– Лена, Лена, куда ты, – остановил Коркин жену, с трудом догнав ее около самого «Красного кабачка».

Елена Никитишна точно очнулась после летаргического сна и смотрела тупым взглядом на мужа.

– Куда ты, – повторил Коркин, со страхом смотря на побледневшую и растерявшуюся жену.

– Я… Я… Пройтись пошла.

– Чего же ты бежишь так?

– Я… Я… Не бегу, я шла. Разве скоро?

– Да помилуй, я едва бегом догнал тебя! Лена, что с тобой, ты дрожишь? Пойдем скорей домой!

– Да, пойдем, мне худо.

Тяжело опираясь на руку мужа, Коркина едва-едва дошла до дому и упала на диван без чувств. Илья Ильич послал скорее за доктором, который велел немедленно раздеть больную, уложить в постель и прописал ей лекарства.

– Что с ней такое? – тревожно спрашивал Илья Ильич.

– Сильнейшее нервное потрясение. Не случилось ли у вас какого-нибудь неожиданного горя? Семейное несчастье?

– Представьте, что решительно ничего не было! Как есть ничего! Все совершенно благополучно! Она несколько дней на себя не похожа.

– Право, не знаю. Но только нервы у ней возбуждены до крайности, я опасаюсь, что у нее будет нервная горячка…

К вечеру Елене Никитишне стало лучше. Доктор, заехавший вечером, не велел ее беспокоить и прописал на случай успокоительную микстуру.

Елена Никитишна не долго спала. Вскочив с постели, она протянула вперед руки и закричала:

– Не троньте, не троньте его! Не позволю! Не дам, не надо, не надо!

Горничная схватила ее за руки.

– Барыня, барыня, лягте, успокойтесь.

– Ах, это ты, Дуня, – очнулась она, – а барин спать ушел?

– Пошли отдохнуть, приказали разбудить их, как только вы проснетесь.

– Нет, нет, не буди, Дуня, не надо. Пусть спит. Знаешь, Дуня, у меня есть к тебе просьба.

– Приказывайте, барыня, я все исполню.

– Постой, сходи посмотри, спит ли барин.

Дуняша ушла, а через минуту вернулась.

– Спят, не раздеваясь.

– Слушай, Дуня… Ты знаешь, здесь недалеко трактир Куликова?

– Знаю, знаю. «Красный кабачок».

– Этот самый. Так слушай. Сходи завтра рано утром к Куликову и скажи, что я очень больна и прошу его написать все, что он хочет мне сказать. Я хотела принять его сама завтра, но не могу, а мне очень нужно узнать у него про одно дело. Только, понимаешь, ни Илья Ильич, ни другой кто-нибудь не должны никогда ничего об этом знать! Слышишь?! Ты клялась ведь!

– Не извольте беспокоиться, сударыня, никто не узнает.

– Спасибо! А я тебя не забуду! Ах, как мне тяжело!

Елена Никитишна откинула голову и закрыла глаза. Тень Онуфрия Смулева, ее первого мужа, как кошмар, давила ее. То он являлся ей окровавленным, со страдальческим лицом, зияющей раной на шее, то грозным, величественным, гневным, с протянутой карающей рукой. Иногда ей явственно слышался голос Смулева, звавшего ее на помощь, просившего пощады, а иногда голос этот звучал так громко, что она вскакивала с постели и хотела бежать. С того самого вечера, когда Куликов таинственно намекнул ей на Серикова и на исчезновение Смулева, мысли о покойном муже не выходили у нее из головы и преследовали днем и ночью; во сне и наяву она переживала роковые события в Саратове.

Она готова была сейчас вскочить и бежать к Куликову, но голова, руки и ноги не повиновались ей. Силы покидали ее. А призраки опять выходили из глубин комнаты, подвигались все ближе к ней, готовы были, казалось, навалиться на нее.

– Уйдите, оставьте, – кричала она, – я не виновата, не виновата: я никого не просила, не хотела, видит Бог, я не виновата.

Илья Ильич прибегал из кабинета, брал руку больной и нежно упрашивал:

– Леночка, милая, успокойся, я ни в чем не виню тебя, я тебе верю, будь покойна; ведь я пошутил только с запиской от портнихи, я тебя не ревную.

– А? Что? Что ты говоришь? – приходила в сознание больная и смотрела на мужа. – Это ты? Ну, слава Богу! А что я кричала?

– Ты все себя коришь, убиваешься! И что ты? Неужели все из-за той записки от портнихи?

Елена Никитишна горько улыбнулась, хваталась за голову и ничего не отвечала.

Так прошла вся ночь, долгая, томительная, показавшаяся всем целой вечностью. Казалось, конца не будет этой хмурой, мокрой, осенней ночи. Елена Никитишна прислушивалась к ночной тишине, и до ее слуха доносился рев ветра, перемешивавшийся с ударами дождевых капель. Жутко делалось на душе от этого ненастья, но для больной оно вполне гармонировало с ее собственным настроением, и поэтому-то так невыносимо тяжко ей было.

– Дуня, Дуняша, – звала она горничную; но девушка под утро крепко уснула здоровым сном уставшего человека.

– Ильюша! – пробовала кричать Елена Никитишна, которой ночное одиночество было невыносимо, но муж тоже крепко спал в своем кабинете, положившись на горничную. Больная хотела встать, чтобы растолкать Дуню, и не могла. Хотела кричать и чувствовала, что звуки выходили слабые, чуть слышные, похожие на стоны. Она нехотя всматривалась в даль и как-то особенно рельефно видела все те же странные призраки.

– Убийца, убийца, преступница. Куликов с жандармами и полицейскими идет за тобой. Вот, вот шаги их уже приближаются. Наступает час расплаты, цепи готовы уже для тебя, и кандалы припасены. Чу! Звонят уже у подъезда… Дуня, беги отворяй! Принимай, счастливая вдовушка, дорогих гостей.

– Ильюша! – закричала больная, собрав последние силы, и упала без чувств на подушки.

Илья Ильич услыхал этот крик, прибежал в спальню и увидел храпевшую в углу горничную и бесчувственную жену, голова которой свесилась с постели. Он бросился к ней. Больная не приходила в сознание. Ногой растолкал он служанку и послал ее скорее за доктором. Весь дом поднялся на ноги. На дворе начало светать. Принесли льду, терли виски, давали нюхать нашатырный спирт. Только через полчаса, когда явился доктор, удалось вывести больную из продолжительного обморока. Она несколько раз вздохнула, открыла глаза, но сейчас же опять закрыла их от нестерпимой головной боли.

– Как могли вы оставить жену одну ночью! Верно, она чего-нибудь страшного испугалась, – укоризненно заметил доктор.

– Жена покойно уснула с вечера, я долго сидел и оставил на смену горничную.

– Вон, негодяйка, – закричал Илья Ильич, увидев Дуню, – вон, чтобы тебя ни минуты не было здесь.

– Простите, барин, я…

Но Илья Ильич не дал ей кончить и, схватив за шиворот, вытолкал из комнаты.

Елена Никитишна медленно приходила в себя, и только через несколько часов сознание совсем вернулось к ней, хотя с трудом, могла шепотом говорить.

– Дуня где? – был первый ее вопрос.

Илья Ильич очень удивился:

– Зачем тебе Дуня?

– Позовите… Пусть тут сидит…

– Леночка, я прогнал ее, она всю ночь спала и чуть не убила тебя… Я велел приказчику рассчитать ее.

– Что?! Как?! Нет, нет, верни скорей! Она нужна мне, скорей, скорей. Ай, голова! Верни скорей!

– Не раздражайте больную, – шепнул доктор, – исполняйте все, что она приказывает.

Илья Ильич выбежал на кухню. Старательный приказчик в точности исполнил приказание хозяина и, давно уже рассчитав горничную, выгнал ее из дому.

– Беги, разыщи ее, барыня требует.

– Где же теперь ее разыщешь? Побегу, попробую.

– Сейчас она придет, – успокоил Илья Ильич жену, вернувшись в спальню.

– Спасибо, – прошептала больная, – Ильюша, худо мне. Пошли опять за священником.

– Полно, Леночка, успокойся! Ты изводишь себя только.

– Нет, пошли, мне надо, я хочу. Я могу… Мо…

Она не договорила и закрыла глаза.