Третьего мая 18… года в одном из отделений петербургского окружного суда было назначено к слушанию сенсационное дело о неслыханном по дерзости убийстве камердинера графа Самбери и ограблении его фамильных брильянтов. Злодей, совершивший это, выражаясь языком репортеров, «кровавое злодеяние среди белого дня», был схвачен и сознался; при нем нашли часть похищенных денег со следами крови, брильянты же исчезли; по всей вероятности, их успели вывезти за границу.

Настал день суда. На скамью подсудимых ввели тщедушного, исхудалого, кроткого, как овечка, «злодея» с добрым выражением красивых голубых глаз. Его светлая курчавая голова, тихий, мягкого тембра голос и робкие движения обратили на себя внимание даже прокурора.

«Неужели этот человек мог нанести удар камердинеру, взломать все шкафы и так искусно спрятать концы в воду?» – задавал себе вопрос прокурор.

– Где же страшный злодей? Неужели этот? – шептались между собой присяжные заседатели.

Начался процесс. Прочитали обвинительный акт.

– Признаете ли себя виновным? – спрашивают Антона.

Он пугливо озирается и молчит. Вопрос повторили.

– Виноват…

Зала вздрогнула, все заволновались, послышались вздохи.

– Расскажите, как вы совершили преступление? – предложил председатель.

Преступник молчит. Он низко опустил голову. Грудь высоко поднимается, он с трудом переводит дыхание.

– Вы можете ничего не говорить. Закон предоставляет вам право не отвечать. Не хотите?

– Мне нечего рассказывать, господа судьи, – тихо произнес Антон, – я сознался, я виновен, но я никого не убивал и не грабил.

– Зачем же вы сознались?

– У меня нашли деньги с кровью, мне не поверили бы, если бы я сказал правду. Все равно, судите меня.

– Вы теперь можете рассказать. Поверить или не поверить вам – дело присяжных заседателей.

Антон еще ниже опустил голову и замолчал.

– Пригласите свидетелей.

Судебный пристав ввел Тумбу, Рябчика, двух дворников – понятых, двух кухарок графа Самбери и чиновника сыскной полиции, производившего дознание.

Свидетелей, кроме Тумбы и Рябчика, привели к присяге. Священник разъяснил им святость присяги, а председатель добавил, что ложное показание под присягой карается строго.

Первого допрашивали Тумбу, который объявил себя не помнящим родства.

– Что ты знаешь по делу?

– Ничего…

– Антон Смолин ваш товарищ?

– Нет.

– Он при вас сознался в убийстве камердинера?

– При мне. Только он зря сознался.

– Как зря?

– Так зря. Он не убивал никого, да ему и не убить.

– Суду не интересно знать ваше мнение. Потрудитесь говорить только о фактах: значит, он сознался?

– Сознался.

Свидетель Рябчик, тоже «не помнящий родства», явился закованным в ножные кандалы. Он осужден уже за убийство неизвестного у Громовского кладбища, в канале, когда он душил Машку-певунью. Кто этот убитый – так и осталось неизвестным, по всей вероятности, какой-нибудь приезжий торговец.

Рябчик показал то же, что и Тумба. И он высказал мнение, что Антошка-голодный, как они звали бедного парня, не «мог мухи убить, а не только человека». Этакое убийство впору Сеньке-косому или Макарке-душегубу, и даже они, то есть Тумба, Рябчик и другие, не возьмутся за такое дело.

Следующие свидетели, дворники-понятые, повторили обстановку, при которой Антон сознался в убийстве, и рассказали, как у него нашли деньги все в крови. Денег оказалось двести рублей, тогда как одет он был нищим, и, очевидно, не мог ни заработать, ни получить честным путем такой суммы.

Кухарки, видевшие в день убийства на дворе оборванца, давали показания неопределенно:

– Похож был, но верно сказать не можем.

Они не видели в лицо проходившего по двору и не знают, имел ли он «прикосновение» к квартире графа Самбери.

Самым существенным и важным было показание чиновника сыскной полиции, говорившего полтора часа. Он подробно описал быт громил Горячего поля, среди которых Антон прожил полтора года и, следовательно, не мог не участвовать в их грабежах и кражах. Дознанием не удалось установить, один ли Антон убил камердинера или в компании с кем-нибудь. Весьма возможно, что Антон был с теми же Тумбой или Рябчиком, а смертельный удар нанес не он, а товарищ, но все-таки Антон участвовал в этом убийстве, участвовал активно, как и сам сознался, воспользовался частью добычи, которая, в виде окровавленных денег, у него найдена, и упорно не хочет выдать ни своего сообщника, ни похищенных брильянтов. Такое запирательство и укрывательство усиливает вину Антона, и если бы ему удалось разжалобить присяжных заседателей, то население столицы оказалось бы в серьезной опасности. Полиция и суд бессильны в борьбе с такими злодеями, которые все прикрывают друг друга, собираются в шайки и нападают на квартиры. Поймать их на месте преступления удается очень редко, а улики, даже веские, не всегда достаточны для суда.

Показание это было настоящею обвинительною речью, основанною на фактах и официальных данных. Прокурор немного только добавил к этой речи и требовал Смолину безусловно обвинительного вердикта.

Защитник, назначенный судом по очереди защищать Смолина, говорил вяло и мало. Не все ли равно, в сущности, за что бродяга Горячего поля пойдет на каторгу? Если он не убил камердинера, то, верно, десять раз участвовал в других убийствах, но не попадался!

Такое именно впечатление произвела речь защитника на присяжных заседателей.

– Вы внимательно выслушали судебное следствие, – закончил он, – и по совести вынесете ваш приговор.

Последнее слово было предоставлено подсудимому.

– Не убивал я, господа судьи, никакого камердинера и не знаю ничего об этом деле. Клянусь вам, господа судьи…

Антон произнес это полушепотом…

Председатель сказал резюме, вручил старшине присяжных вопросный лист, и они удалились совещаться. Настало самое томительное время для Антона. До этой минуты ему все казалось, что кто-то скажет правду и защитит его! Ведь не убивал же он камердинера? Он вовсе и в городе не был с тех пор, как вернулся с родины. Как же могут обвинять его? Должны же они познать истину!

– Ваше превосходительство, – вдруг закричал Антон, обращаясь к проходившему мимо судебному приставу.

– Молчать! Что ты с ума, что ли, сошел!

– Ваше превосходительство, – не унимался он, – подождите, дайте сказать.

– Молчи! Теперь ничего нельзя говорить!

Антон беспомощно упал на скамью.

И опять помчались мысли о прошлом, о деревне, о Груше, о свадьбе с двумястами рублями, с новой избой, лошадкой, коровой.

Антон сидел неподвижно, уставив глаза в одну точку – резной шарик на спинке кресла старшины присяжных. Шарик точеный, красивый. Ему казалось, что этот шарик тоже его судит и тоже хочет обвинить.

Раздался громкий резкий звонок. Серебристый голос электрического звонка пронесся по коридору и переполошил всех. Публика бросилась занимать места. Вышли прокурор, защитник. Они зевали. Им было скучно. Пустое, безынтересное дело, а затянулось.

– Суд идет! – объявил судебный пристав.