В начале седьмого часа вечера вся армия, участвовавшая в облаве, была на местах. Густерин окружил как завод Петухова, так и домик, занятый квартирой зятя Петухова и бывший «Красным кабачком». Теперь он послал за местным приставом и понятыми из среды заставных жителей. Страже, охранявшей все ходы и выходы, было строго предписано никого не выпускать и не отлучаться ни под какими предлогами.

– Где Куликов? – приказал узнать Густерин.

– В квартире тестя. Старик умирает, его управляющий заперт в кладовой, Ганя, кажется, лишилась рассудка, на заводе общая тревога.

– Опоздали, – произнес со вздохом Ягодкин.

– Бегите скорее за докторами, – командовал Густерин, и четыре агента вместе с начальником сыскной полиции быстро направились во внутренние комнаты Петухова. Они прошли прихожую, залу, столовую и очутились в коридоре, ведущем в кабинет и спальню Тимофея Тимофеевича. У порога они увидели распростертое тело женщины. Это была бесчувственная Ганя.

Два агента и доктор бросились поднимать ее, а Густерин с остальными распахнул двери спальни. Ужасная картина представилась их глазам. На кровати корчился в предсмертной агонии посиневший старик Петухов, а около него стоял со сжатыми кулаками и налившимися кровью глазами его зять. При виде вошедших Куликов отшатнулся, побледнел как полотно и опустил глаза.

– Доктора, скорее доктора! – закричал Густерин.

Врач, не успевший еще привести в чувство Ганю, подбежал к кровати умирающего. Слабое биение сердца и пульса свидетельствовало, что старик еще жив, но конечности начали холодеть, во рту появилась пена, глаза ввалились, и темная синева окружала веки.

– Он отравлен, – произнес доктор, – и, по-видимому, спасения нет; необходимо скорее отправить его в больницу.

– В вашем распоряжении карета и люди – везите сами и употребите все усилия, чтобы спасти несчастного, – сказал Густерин.

В одно мгновение Петухова и его дочь унесли и в двух каретах помчали в больницу.

Злодей стоял все время не шевелясь и не поднимая глаз.

Он не знал и не понимал, что именно произошло, но видел полицию, и остальное ему было ясно. Опять он попал впросак, опять «сорвалось» у него в критическую минуту, когда все было готово!

– Господин Куликов, – произнес Густерин, – я вас арестую именем закона и приглашаю следовать за мной.

– Я повинуюсь, – спокойно ответил злодей, – хоть этот торжественный и неожиданный арест меня очень удивляет и смущает. Я не сомневаюсь в том, что здесь кроется роковое недоразумение, ошибка.

– Мы разберем все это в моем управлении.

– А, так я имею дело с полицией, а не с представителем следственной власти?

– Я не считаю нужным рекомендоваться вам и предъявлять свои полномочия. Вы подчиняетесь распоряжению местной полиции. Господин пристав, не угодно ли вам взять этого человека под конвой?

– Может быть, вы скажете мне все-таки, в чем меня обвиняют?

– Я не обязан вступать с вами в объяснения, но извольте, я могу сообщить вам. Вы уличаетесь в самозванстве, в нескольких убийствах, в покушении на отравление тестя и в истязании жены. Довольно с вас?

– Макарка-душегуб! – произнес Ягодкин.

Злодей побледнел и зашатался. Этого открытия он никак не ожидал. Значит, все погибло! Бежать, сопротивляться невозможно. Выхода нет.

– Где ваш сообщник-рабочий, которому вы передали отравленную бутылку? – продолжал Ягодкин, который наслаждался растерянностью пораженного злодея.

Макарка водил глазами, сжимал и разжимал кулаки, переминался с ноги на ногу.

– Слушай, Макарка, – грозно произнес Густерин, – я с тобой церемониться не буду, и ты лучше отвечай на то, что тебя спрашивают! Слышишь?!

И он топнул ногой, подступая лицом к лицу к злодею. Тот молчал.

– Ты долго дурачил правосудие и общество! Ты – беглый каторжник, бродяга, душегуб, проник в почтенное сословие, жил как честный, уважаемый коммерсант и продолжал свои злодеяния! Довольно! Настало время тебе дать ответ! Отвечай же, где Степанов и рабочий-соучастник?

– Там, там, – тупо шептал Макарка, который все еще не мог овладеть собой.

– Да что с ним разговаривать! Ведите его сзади, пойдемте на завод и к нему в квартиру.

– Позвольте связать ему руки, – шепнул Ягодкин на ухо начальнику.

– Нет, неудобно, не надо…

Процессия пошла по заводу.

– Управляющий связанный лежит в кладовушке, – громко произнесло несколько рабочих.

– Кто? Степанов?!

– Точно так!

– Ведите нас скорее.

– Ключ где? – закричал Густерин, когда они подошли к двери с большим висячим замком, откуда раздавались стоны.

– У них-с, – отвечали рабочие, указывая на Макарку.

– Ключ!

– Не знаю, не помню.

– Ломайте двери!

Несколько ломов быстро сорвали двери с петель. Степанов с перекрученными руками лежал на кулях и стонал от боли. Когда он увидел Густерина и сзади растерянного, бледного зятя Петухова, он забыл все и бросился к ним.

– Ради Бога, спасите Петухова, он умирает!

– Успокойтесь! Петухов и дочь отправлены уже в больницу.

– Ганя?! Он убил Ганю!

– Пока ничего не известно.

Веревки перерезали; глубокие рубцы свидетельствовали, что Макарка скрутил Степанова как опытный каторжник.

Степанов не мог владеть руками.

Густерин приказал немедленно отвезти Степанова в ту же больницу.

– Каков злодей! – переглянулись Ягодкин с Густериным.

– Да, душегуб настоящий! Идемте к нему на квартиру! Нужно сейчас сделать предварительный обыск и все опечатать.

– На квартиру! – воскликнул Макарка, и глаза его оживились; он сразу преобразился. К нему вернулось самообладание; рот искривился, он откинул голову и посмотрел в упор на Густерина.

– Я думаю, ваше превосходительство, скоро вы пожалеете о своей поспешности!

Ягодкин заметил перемену, происшедшую в Макарке:

– Злодей что-то замышляет. Надо быть осторожнее.

– Пустяки! Его песня спета! – И, обращаясь к Макарке, Густерин произнес: – Ты не запугивать ли меня хочешь?

– Увидите, ваше превосходительство! Я честный человек, купец; вы опозорили меня, разоряете, и вы ответите за это!

Макарка говорил тем же самоуверенным и спокойным тоном, как всегда. От недавнего конфуза и растерянности не осталось и следа.

– Я-то отвечу за свои распоряжения. Посмотрим, как ты ответишь за свои подвиги! Идемте, господа. Окружить Макарку, чтобы он не вздумал убежать.

– Меня зовут, ваше превосходительство, Иваном, а не Макаркой, и бежать честным людям нет надобности.

– Молчать! – повелительно произнес Густерин и пошел вперед.

Рассказы о событиях на заводе Петухова облетели уже всю заставу, и толпа народа собралась у ворот. Они пошли по двору.

Арестованный рабочий-соучастник рыдал как ребенок и молил отпустить его.

Макарка шел бодро и спокойно, заложив руки за спину, и весело поглядывал на любопытные головы, высунувшиеся из окна. Нельзя было поверить, что это преступник, уличенный в целом ряде кровавых злодеяний. Встречавшиеся соседи почтительно с ним раскланивались, уверенные, что он ведет к себе гостей. Ягодкин не спускал с него глаз.

«Что-то он задумал. Быть беде. И отчего Густерин не скрутил ему рук?!»

Вот и домик «Красного кабачка».

– Ломайте двери.

Понятые с городовыми быстро исполнили приказание.

– Все ли на местах? – спросил Густерин.

– У каждого окна по два агента, а у дверей по городовому; дом окружен со всех сторон.

– Идите вперед, – приказал Густерин Макарке.

Арестант развязно вошел в двери и, обращаясь к окружающим, произнес:

– Милости просим!

Одно мгновение… Он проскочил в подъезд, захлопнул вторые двери и повернул ключ.

– Проклятие! – заревел Ягодкин и бросился к двери…

– Ломайте скорее!.. Стража, приготовьте револьверы, смотрите в оба, – закричал Густерин на улицу.

– Выходы все заняты, он не уйдет!

Дверь подалась и под напором нескольких дюжих плеч распахнулась. Макарки нигде не было!