говорил, что в большинстве случаев это практически осуществимая исследовательская программа.
Удивительный пример этого произошел во время подготовки этой книги. Один из читателей предпоследнего черновика заметил опечатку во второй главе, и поскольку она повторялась в библиографии, ему пришло в голову, что я могу её упустить: книга Гулда 1999 года называется Rocks of Ages, сообщил он мне, а я написал Rock of Ages. Моей первой реакцией было искреннее недоверие. Мне показалось, что ошибся сам читатель; ведь первым словом в названии книги Гулда не могло быть «Rocks», верно? Я читал эту книгу и обратил внимание на его игру слов (палеонтолог изучает возраст камней [ages of rocks], в то время как...), но совершенно упустил из виду, что он внёс эту мутацию в само название, — поскольку название гимна «Скала веков» (Rock of Ages) слишком прочно засело у меня в памяти! Мне пришлось самому проверить книгу, и — действительно — она называется Rocks of Ages, после чего я полез в Сеть, чтобы посмотреть, один ли я совершил такую ошибку. 23 марта 2005 года в Google было примерно столько же упоминаний «Gould "Rock of Ages"» (3860), сколько и «Gould "Rocks of Ages"» (3950), и хотя многие из первых результатов содержали как правильное название книги Гулда, так и название гимна, среди ссылок с ошибкой в названии попадались и рецензии на книгу, и её обсуждения — как положительные, так и отрицательные. На первый взгляд никакой очевидной закономерности не обнаруживалось в этих ошибках, но перед нами прекрасный простейший проект в области вычислительной меметики для любого, кто захочет копнуть глубже. Наверняка здесь скрывается интересная история о том, как часто эта ошибка прокрадывалась в результате мутации и кто у кого её скопировал. (См. обсуждение Докинзом [1989, pp. 325–29] аналогичной ошибки при переписывании названия, а также введение в методы меметики с использованием ресурсов Индекса научного цитирования [Scientific Citation Index]).
Помимо генетически эволюционировавших механизмов или модулей, столь любимых эволюционными психологами, наш мозг до отказа заполнен всевозможными культурно передаваемыми механизмами, и наличие или отсутствие последних формирует у хозяев иммунитет или восприимчивость, столь же сильные — а то и сильнее, — чем ограничения, накладываемые базовой биологической архитектурой. В своей главе против мемов Атран цитирует меня по этому поводу, но упускает суть того, что я пытался сказать. Я писал, что структура китайского и корейского мышления «разительно отличается» от американского или французского (Dennett, 1995b, p. 365), а Атран полагает (2002, p. 258), будто я пытаюсь тонко подметить, как люди с разными родными языками интерпретируют рисунки или приписывают причинность либо вину в различных сценариях. Он ссылается на эксперименты, в которых люди из разных культурных групп реагируют практически одинаково в самых разных обстоятельствах, специально смоделированных психологами для выявления подобных различий. Но я имел в виду нечто гораздо более простое и очевидное: люди с китайским складом ума не станут смеяться над шутками на английском языке, не запомнят их и не станут их пересказывать! (Несколько лет назад блестящий автор и исполнитель Лайл Ловетт выпустил альбом под названием Joshua Judges Ruth [«Иисус Навин, Судьи, Руфь»]. Я обнаружил, что в целом мои друзья не уловили каламбура; я спрашивал их, как мог бы называться следующий альбом Ловетта, и никто не ответил: «First and Second Samuel?» [«Первая и Вторая книги Самуила»] — а ведь это первое, что всплыло бы у меня в голове благодаря зубрежке в воскресной школе более полувека назад.) И точно так же, как мы можем быть совершенно уверены в том, что шуткам на французском языке будет трудно распространиться в англоязычной среде, мы можем не сомневаться, что политические взгляды человека и его познания в искусстве (или квантовой физике, или сексуальных практиках) наложат сильные ограничения и предустановки на его восприимчивость и готовность передавать те или иные мемы-кандидаты. Например, на мой взгляд, один из самых смешных лимериков, которые я когда-либо слышал, — это следующий (он покажется вам смешным только в том случае, если вы слышали их великое множество):
Жила-была молодая дама по имени Так (Tuck)
Которой отчаянно не везло (luck):
Она отправилась кататься на плоскодонке (punt),
И перевалилась через её нос (front),
И утка (duck) укусила её за ногу.
Я не смог удержаться от того, чтобы передать его вам. Кто передаст его дальше? Это во многом зависит от того, какие еще мемы заражают ваш мозг и мозги тех, с кем вы общаетесь. В сложном мире культурной передачи паттерны, которые напрямую обусловлены неизменными чертами человеческой психологии, возможно, не будут занимать столь уж значительное место. Поэтому мне кажется, что те, кто следует за Спербером в его неприятии мемов, высказывают идеи, которые лучше выразить на языке самих мемов: например, одно из их утверждений состоит в том, что конвергентная эволюция играет настолько доминирующую роль в эволюции культурной, что передача дизайна путем непосредственного наследования по культурным линиям вносит гораздо меньший вклад в объяснение наблюдаемых сходств, нежели формирование дизайна под воздействием сил отбора. Это часто выглядит весьма правдоподобно и в любом случае может быть исследовано. Но нам также следует учитывать вероятность того, что многие сходства, скажем, между исламом и христианством, могут объясняться их общей авраамической религией-предком, а не тем, что каждая из них приспосабливалась к сходным условиям существования у своих человеческих приверженцев.