Дмитрий Ильич Павлов с нетерпением ждал возвращения бродяжек, взявшихся доставить Макарку-Куликова. Из беседы с хозяином постоялого двора он узнал, что Куликов начал хворать и недавно чуть Богу душу не отдал. «Только бы мне его благополучно в Петербург доставить, – думал Павлов, – а там пусть помирает, развяжет руки жене: несчастная женщина хоть право на помощь получит и от ребят избавится…»

Прошло более трех часов. Павлов начинал уже тревожиться, как вдруг хозяин прибежал к его столу.

– Ведут, ведут, еле живого ведут под руки. Вот оттого и долго так…

Добрых пять минут еще прошло, пока компания трех ободранных бродяжек подошла к постоялому двору. Павлов встретил их как дорогих гостей и, увидев Куликова, не узнал его – так он исхудал и переменился.

– Спасибо, братцы, вот вам за труды, – произнес Павлов, давая бродяжкам деньги и усаживая расслабленного Куликова.

– Вы меня не узнаете? – обратился к нему Дмитрий Ильич.

– Виноват, не могу признать.

– А помните, с чиновником мещанской управы мы были у вас и спрашивали насчет паспорта, который вы продали в этапе.

– Помню, помню. Разве это дело не началось еще?

– Нет еще, и знаете, что вам придется ехать с нами в Петербург?

– О! Я не в состоянии теперь доехать!

– Живого или мертвого, мы должны доставить вас в Петербург! В Орле нас ждет чиновник сыскной полиции… У меня извозчик ожидает, едемте сейчас!

– Не могу, не могу! Пожалуйста, спрашивайте что хотите, только оставьте меня здесь, я даже до Орла не в состоянии дотащиться!

«Новое несчастье, – мелькнуло в голове Павлова, – он действительно очень плох и не доедет до Петербурга!»

– Умоляю вас, дайте мне, пожалуйста, выпить водки, – просил Куликов, – горит в горле, жжет все внутри!

– Голубчик, тебе водка – яд, постарайся удержаться: нам ведь необходимо тебя везти в Петербург во что бы то ни стало!

– Слушайте, добрый господин! Поверьте мне, дураку! Я пью тридцать три года и знаю хорошо свою натуру! Если вы не станете давать мне водки, я слягу и, верно, скоро помру, а если вы будете держать меня постоянно пьяным, я доеду, пожалуй, и до Парижа! Только не давайте мне опохмелиться совсем! Вот я вторую неделю не пью, целовальник не отпущает больше в кредит, и я болен, умираю.

– Напьешься и совсем сляжешь! Доктора…

– Не говорите про докторов! Ничего они в нашей натуре не понимают, потому что они немцы и немецкую науку превзошли! А что русскому здорово – то немцу смерть! Давайте любого доктора, пусть выпьет залпом косушку сивухи в кабаке. Он тут и готов будет, а для меня две косушки – порция! Выпил две косушки, и я молодцом! Я не зря вам сказываю! Тридцать лет пробую на себе. Только вот одно горе: что дальше, то больше водки нужно, а она дорога’, проклятая! Прежде довольно бывало две-три косушки в день, а теперь пять-шесть выпиваю – и то не пьян! Вы думаете, я не работаю или ворую деньги на пьянство? Ни-ни! Во как работаю! По двое суток иногда кругом работаю, хорошие деньги зашибаю, а семье помогать не в состоянии: дорога водка! Мало выпью – работать не могу; много выпьешь – все деньги пропьешь! Вот жисть наша постылая!

Куликов говорил это с увлечением и с таким убеждением, что колебавшийся Павлов приказал наконец подать полштоф.

«Все равно, – подумал он, – в теперешнем виде его не довезешь до Петербурга, а пьяный, может быть, и в самом деле он бодрее!»

Когда слуга принес бутылку водки, Куликов задрожал весь от радости и потянул трясущиеся руки к столику. Он выпил залпом стакан, другой, третий, и каждый раз, чмокая, потирал живот.

– Вот-вот, спасибо вам, вот отлегло, теперь лучше, теперь мне хорошо.

– Вы закусили бы, съешьте что-нибудь!

– Не могу. Я не закусываю. Так лучше.

Он оживился. Потухшие глаза забегали. Руки перестали трястись.

– А водку-то вам подали не ту, что мы пьем! Ароматная, мягкая. Дозвольте прикончить бутылочку!

– Не много ли будет?

– Ни в жисть! Этой водки хоть ведро можно выпить! Одно благоухание!

– Пейте, мне не жалко.

Куликов схватил бутылку с любовью, поднял ее на воздух, смеряя, сколько еще там осталось влаги, и налил стакан.

– Ах, барин, есть ведь люди, которые сколько хотят могут пить такую водку? Счастливцы! А то и сивухи-то подчас на коленях не выпросишь! И отчего это наша водка не такая? Та жжет внутри, воняет и водой отдает, а эта – хрусталь.

Куликов не переставал восхищаться, пока не выпил остатки бутылки. Печально отодвинул он пустую бутылку в сторону и встал.

– Ну, теперь поедем в Орел, – произнес он, – вот мне и лучше, гораздо лучше. Благодетель вы мой, нельзя ли с вами за Париж куда-нибудь, на край света уехать! Только, только…

Он утер рукавом своей грязной блузы набежавшую слезинку.

– Только семья-то моя, верно, не евши сидит!

– Не беспокойтесь, я дал вашей жене девять рублей и перед тем, как мы уедем, дам еще двадцать пять.

Куликов повалился в ноги Павлову:

– Кормилец, благодетель истинный наш, да за что милости такие?

– Встаньте, встаньте, пора ехать. Не стоит благодарить, я ведь не для вас это делаю!

Павлов был на седьмом небе: он не рассчитывал на такой быстрый успех поисков; Куликов не мог еще переварить «чудной» водки, извозчик хорошо отдохнул и закусил на господский счет; даже клячонка после долгой стоянки бодрее бежала, мотая головой и размахивая хвостом. Солнышко палило меньше. День давно перевалил за двенадцать, и в воздухе чувствовалось свежее, не так было душно. Торжествующий, самодовольный Павлов вошел в гостиницу. За ним следовал Куликов.

– Чиновник Иванов у себя? – спросил он коридорного.

– Дома-с.

Он вошел в номер.

– Неужели нашли? – встретил их Иванов.

– Еще бы! В лучшем виде!

– Да вы лучше нас производите обыск.

– Еще бы не лучше! Для меня это дело – вся жизнь, надежда, может быть, счастье, а для вас – поручение за номером таким-то, и только! Сбыл поручение с рук, и дело в шляпе!

– Так это вы – Куликов? – обратился Иванов к блузнику.

– Я-с, – важно ответил Куликов, выпятив вперед грудь и заложив руки за спину. После выпитой бутылки «чудной» водки он как-то возгордился, почувствовал себя если не барином, то, во всяком случае, человеком с весом и достоинством. Водка в одно и то же время оживила его и воскресила энергию, возбудила нервную систему.

– Так! Только не мешало бы, – обратился Иванов к Павлову, – переменить ему костюм. В таком виде его неудобно везти.

– Разумеется. Мы сведем его в магазин и оденем с головы до ног. А пока нужно отправиться всем вместе в управу для засвидетельствования его личности и удостоверить, что другого Куликова Ивана в составе мещанского общества города Орла не значится.

В управе не встретилось никаких недоразумений. В присутствии его состава членов и старост управы Иванов сделал опрос Куликова:

– Как звали того арестанта, которому ты продал за пять рублей паспорт?

– Макарка-душегуб.

– Как он выглядел?

– Крепкий, коренастый мужик, лет тридцати, светлые волосы, глаза навыкате.

– Ты подружился с ним?

– Да, мы сошлись хорошо. Он рассказывал, как зарезал немца, купеческую семью в Петербурге и отрубил голову любовнице, которая хотела его выдать полиции; как в Саратове его нанимали убить старого мужа одной барыни, а он, получив пятьсот рублей по условию, ограбил еще убитого тысячи на полторы. Много кой-чего он рассказывал.

– Как же ты такому разбойнику отдал свой паспорт?

– А мне-то што? Ведь он заплатил пять рублей!

– Заплатил! Ты помог ему бежать, он еще загубил несколько душ.

– Так он загубил, а не я. Мне-то што?!

– Ты после не встречал его?

– Ни-ни. Да где же встретить, я из Орла не выезжал.

– И раньше не встречал?

– Ни-ни…

– А если его теперь показать тебе, узнаешь?

– Еще бы! Как не узнать! Почитай два месяца вместе шли, да и рожа-то у него приметная.

Иванов составил протокол допроса, который подписали все присутствующие. Затем были произведены выемки из книг. Кроме Куликова Ивана и родного брата его Петра, безвыездно живущего в Орле, никаких Куликовых в составе орловских мещан нет, и последние четыре года управа паспортов на имя Куликова никаких не писала. Очевидно, в паспорте петербургского Куликова подчищен год или самый паспорт фальшивый.

Члены скрепили выписку из книг своею подписью.

Они раскланялись в управе и только что хотели идти, как увидели у входных дверей прятавшуюся, оробевшую Куликову.

– А вот и жена, отдай ей деньги и простись, – сказал Павлов.

Куликов подошел к жене и, нахмурившись, передал кредитку. Как ни любил он семьи, а отдать деньги было жаль. Дадут ему водки или нет – это еще вопрос, а на «бумажку» он мог бы жить целый месяц беззаботно, расплатиться в кабаках, восстановить кредит.

Куликова приняла бумажку тоже нехотя. Она со страхом смотрела на господ. Верно, смеются господа, сейчас отымут бумажку и еще ее, пожалуй, в тюрьму посадят. Дети опять останутся голодными. А за что? Она и не просит вовсе. Она знает, что даром никто таких капиталов не бросает. В своей жизни такой большой бумажки она и не держала никогда в руках.

– Простите меня, грешную, – шептала она, – не губите, возьмите назад…