Елена Никитишна более часа пролежала в глубоком обмороке в лазарете дома предварительного заключения. Врач, находившийся при ней, констатировал страшное расстройство всей нервной системы и полагал, что больная требует продолжительного, систематического лечения. Когда Елена Никитишна очнулась, она была настолько слаба, что не могла даже говорить, и глазами спрашивала окружающих, где она, что с ней? Медленно сознание и память стали возвращаться; она вспомнила свой допрос у следователя, очную ставку с Куликовым и страшную новость о сумасшествии Ильи Ильича. Можно ли быть несчастнее ее?! Все в голове перемешалось. Страдания физические и нравственные были так велики, что Елена Никитишна не смела ни шевельнуться, ни думать о чем-нибудь.

Два дня Елена Никитишна лежала без пищи и со слабым сознанием. Мало-помалу она стала приходить в себя. Теперь у ней была забота очистить совесть перед обоими своими мужьями. Один спит в сырой земле, другой сидит в доме умалишенных, и оба загублены ею! Перед которым же она больше виновата? С которого она должна раньше начать?

Сердце говорило ей, что Онуфрий Смулев все равно спит непробудно и вернуть ему жизнь его она не в состоянии, чтобы ни делала.

На шестой день после обморока Елена Никитишна встала, несмотря на слабость и головную боль. Она за это время, и особенно последние дни, заметно постарела, осунулась и похудела; глаза потеряли живость, взор потух, в голове показалась седина. От прежней гордой, красивой и изящной женщины осталась лишь тень, несколько сгорбленная, сутуловатая. Если бы Коркина увидела себя в зеркало, она не узнала бы себя, так сильно она переменилась! Но в доме предварительного заключения зеркал не полагается.

Елену Никитишну повели из лазарета к следователю опять под конвоем тех же двух жандармов, которые водили ее раньше.

Следователь принял арестантку очень любезно, усадил и возобновил прерванный обмороком разговор:

– Итак, сударыня, я еще раз обращаю ваше внимание на то, что, кроме вашего заявления, у нас нет решительно никаких данных продолжать начатое следствие.

Коркина молчала.

– Ваше теперешнее состояние, семейное горе – все это указывает на то, что заявление было сделано вами по меньшей мере недостаточно обдуманно; а так как оно противоречит имеющимся у нас данным, то достаточно будет вам взять его назад, чтобы немедленно получить свободу. Понимаете?

Елена Никитишна сидела неподвижно с опущенной головой и, казалось, не слышала следователя. При его вопросе «понимаете?» она очнулась и, схватив обеими руками за голову, воскликнула:

– Ох, не могу, не могу! Понимаете ли, не могу! Я должна, должна расплатиться за смерть Смулева!

– Но вы подумайте, что вы делаете! Главный свидетель всего, Сериков, умер… Макарка-душегуб – пустой звук; значит, вы несете одна ответственность за всех! Вы будете не сообщницей, а прямо убийцей, потому что в участие мифических лиц никто не поверит, как не поверят вам, что вы ничего не знали после горячки! Напротив, горячка, отъезд из Саратова с любовником – все это свидетельствует против вас!

– Хорошо! Пусть! Разве я боюсь последствий?! Бедный Илья! – вдруг залилась она слезами.

– Послушайте, но кто же мешает вам и подать такое же заявление, и начать вновь дело, когда вы получите более веские данные о предполагаемом убийстве вашего первого мужа.

– Улик и так слишком много! Эти улики в моей совести! Я убеждена, что под тремя березами на Волге найдут кости несчастного Смулева. Разве этого мало? Это не улика?!

– Улика тяжелая и для вас бесповоротная. Если кости будут найдены, вам грозит бессрочная каторга; никакие ссылки на Макарку или Серикова не облегчат вашей участи, но пока костей никто не находил и про холм этот, кроме вас, никто не знает!

– Я покажу вам его, и вы тоже будете знать!

Следователь пожал плечами:

– Я говорил уже вам, что вы могли бы поехать в Саратов и там заняться розысками. Это нисколько не изменило бы дела, а вы избавились бы от этапного путешествия, да и мужу могли бы помочь. Он одиноко сидит теперь в больнице и все бредит вами.

Коркина закрыла лицо руками и тихо плакала. Она колебалась. Наконец, встав с кресла, она твердо произнесла:

– Нет, господин следователь, я не беру назад своего заявления и подтверждаю его во всех частях.

Следователь быстрым движением надвинул очки на глаза и стал поспешно писать. Он написал постановление о переводе арестантки Коркиной в пересыльную тюрьму для направления ее этапным порядком в распоряжение саратовского окружного суда. Когда он кончил, то прочитал постановление обвиняемой и спросил:

– Не имеете ли заявить что-нибудь?

– Ничего, – тихо ответила Елена Никитишна.

В коридоре были два солдатика без шпор и звонких сабель, но с обнаженными тесаками на плече. Они пропустили Коркину вперед и пошли по пятам. На дворе их ожидала карета с опущенными шторами. Елена Никитишна и не подозревала, что это любезность следователя, а простых арестантов водят по мостовой, по всем улицам столицы, среди бела дня.

Карета, громыхая и едва двигаясь, выползла на Литейный проспект, и дохлые клячонки потащили ее по Сергиевской, через Пантелеймоновский мост, по Конюшенной и Казанской, до ворот пересыльной тюрьмы, на углу Демидова переулка.

Боже милостивый! Что это за женщины?! Изуродованные, испитые, в арестантских халатах, почти все старухи, хотя некоторым нет и двадцати пяти лет от роду, с циничными до отвращения телодвижениями и выражениями. Они встретили «барыню в шляпке» дружным хохотом и градом острот. Костюм Елены Никитишны, помятый и попорченный последними скитаниями, представлял такой резкий контраст с окружающими «товарками» и в то же время имел вид такого убожества, что даже служители не удержались от улыбки. Арестанток эти улыбки подзадорили, они сделались смелее и от шуточек перешли к действию. Коркину стали щупать, поправлять туалет и при общем хохоте сорвали с нее шляпу.

– Смирно, – крикнул стражник и стал делать перекличку.

Когда дошла очередь за Коркиной, то тогда только заметили, что она прислонилась в углу, без чувств. Ее перенесли в лазарет.

Она пробыла в лазарете сутки… На следующий день отправлялся этап в Москву, и ее в разряде «больных» назначили везти «в телеге»… Это преимущество больных и слабых… Их не водят пешком, а везут в розвальнях ломовой подводы.

Начальник тюрьмы очень удивился, узнав, что «больная» отправляется в такую дальнюю дорогу, как Саратов, осенью и не имеет никакого узелка с вещами, ни копейки денег и какой-то странный визитный костюм, сильно помятый. Он спросил об этом Коркину.

– Я просила бы, как милости, дать мне казенную одежду, – отвечала Коркина.

Она сидела, потому что не в состоянии была стоять на ногах.

– Извольте, но не желаете ли дать знать домашним.

– Нет, нет, пожалуйста, окажите мне милость… Я могу быть одета, как все арестантки, мне ничего не нужно…

– Хорошо…

Коркину нарядили в халат, серый платок на голову и толстые кожаные туфли на ногах.

Рано утром на следующий день многочисленный этап вышел из тюремных ворот и направился по улицам к Николаевскому вокзалу… На телеге сзади ехала Коркина…

Никто из знавших Елену Никитишну никогда не узнал бы в старой больной бабе, сидевшей на возу, этой красивой молодой дамы, блиставшей еще недавно в театрах и клубах.