Все это было очень и очень давно. Эти истории сохранились лишь в легендах, чтобы помнили о них потомки рода Соръёхан ёх.

А потом началась другая история, о которой Кунаватнэние еще предстояло узнать, она только превращалась в легенды.

В начале XVIII века небольшому роду Соръёхан ёх вновь пришлось спасать божество. Люди русского царя все чаще добирались до их родовых земель. Кроме торговцев стали появляться люди в черных одеждах. Все они хотели одного: чтобы небольшой по численности народ принял их веру – православие. У народа ханты, считали они, нет никакой веры – дикие, безбожные идолопоклонники в шкурах. Только раз за разом жители местных родов – Соръёхан ёх, Хашкурт ёх, Ланкивош ёх, Ощтаркурт ёх и другие – отказывались креститься. Пришельцы же разрушали священные лабазы, безжалостно сжигали одетых в шкуры, как и сами ханты, кукол-божеств. Все, чему веками поклонялся маленький народ, уничтожалось, и рушился смысл их жизни. Ломалась у слабой, податливой части людей вера в Небесного Турама, их хранителя.

Купцы везли обжигающий нутро и сознание спирт, который отнимал силы в ногах и руках некогда быстрых и сильных людей. Великим пожаром спирта у людей по всей хантыйской земле отнималась воля к жизни. Сам Великий Турам не мог помочь им с далеких небес. Может, уснул крепко? А может, вера людей была не настолько крепкой?

И все же лишь при одном упоминании о принятии православия агрессия со стороны местных жителей становилась опасной.

По представлениям ханты, Великий, Всемогущий Сорни Турам, так же как и другие боги, восседал на небесах со своими многочисленными детьми и внуками. Уничтожить его помощников-духов на земле означало оставить Великого Турама без сил, без всякой помощи.

В семидесятые годы XVIII века в Кушевате местные русские построили деревянную церковь Пресвятой Троицы за счет средств казны.

Глава большого рода Соръёхан ёх, люди которого проживали в двух гортах – Халащгорт и Вулыгорт, перестал доверять пришлым, но всегда встречал гостей приветливо – с чаем, теплой постелью, добрым словом и помощью. Так заложено в сердце, в душе, в воспитании каждого ханты до момента, пока в эту душу не наплюют, не будут ее топтать.

Слухи разносились по Оби всякие, потому родовое божество Лэвкутап ики с того времени спрятали далеко в глубь болотистых лесов. «Теперь, чтобы поклониться, помолиться нашему богу, мы, мужчины рода Соръёхан ёх, пробираемся глухими тропами к новому лабазу – жилищу богов, и стыдно перед богами, и страшно нам, что сожгут наших покровителей», – сокрушались мужчины рода.

Для людей рода Соръёхан ёх не было проблемой тайными тропами пробираться до священных лабазов, страх пеленал их души: «Что, если священнослужители обнаружат покровителя? Мы веками молимся ему, ищем защиты! Лишившись своего защитника, погибнет весь наш древний род – наши дети, внуки».

«Э-эх! Хорошо жили до этого времени в нашем роду», – делились старики с детьми, передавая новые истории своего рода потомкам.

Когда-то большой, разросшийся род был единым целым. В одном горте жили деды, прадеды, их сыновья с женами, детьми и внуками, сколько бы их ни народилось. Множились избушки, но седые старики – единокровные братья – свято соблюдали неделимость большой семьи. В этом состояла их сила.

Но в последнее время разросшийся род расслаивался, боясь вторжения неизвестных людей и особенно крещения. Братья разъезжались по глухим лесам, строили новые горты. Вскоре у одной протоки появились два поселения – Вулыкурт и Халащкурт, некоторые семьи ушли вверх по протокам в более богатые угодья. Надеясь на спасение своих семей, расходились, растворялись люди из рода Соръёхан ёх в лесах.

И все же крещение рода произошло неожиданно, стремительно, так что люди не успели что-либо сообразить.

Весной 1714 года в Берёзово вызвали хантыйских князей – Гынду Тайшина и молодого Якова Артанзеева, правнука Лукуя Куноватского. Лукуй владел шестью городками, еще в 1586 году побывал в Москве и был представлен Московскому государю Федору Иоанновичу. Он обязался платить в казну семь сороков соболя в год с подчиненного ему населения. Вместе с тем царь дал князю Лукую охранную грамоту и взял его под свое покровительство, а московским воеводам запрещалось «воевать его и племя его все, и людей, которые в тех городках живут». Таким образом, под властью Москвы княжество некоторое время сохраняло долю независимости.

И вот теперь его правнук был приглашен в Берёзово. Пригласили и всех местных старейшин, подчинявшихся князьям, на праздничную весеннюю ярмарку от имени самого Берёзовского воеводы. Велели прибыть и старшине Ивану из рода Соръёхан ёх. Слух об этом разнесся на две деревни. За старшиной начали собираться в путь многие оленные семьи. Желали съездить и безоленные, но не могли позволить себе такой роскоши.

Это были времена Нуптан ики – отца Вулыкуртан ики, прадеда Унтон ики. Снарядил Нуптан ики в Суматвош Ивану с семьей несколько оленьих упряжек, чтобы все видели: едет человек из знатного рода, богатого. Иван был равнодушен к оленям и кочевью по бесконечным тропам Полярного Урала, к лесистым, болотным пастбищам родной земли. Беспокоиться ему было не о чем: большая часть оленьего поголовья в семье принадлежала ему. Младшие братья с удовольствием и безвозмездно пасли оленей своего знатного сородича. Важнее для Ивана оказалась власть: еще в середине XVIII века здравствовавший в то время князь Шатр ики, сын Лукуя, сам лично назначил его с царского дозволения старшиной более десяти родов, живших вдоль реки Оби.

Шумно, весело собирались люди на ярмарку. Нуптан ики не уважал большие праздники, предложил своей жене Хирынянэ съездить.

За два года до этих перемен засватали Хирынянэ. Поженились они прошлой весной, в месяце крепкого наста. Хоть и не знали молодые друг друга до свадьбы, их сердца открылись любви, и теперь они и дня не могли прожить один без другого. Девушка незаметно для себя, с ощущением счастья влилась в оленеводческую семью. Долгие переходы в период кочевья с хоркающим стадом оленей нравились, приносили ей особую, неповторимую радость. Она, не жалея себя в моменты опасности, первая бросалась на помощь мужу. Азарт движения в неизвестность не останавливал Хирынянэ ни перед разливами весенних ледяных горных рек, ни в осеннюю непогодь под ливнями.

Хирынянэ отказалась от поездки – осталась при стаде в лесном чуме с мужем. Решили ехать жена Ивана и младшая сестра Нуптан ики – Вуртывешпинэ. Девушке хотелось купить украшения и бронзовые пластины для наложенных кос.

Хирынянэ заказала отъезжающим на ярмарку только охотничье ружье. Осенью, в период темных ночей, на стойбище на Полярном Урале повадились медведи и волки. Треть стада оленей хищники уничтожили в месяц застывания малых водоемов[35]. Бороться голыми руками с ними бесполезно. У некоторых соседей появились русские ружья, от «шумного», пугающего не только зверей, но и людей, хищники разбегались надолго.

Молоденькая невестка попросила мужа вынести из лабаза две волчьи шкуры. Сама подала мешок самых разных шкурок: песцовых, лисьих, соболиных – добытых осенью ее мужем. Упаковывая в дорожную нарту меха, она строго-настрого просила жену Ивана: «В пути ты хозяйка аргиша. Присматривай за детьми и Вуртывешпинэ! Обменяй на ружье шкуры этих зверей. Скоро кочевать, а там и осень недалеко – хоть в безопасности будем. Помни о моих словах всю дорогу, не забывай!»

Жена Ивана беспечно кивала головой, но слова Хирынянэ крепко оставила в памяти: лучше ружье привезти с ярмарки, чем любые другие покупки. Иначе Хирынянэ потом спуску не даст! Для надежности Хирынянэ приставила к жене Ивана соседей.

Еще вчера к Нуптан ики приходил сосед Паллы ики с женой – попросился помочь в пути Ивану, очень хотелось им посетить ярмарку. В последнее время их семейство частенько бедствовало. От природы глухой Паллы ики был мастером на все руки, а вот в лесу во время охоты ему сопутствовали неудачи. Зверь не шел в силки Паллы ики, капканы оставались пустыми, звери проходили мимо его ловушек. Жена же его была хорошей охотницей, но вся добытая большим усердием пушнина уходила на ясак.

– Соседская семья обещалась помочь в пути, – сообщила Хирынянэ мужу. – Ивану легче будет, да и жене его тоже!

Повел головную нарту для всеобщего обозрения Иван, все остальные заботы легли на плечи Паллы ики и его жены. Весь товар глухонемого – мужской пояс на загляденье каждому, украшенный пластинами из крепкого лосиного рога, на каждой пластине аккуратно отшлифованной четырехугольной кости вырезан хозяин леса. Он и сам был подпоясан добротным поясом, на орнаменты которого любовались да и гордились им все мужчины Вулыгорта.

Однажды осенью во время охоты глухонемой Паллы ики встретился с медведем лицом к лицу. По своей ущербности он не слышал, что зверь подошел слишком близко. Бежать от хозяина леса было поздно, молиться ему уже не было смысла. В руках Паллы ики было только ружье, которое он недавно выменял у прижимистого купца, потребовавшего в два раза больше мехов, чем у других охотников. Песцовых да лисьих шкурок у него не хватило, потому недостающие шкурки Паллы ики занял у братьев и все же купил приглянувшуюся вещь.

В момент встречи с хозяином леса он забыл об огнестрельной защите, с которой вышел в лес, чтобы опробовать ее на деле. Паллы ики стоял, нервно размышляя, что делать. И только когда хозяин леса подошел на расстояние длины четырех шестов чума, опомнился – выхватил ружье и выстрелил в упор. Косолапый свалился прямо перед ним, большая лохматая лапа упала на его ногу. Свалился в снег и сам охотник… Сколько он пролежал, не помнит. Когда пришел в сознание, отправился в деревню за братьями. Впервые охотник свалил хозяина леса сыян отн – ружьем, потому набежала вся деревня. Вымаливали они прощения у Лесного семь дней и ночей. Паллы ики с тех пор на каждом поясе вырезает узор медведя. Уже и семь поясов с его узором смастерил, а теперь вновь начал священное число с начала, и с каждым разом орнамент сына Турама[36] становится все краше[37]. В округе во всех гортах по поясам сразу узнавали историю его охоты.

На продажу он смастерил и две деревянные поварешки, пару хуванов[38]. Все уместилось в дорожном мешке мастерового Паллы ики да скудный обед в виде копченого шумаха и лепешки. Жена его держала в руках небольшой, очень плотно набитый мешок, сшитый из налимьей кожи. В него основательно утрамбовала утлап[39], чтобы их вещи не занимали лишнего места в чужих нартах. Жена Паллы ики прошила налимий мешок лосиными нитями, чтобы тот не порвался. Добытые нынешней осенью меха уже забрали за ясак; торговать тем, что промышляли, как в былые времена, не было возможности. Оленей не было, потому они быстро оказались на грани нищеты. И все же муж и жена надеялись на лучшее. Паллы ики, хотя и не было у него удачи на охоте, с удовольствием мастерил для всех желающих домашнюю утварь, нарты, лодки-калданки. Жена все свободное время держала в руках иголку, могла что угодно сшить.

Иван с удовольствием согласился взять попутчиков: помощь в дороге всегда нужна. У других именитых семей таких попутчиков тоже достаточно! Желающих посмотреть ярмарку много, но не у всех есть олени, чтобы добраться на праздник и показать свой товар.

Колокольцы аргиша звенели так, словно мчится свадебная процессия. Со всех малых и больших хантыйских гортов вслед за князьями ехали старшины на шумную, веселую ярмарку. Ехали вместе с именитыми мужьями их жены и дети. Как пропустить такое большое событие! Да и было чем торговать состоятельным хантыйским женщинам. Пушнины – песцовых да собольих, лисьих, беличьих голубых сибирских шкурок – было достаточно.

Обнищавшие за последние годы ясачные охотники за долгие зимние месяцы собирали для русского царя разную пушнину – до последней шкурки сдавали старшинам да князьям. Теперь женам охотников не до соболиных шуб-ягушек, и на беличий-то сах[40] приходилось собирать годами бракованные шкурки. Бо́льшая часть мехов оседала в руках князей да старшин. Вот и богатела, а заодно и спивалась знать народа.

В роду Соръёхан ёх давно уже одни осели на месте, у леса – ловили рыбу, охотились. Другая половина – оленеводческая – жила в родовом селении только в зимний период, куда возвращалась с Полярного Урала на зимние пастбища в месяц застывания большой реки[41]. Весной, уже через пять месяцев, оленеводы вновь кочевали в горы, где меньше комаров и гнуса. Зимний период они пережидали на родовых землях, со всех сторон закрытых от ветров и морозов кедровыми да еловыми болотными деревцами. Богатое ягелем и мхом пастбище в лесистой местности способствовало спокойной зимовке с небольшим стадом оленей.

Водоемы – обширный сор[42] да речки – зимой не особо богаты белой рыбой. Да и летом родственники не тревожили местную белорыбицу, которая два месяца спокойно набирала жир на кормовых сорах. Рыбачили на Оби, где проходная нерестовая рыба находила обильные русла.

Именно там рыбаки все лето вволю ловили муксуна на нярхул[43], вытапливали нельмовый жир, готовили жирный шумах, запасали прожаренную осетровую икру. В конце августа рыбаки вновь торопились в родные селения. В это время накопившая за лето жир рыба массово выходила из кормовых водоемов. Ее-то и запасали впрок, на всю зиму. Для вылова мужчины исстари загораживали кушеватскую протоку на выходе. Черпали варовую рыбу недели две, пока не закончится основной поток. Женщины сутками распарывали, сушили, вялили, вываривали, топили рыбий жир. С появлением соли рыбу начали солить.

Рыба была всякой: муксун, щекур, сырок, пыжьян, ряпушка, щука, карась, жирный язь. Купцы покупали любую. Все семьи рода Соръёхан ёх, живущие у реки, старались заготовить ее и для своей семьи, и для оленеводческих семей, и для купцов. Потом, в ноябре, они обменивались друг с другом: рыбу на мясо, мясо на рыбу, а купцам – то и другое.

В первый день, прибыв в Берёзово, люди отправились на громкоголосую ярмарку. На второй же день всех гостей пригласили к самому воеводе Берёзовскому. Приглашение передавали по короткой веревочке всем прибывавшим князьям с их старшинами и родственниками.

А пока гомон, восхищенные голоса женщин, плач детей, скупые голоса мужчин – все сливалось в единое многоголосье и шум.

Купцы на ярмарке в первую очередь скупали всякую рыбу. Взамен охотникам и рыбакам предлагали водку, табак, ружья. Торговали чаще женщины, они и меняли товар: рыбные заготовки на посуду, украшения и другую необходимую в хозяйстве утварь. Съезжались на ярмарку разные народы и всякий люд – присмотреть, кто чем торгует. Кто-то мечтал дочерям на приданое выменять чугунный или медный котел, посуду. Меняли рыбу и оленину на соль, муку, лакомства для детей. Русские и татарские мастера предлагали женщинам сундуки с причудливым орнаментом, деревянную утварь.

Жена Паллы ики надеялась обменять утлап на оленьи лапы[44]. В ее мешке утлапа было всего на четыре лапы. Уже второй год она мечтала сшить мужу новые теплые тоборы[45], чтобы не мерз он в жгучие морозы на ночевках во время охоты. Она тихонечко стояла рядом с мужем и сестрой Нуптан ики у торговых рядов, оглядывая довольных, впечатленных богатой ярмаркой покупателей и продавцов. Паллы ики уже продал хуваны и лый[46]. Их легко обменяли на олений неблюй.

После полудня к ним подошла ненка, подпоясанная, в добротной, теплой ягушке, пощупала утлап. Таловая стружка была мягкой, шелковистой, прозрачной. Жена Паллы ики умела из дерева наскрести длинный пушистый утлап. Только на днях закончила заготовку, так нужную каждому жителю деревни. Неночка что-то спросила, на что жена Паллы ики, приподняв подол ягушки и бросив взгляд на кисы, показала один палец, что означало комплект оленьих лап. Столь дорогую работу меняли всего за четыре лапы. Покупательница поняла сразу: видимо, не в первый раз приезжала на ярмарку – и стоявшей рядом с ней девочке быстро что-то объяснила. Девчушка побежала к оленьим нартам и вскоре принесла четыре качественные, хорошо выделанные оленьи лапы. Жена Паллы ики вынула утлап из налимьего мешка, который, попав наружу, стал воздушной, пенистой горой. Ароматный запах древесины защекотал нос покупательницы, отчего ненка довольно причмокнула губами и принялась рассматривать налимий мешок. Она крутила его, нюхала, ощупывала пальцами, затем вновь стала о чем-то спрашивать жену Паллы ики. Долго они не могли понять друг друга! Что же надо оленной неночке? В конце концов их разговор услышал проходивший мимо мужчина-оленевод, говоривший и на ненецком, и на языке ханты.

– Она спрашивает тебя: сколько просишь за паннэ хир[47]?

У жены Паллы ики и мысли не было о продаже налимьего мешка! Она растерялась. Зачем богатой женщине мешок из рыбьей кожи? Наверняка у нее дома полно всяких мешков из хороших оленьих шкур! Но, опомнившись, подумала, сколько усилий и труда она вложила в выделку кожи десяти налимов[48], и очень робко показала два пальца. Теперь не она предлагала купить – об этом просили ее – нельзя было ни в коем случае прогадать. Два пальца означали «восемь оленьих лап». Неночка, любуясь пятнистым мешочком, вновь подтолкнула девочку, что-то ей шепнув. Быстроногая посыльная помчалась к нартам.

Хозяйка оленьего аргиша взяла помощницу из соседнего очень бедного чума. Тут же перед отъездом расплатилась с ней – теперь на девочке были хоть и поношенные, но еще довольно теплые ягушка и кисы. Девчонка была до того счастлива и довольна и одеждой, и поездкой, что бегала быстрее олененка. Шустрая помощница успевала и хозяйке угодить, и рассмотреть шумную, веселую ярмарку. Вскоре она принесла восемь сырых замороженных лап. Видимо, двух оленей по пути забили на еду. И теперь весенние лапы, особо не нужные самой хозяйке, она показала жене Паллы ики.

Конечно, лапы были некачественные, но у жены Паллы ики от радости заблестели глаза. Она еще не один налимий мешок сошьет, а вот мечта скроить мужу теплые тоборы наконец-то сбывается! Протянув объемный налимий мешок неночке, женщина обняла драгоценную покупку.

Лицо ее мужа тоже сияло: сегодня для жены он выменял неблюй на ягушку, а хозяйка заработала достаточное количество оленьих лап. Дома у жены уже есть четыре штуки. Значит, к следующей зиме у него будет новая обувь – совсем как у богатых оленеводов!

Ненка свернула в трубочку невиданный ею доселе мешок, счастливая ушла в сторону длинного аргиша. Быстроногая девчонка утрамбовала утлап, помчалась за хозяйкой. Они увлеченно и весело о чем-то разговаривали. Жена Паллы ики прижимала к груди восемь сырых, замерзших оленьих лап. Из глаз медленно катились слезы счастья.

Для обмена с ненцами, приезжавшими с Обской губы, не особо состоятельные, но мастеровые жители гортов везли нужные тем в быту товары. Здесь можно было найти крепкие нарты для оленьей упряжки, берестяные покрышки для чумов, особенно нравившиеся ненцам, в дождливое лето незаменимые. Хантыйские мастера предлагали им лыжи, удобные лодки-калданки и многое другое.

К мужским поясам с амулетом из медвежьего или волчьего клыка ненецкие мужчины приглядывались с особым вниманием. Они долго примеряли, прогуливались. Потом, бывало, клали назад, но вскоре вновь возвращались к продавцу. Цена пояса была приличной: оленя с упряжной нарты нужно отвязать тут же! Поэтому хозяин долго думал, прежде чем отдать оленя. К поясу Паллы ики три раза примерялся высокий молодой ненец. На третий раз вернулся уже с пожилым мужчиной – видимо, с отцом. Они вдвоем примеряли, о чем-то спорили. Затем старик махнул Паллы ики рукой, и они втроем двинулись к аргишам. Старик сам отвязал оленя и передал его глухонемому. Паллы ики снял с себя пояс, передал парню, а оленя повел за собой. Дойдя до оленей Ивана, привязал к нарте, на которой ехали они с женой. Оленю дал заранее заготовленный кусочек хлеба, чтобы рогатый привык к новому хозяину. Животное нужно было ему для жертвоприношения. Паллы ики давно не мазал кровью одежду богов – видимо, они обиделись на его семью.

Говорливые хантыйские женщины, не скрывая лиц при ненецких мужчинах – на это не было необходимости, если в их роду не было зятя ненца, – предлагали берестяную утварь для воды, сбора ягод, рукоделие. Ненецкие женщины искали низенькие обеденные столики со встроенным шкафчиком для посуды, смастеренные из древесины.

Нарасхват шли колыбельки – берестяные, из кедровой или лиственничной древесины. Их покупали тундровые неночки. Хантыйские женщины обменивали колыбельки на оленьи шкурки-неблюй. Потом из них шили шубы-ягушки.

На земле тундровых ненцев не растет дерево – лишь карликовые березки да тальник по берегам рек. Цены на товары среди ненцев и ханты были зафиксированы за многие столетия. Оленья нарта – олень-важенка, мешки с утлапом шли в обмен на зимние оленьи шкуры или лапы. Лодка-калданка – олень, ягушка с узором – тоже олень.

Сестра Нуптан ики Вуртывешпинэ думала совершенно о других вещах! Ей нужны были украшения для наложенных кос, потому она обрадовалась, когда жена Паллы ики наконец-то рассталась со своим мешком.

– Пойдем в центр ярмарки! Там молоденький татарин продает красивые украшения, – подтолкнула она счастливую женщину.

Та мигом опомнилась, быстро передала мужу свою покупку. Паллы ики аккуратно сложил богатство в свой дорожный мешок, затем втроем двинулись к татарским рядам. Чего здесь только не было! Упряжь лошадиная, парча, узорчатые сундуки – на один из них сразу положила глаз сестра богатого оленевода. Столь затейливыми ювелирными украшениями любовалась даже жена Паллы ики, заставляя сердце весело стучать, но покупать такое богатство не собиралась. У нее теперь и так много покупок, они не выходили из памяти. Мысленно она уже мяла своими трудолюбивыми руками лапы, шила тоборы, а себе – ягушку.

Серебряные серьги с камушками, длинные, висячие, с монетками – совсем как у бабушки Вуртывешпинэ. Давным-давно, когда еще была молодой, бабушка Вуртывешпинэ ездила с мужем на Тобольскую ярмарку – там и купила. С тех пор серьги эти она никогда не снимала.

Много медных сережек с накладками разных цветов и очень много с подвесками! Девушка примеряла каждое украшение: деньги ей дали отец с братьями – и золотые монеты позванивают в ее потайном кармашке, и серебряные. В ее нарте и мешок мехов лежит, и оленьи шкуры, и лапы. Купец-татарин мог любую цену запросить! От восторга девушка забыла обо всем – во время примерки ее яркая шаль нет-нет да падала на снег, оголяя косы. Жена Паллы ики тут же поднимала платок и быстро накидывала на голову девушке. Как бы не навлечь на себя беду! Бывало, татары просто крали таких беспечных девушек.

К вечеру закупили все, что нужно было и сестре Нуптан ики, и пухленькой жене Ивана с детьми. Жена старшины Ивана к концу ярмарки продала купцам – буквально нарасхват – все меха. Связка светлого кидуса[49] ушла первой: за нее хозяйка выменяла у купца бронзовый поднос со сложным рисунком. Долго приглядывалась к покупке: давно в голове бродила мысль порадовать родового Бога. В их семье каждый чувствовал вину перед богом Лэвкутап ики: далеко в болота спрятали его, и теперь, увидев такое красивое блюдо, сердце жены старшины Ивана плясало от восторга. Вся семья будет хвалить ее, все будут довольны. Во время жертвоприношения парящее мясо мужчины выложат на прекрасное блюдо, и это ее подарок богам. Купец предлагал и священную воду[50], и табак в обмен на пушнину, но женщина крепко стояла на своем. А когда приобрела блюдо, сама сбегала до оленьих упряжек, спрятала покупку в самую глубь нарты. (Потом, даже через два столетия, именно это блюдо напоминало потомкам о жене старшины Ивана.) Про ружье она не забывала.

Разобрали и беличьи шкурки, и десяток шкур белых песцов. Мужчины, торговавшие мехами без жен, к вечеру в основном были пьяны. И кто знает, что они выиграли от своей торговли?

Женщины старшины Ивана в торговле крепко стояли на своем, опасаясь молоденькой невестки семьи – Хирынянэ. Выменяли и ружье: дорого оно им обошлось – две волчьи шкуры, связка соболиных шкур от Хирынянэ, вдобавок купец запросил двух осетров и мешок рыбы. Наконец ружье оказалось в руках жены Ивана. Вскоре в нарты к покупкам перекочевал и один из татарских сундуков.

Жена Паллы ики безропотно следовала за семьей старшины, а муж – за ней, помогали выбрать товар, потом уносили покупки к их нартам, упаковывали. К концу дня супруга старшины Ивана подошла к прилавку с разноцветными тканями, попросила отмерить цветастый ситец и вручила ткань безропотной помощнице.

Если бы знали северные народы истинную причину приглашения высокого начальства! Возможно, их жены не кичились бы перед родственниками, не радовались бы покупкам на разноголосой ярмарке.

Назад с ярмарки прибыли высокопоставленные люди тундры и тайги, молчаливые и напуганные: у всех на шее висели православные кресты. Вдобавок ко всему они приехали с подарками от церкви, которые больше пугали, чем радовали их. Князья – в новых кафтанах, старшины – в добротных рубахах и новых скрипучих сапогах, их жены – с отрезами сукна и парчи. Даже дети получили подарки.

С того времени прошло, может, полжизни северного человека, а может, и меньше. Однажды в маленькие горты рода Соръёхан ёх и горты соседних родов начали приезжать люди в черных одеяниях. Два-три лета наведывались во главе с состарившимся местным князем Артанзеевым. В Кушевате гости прежде всего пошли в сторону русского кладбища: там стояла Троицкая церковь. Всех ханты, что жили там или оказались по делам в Кушевате, окрестили, надарили разных подарков.

Помогал священнослужителям крестить свой народ и брат Нуптан ики с жидкими белыми косичками на затылке, старшина Иван. Погостив в русских домах, священнослужители расселись по лодкам и направились сначала в близлежащие поселения – Вулыгорт и Халащгорт.

Хозяева земли, принимая гостей, между собой говорили осторожно и только шепотом. Гости же начали грозить: если их род не пожелает креститься, старшину, так же как и самого князя, увезут в тобольскую тюрьму или повесят тут же у всех на глазах. И главы семей, опасаясь за судьбу родственников, собрали всех домочадцев и приняли новую веру.

Крестились и люди рода Соръёхан ёх – так же как и многие ханты, живущие у реки и уже привыкшие к русским, – без стычек и особых проблем. Этому способствовало и то, что православных ханты на три года освобождали от уплаты ясака, и то, что у крещеных до них людей до сих пор ничего не случилось: живут, как жили – вместе со всеми молятся своим хантыйским богам, про жертвоприношение не забывают… Разве что иногда их приглашают в церковь.

О последующих годах крещеные не задумывались. Во многих гортах, как слышали люди, отняли, сожгли всех духов, идолов у тех, кто не успел спрятать хранителей рода в дебрях лесов. Но Соръёхан ёх, побеспокоившись об этом загодя, были спокойны. Предложил унести родовых богов сам старшина Иван: мало ли что может случиться.

Священнослужители обыскивали лесные урочища, обходили все дома, осматривали лабазы. Ничего не обнаружив, вновь и вновь спрашивали:

– Где ваши идолы? Где спрятали их?

Люди пожимали плечами.

– Нет у нас идолов, – спокойно отвечали и старшина Иван, и главы семей. – Живем с русскими, откуда у нас идолы?

Из летнего чума не вышла только Хирынянэ. Родила она пятерых сыновей, старший – Вулыкуртан пох, остальные – дочери. Совсем недавно похоронила она сыночка – шестого, что родился в семье Нуптан ики. Была уже в возрасте, будучи беременной, простыла, ребеночек родился слабеньким, вскоре умер. Прожил всего полгода.

Когда священники зашли в их чум, рядом с молчаливо сидевшей Хирынянэ обнаружили деревянный ящичек с куклой, одетой в крохотную меховую малицу. Мужчина в черной рясе, наклонившись, небрежно схватил ящик, чтобы бросить в общий костер, и тут Хирынянэ вцепилась в его руку зубами. Ее отдирали от священника, били по лицу, она же только выла каким-то смертным, истошным воем. Рука у священника была прокушена, кровь текла и по его кисти, и по губам женщины.

Миссионеры были напуганы насмерть. Помощники священнослужителей ничего не могли поделать с одержимой Хирынянэ. Женщина не чувствовала хлыста, что гулял по ее телу и голове, не слышала мужа, что кричал на гостей и хватался за хлесткую плеть, плясавшую по телу жены. Нуптан ики расталкивал непрошеных гостей, что нещадно били его любимую, загораживая собой жену. Не слышала Хирынянэ ни женщин, которые оттаскивали ее от черной рясы и выли наравне с ней, ни оголтелый лай собак, одну из которых пристрелил охранявший священника огромный мужик.

Не обращая внимания на то, что ее лицо и волосы оголилось при множестве мужчин – платок улетел куда-то в сторону, – Хирынянэ хваталась только за ящичек с куклой, не собираясь ее никому отдавать. Старики, видя ее беду, столпились вокруг миссионеров и укоризненно смотрели на них, не поднимая глаз на обезумевшую от горя женщину с открытым лицом. Они не двигались и не собирались помогать гостям. Все это напугало незваных гостей.

Наконец старшина Иван сумел убедить священнослужителей оставить ее в покое. В ящичке не идол – это душа ее ребенка, который умер несколько дней назад. После смерти человека душа мертвого еще сорок (если она была женского пола) или пятьдесят (если мужского) дней находится рядом с родственниками. Хирынянэ ни за что не отдаст этот детский домик – вместилище души ее сыночка. Если куклу бросят в огонь, то Хирынянэ сама бросится в костер. Опасаясь еще бо́льших проблем, миссионеры решили отдать куклу – душу ее малыша, и Хирынянэ, сплюнув кровь врага, подобрала упавший на землю платок и кинулась с ящичком в чум.

Гости долго искали в окрестностях близлежащих гортов деревянных идолов, чтобы сжечь их. Находили только пустые лабазы, забитые разными шкурами. Шкуры забирали, хотя положенный ясак был уже уплачен. Подозрительные лабазы жгли.

Много разных родов тогда окрестили – за сто километров сверху по реке и столько же с низовьев Оби – род Пухран ёх, и Хашкурт ёх, Соймкурт ёх, и Ощьтар ёх, и Ланкивош ёх, и Вотья ёх, и Эвивошпай ёх, и Ишвар ёх, и многие, многие другие. Напуганных людей крестили, опрыснув водой. Каждому крещеному достались подарки. Женщины получали чугунные котелки, иголки, наперстки, девочки – платочки. Мужчинам рода Соръёхан ёх достались русские шапки, рубахи.

Люди восприняли крест на шее как дополнительный оберег, потому молчали. Да и кому пожалуешься? Все помнили, что случилось с Хирынянэ. Имена свои не называли: скрывали, боялись, что запишут на бумагу, а вместе с записью уйдет в эту бумагу и их счастье, их душа. Но тут оказалось все просто: при крещении каждому ханты давали русское имя.

Когда пришло время записывать фамилию рода Соръёхан ёх, и тут хитрецы подняли русских миссионеров на смех. Глядя на подарки, что надели на себя, – шапки и рубахи – они быстро смекнули, как откреститься от сложных вопросов:

– Мы теперь русские шапчонки – рущ миллэнкет. Так и скажем бумагу пишущим!

Подумали, поговорили между собой люди рода Соръёхан ёх и решили: «Если на бумагу записали русское имя, то и фамилию пусть пишут русскую».

Боясь за свои драгоценные души, они не подумали, что с новыми именами, возможно, полностью поменяется и их судьба.

Миссионеры старательно записали новую фамилию рода со звучным началом – Русмиленховы: «русские шапочки».

Новый след жизни темными чернилами скользил, совсем как хантыйский узор – зигзагами, поверх белоснежной бумаги, преподнося людям совершенно иную судьбу. Ни одного имени из древнего рода Соръёхан ёх не попало в бумаги: настолько были суеверны ханты. Словно у кушеватской протоки появились новые люди! Поставив под именами и фамилией – «русские шапчонки» – свою родовую тамгу[51], Соръёхан ёх, довольные, что обманули служителей церкви, разошлись по родовым гортам с главным подарком – бутылкой спирта.

– Пусть гости думают, что мы верим их богу. Уедем подальше, съездим к своим богам, попросим прощения, к тому же спирт подарили – богов наших тоже надо задобрить, угостить!

Непрошеные гости вскоре убрались восвояси: судьбы северных народов их не волновали. Главное, чтобы вовремя платили в царскую казну мягкое золото. Политически важную миссию всея Руси исполнили как положено: с подарками, со священной водой. Без жалости уничтожили найденных деревянных молчаливых идолов у темных язычников-идолопоклонников, одетых в звериные шкуры.

Время бежало, кружило, сплетало людские судьбы. Уходили из жизни старики: не стало Нуптан ики, Хирынянэ… Дети их крепли, набирали жизненную силу, занимая место отцов.

К концу XIX века из Берёзова в Кушеват переселили новых людей: богатых русских чиновников, купцов, мещан. Переселенцы быстро узнали, что хантыйская земля – леса, водоразделы, тундра и даже болота – издавна поделена между родами. Новые люди не стали враждовать с местными жителями, у них были другие цели: прибыли они для установления более тесных контактов с коренным населением. Нашли возможность договориться с хозяевами об аренде их родовых угодий для промысла дичи и рыбы. Как и первые русские поселенцы, платили за арендованные угодья монетами. Бедная часть русского населения платила хозяевам земель серебром, государственные служащие – царским золотом, что было очень выгодно главам местных родов. Их, законных владельцев земельных угодий, в этой округе было не так много. Золото было свято: монеты уходили для приношений богам.

Необходимые продукты – муку, сахар, соль – местные жители обменивали на мясо, пушнину, рыбу. Привыкшие питаться тем, что добыли в лесах и выловили в местных реках, озерах и Оби, ханты заработанное золото и золотые изделия уносили в болотистые леса, в священные места. Серебро у народа не ценилось: боги его не принимали, потому монеты уходили на покупку безделиц для женщин. Лишь одна золотая или серебряная монетка доставалась женщинам на звонкие накосники и украшения.

Русские частенько роднились с местным населением, были рады взять расторопных девушек в жены. Девушки были мастерицами на все руки, одежду сами шили. Заготовка дров и воды всегда была их обязанностью, они приучены с детских лет к труду. Породнившись с русскими, глава рода разрешал мужу дочери охотиться на своих родовых угодьях. Постепенно земли для таких русских становились доступны законным путем: зятья при необходимости имели право пользоваться угодьями тестя.

Небольшая Троицкая церквушка, построенная в Кушевате в 1885 году, вскоре сгорела по непонятным причинам. На ее месте построили новый храм. На высоком пригорке теперь красовалась Свято-Троицкая церковь цвета неба с золочеными куполами – Еман хот. «Священный дом» – так называли ханты новый храм русских богов. Он был так же священен для народа, как лабаз, где жили хантыйские боги.

Храм был виден издалека – от большой, широкой Оби, куда впадали воды кушеватской протоки. Проезжавшие мимо люди издали крестились, завидев позолоченные купола, кланялись в сторону светлого, синего, как небеса, храма. Местные жители в весенний период в свободное от промысла время, перед кочевьем на Полярный Урал, с удовольствием заходили в золоченую сверкающую церковь. На рыбаков, охотников и оленеводов смотрели с икон внимательные глаза. Причем, как они заметили, у русских было бесчисленное количество икон.

«Это у них столько богов, – переговаривались они. – У нас богов не так много, а сколько они нас ругают, что мы всем богам молимся!»

Молились таежные прихожане перед самым главным русским богом, остальным не доверяли. При этом молитва их была обращена к своему богу Тураму. Если русские боги на небесах, то, вероятно, они встречаются с их Золотым, Великим Турамом. Ханты не кривили душой, были честны в своих молитвах.

– Русский бог, друг нашего Турама, – молились прихожане, – передай Ешак Сорни Турмев пела[52], что мы заходили в твой Священный дом и кланялись всем русским богам.

Оленеводы просили удачи на добрую дорогу в горы Полярного Урала. Рыбаки просили на лето обильного лова.

– Дети наши здоровы пусть будут, жены наши домашнее хозяйство с умом пусть ведут, а то нынче больше на красивые ткани да бусы в лавке купца Карпова смотрят, – жаловались богам мужчины.

В каждом чуме, в каждой хантыйской избушке появились иконы и особенно изображение Богородицы. Хантыйские женщины рода Соръёхан ёх молились ей, словно перед ними была сама Калтащь анки, покровительница женщин.

В православные праздничные дни возле кушеватской церкви стояло множество оленьих и собачьих упряжек. Мужчины в оленьих парках, отороченных собачьими шкурами, теперь обязательно встречалась у Священного дома. Ясачные люди рассаживались тут же на снегу и долго обговаривали между собой, кто какой ясак сдал, какие шкуры принимали – песцовые, беличьи, лисьи или соболиные. Главы родов обсуждали, по какой цене сдавать в аренду свои земли русским и на какой период. Интересовались у сородичей событиями на соседних родовых землях: где проходил якты хот[53], какие певцы прибудут из дальних земель, у кого свадьба, кто умер, кто родился, кто поедет поклониться богам.

Женщины с детьми отдельными кучками собирались недалеко от мужчин: у них свои разговоры. Не часто встречаются они по дозволению церкви таким большим количеством людей. Присматривались к рукам собеседниц с несметным количеством колец, определяя, в какой семье случилось пополнение. Кольца выбивали из серебряных монет сами женщины или их мужья. Новое кольцо – в семье новорожденный, тут же начинались расспросы: девочка родилась или наследник. Примечали и новости: кто умер (опять же по трауру, видимому всем: снято соединительное украшение с кос ближайших родственниц, на лбу мужчин виднаповязка с бусинкой); чью дочь удачно продали замуж или, может, женили сына. Много чего можно было узнать у Священного дома! Откуда привезли невесту, было видно по орнаменту на ее ягушке или отсутствию такового. Хашкур ёх нынче привезли невестку из рода Шовар ёх рут: ее шуба-ягушка украшена орнаментом быстрого зайца. Этот род благословляет сама богиня Калтащь, потому женщины мечтают украсить свою одежду ее орнаментом.

Присматривались друг к дружке: у которой ягушка богаче, у которой платок новый, а кто уже совсем обнищал. Ясак и водка делали свое черное дело: истертые старые ягушки, малицы и одутловатые лица говорили сами о себе.

Жизнь людей менялась быстро. Лучше это было или хуже, никто не мог ответить, только каждый выбирал свою тропу жизни сам.

Вчерашняя беднота, пристроившись возле русских, не промышляла в лесах, не кочевала, разве что рыбу ловили. Устраивались мыть полы в церкви, в лавках купцов. Кто товар самый разный в магазин с баржи помогал перетаскивать – за это и немного продуктов, чтобы не умереть с голоду, и новый платочек для жены могли заработать. Теперь они довольствовались малым. При них, оказавшись рядом, прибывшие с малых гортов говорливые женщины умолкали, мужчины переводили разговор на другие темы. Все потому, что некоторые доносили сказанное слово лесных людей в церковь и тому, кто их просил об этом.

Некоторые из хантов, осевших в Кушевате, стали священнослужителями. Появились и мелкие предприниматели, что промышляли скупкой рыбы и мяса. Многое в жизни менялось.

Само действо в церкви женщин интересовало меньше, чем мужчин, потому они ворчали неизвестно на кого:

– Чего столько времени стоять с детьми в душном Священном доме? – переговаривались между собой женщины.

Икону Богородицы для удобства женщин оформили у входа. Ни одна не двигалась дальше порога в Священном доме, даже если бы их плетьми отстегали, они бы не пошли дальше.

«Священный дом – он на то и святой, чтобы поганой женщине по святости ногами не топтаться», – сердилась мужская половина, когда их впервые после крещения хотели ввести в храм вместе с женщинами. Развернувшись у порога, мужчины тогда расселись у входа в церковь. «Ну окрестили их, пусть играются, – злобно шипели мужики. – Крестик не мешает на шее! Что есть он, что нет. Прежде чем кланяться Великому Тураму, можно снять: никто не видит. Будут хоронить родные, провожать в последний путь – крестик снимут с шеи и отдадут на память внукам».

Вот только никто – ни женщина, ни мужчина – не пойдет против древних законов. Никто не будет рушить собственную жизнь ради чьей-то глупости. Боги решили, что женщине нельзя появляться в святых местах – там, где молятся мужчины. В лесах, на святилищах женщина никогда не показывалась: мужчины сами молились за свои семьи. Женщина сидела дома. А тут к самому богу подходить у святилища! Где это видано? Разве можно мужчине молиться у ног женщин?

– Мы не войдем в опоганенную церковь!

Церковным служителям пришлось полностью очистить церковь: каждый уголок обошли с кадилом, везде поставили свечки. Решили этот вопрос дипломатически: женщины все же входили в Священный дом, так как молиться необходимо, но некоторые иконы повесили у порога – в маленьком пристрое при входе в храм. Сколько бы женщин ни входило в церковный пристрой, они находили пятачок, где им стоять. Ни одна из них не поднимала глаз в сторону открытой двери в церкви, где молились мужчины: разве можно женщине заглядывать в душу Бога?

К Матери Божьей, что обнимала сыночка, прикладывались все женщины. С благоговением, со звучными поцелуями матери множества детей прикладывались губами к иконе у самого краешка. По очереди целовали, и кланялись, и кланялись благодарно трижды, по хантыйским традициям кружась по ходу солнца. Каждый поклон сопровождался перезвоном накосных и нагрудных украшений. Вряд ли где еще били бесчисленное количество поклонов Богородице, именно таких – бескорыстных, с открытой душой молящихся матерей.

Служители церкви старались не замечать неподобающих действий диких прихожанок. Женщины, одетые в оленьи и шубы-ягушки, молились точно так же своей Богине Калтащь, как сегодня перед иконами церкви. Для чего кому-то знать, какой божьей Матери их молитвы приходили раньше? Главное для церкви, чтобы молитвы звучали приличным благолепием, а не дикарски у горящих костров в глухих лесах. Оставив щедрые поцелуи иконе Божьей Матери, шумные женщины разворачивались по солнцу к выходу и покидали Священный дом русских.

В общей массе церковь не стала родным пристанищем и через сто лет.

Мужчины чувствовали себя свободно. Кое-кто снимал верхнюю одежду на улице и аккуратно укладывал на свои нарты под пристальным взглядом жен. Другие при входе в церковь скидывали малицы в общую кучу. Пока все собирались, мужская половина закладывала за губу горький табак, а то и просто нюхала его, ожидая соседей. Богатые главы родов пробирались ближе к центру храма. Служащие церкви морщили носы от жгучего запаха табака, едкого дыма костров, вонючих подолов малиц из собачьих шкур, но учтиво приглашали к службе.

После молитвы в Священном доме мужчины безошибочно находили свою малицу и, выскочив на свежий воздух, направляли оленьи упряжки к намеченной цели. Кто-то стремительно мчался с женами и детьми в местную лавку купца Карпова – закупить водки, продуктов. Женская половина высматривала яркие украшения, ткани да шелковые, украшенные яркими цветами платки.

Женщин волновал один вопрос: какой товар нынче привез купец Карпов ики или Шахов ики? И у того, и у другого жены были из хантыйских родов. К этим купцам шли, как к родственникам. Да и купцы принимали свою родню с чаем, пирогами и подарками. Законы гостеприимства в те давние времена были строги, иначе все водоразделы да лесные угодья были бы закрыты для пользования зятьев. Остальные шли к Булатникову. У других в Кушевате тоже были знакомые и родственники – ничего, что не купцы: любой зять всегда почитаем народом.

Нуптан ики с женой уже давно ушли в иной мир – мир мертвых. Теперь его сын Вулыкуртан ики со всей семьей торжественно направлял оленью упряжку к дому Гудкова. Покинула этот мир и сестра старшины Ивана с Нуптан ики – Вуртывешпинэ. Уж как она любила украшения! А потом заговорила на русском языке и неожиданно для семьи сбежала замуж за русского. Теперь ее красавица-дочь управляла домом Гудковых.

Вулыкуртан ики и сам хозяин встретились радушно. Какой только еды русской не подали к столу! Пироги рыбные, пироги с брусникой, мясо сочное в чугунке, рыба жареная, грибы жареные с картошкой. Грибы родственники старались отодвинуть подальше.

– Грех нам есть оленью еду, боги обидятся, – успокоил хозяев Вулыкуртан ики.

Зато соленые грибочки с удовольствием уплетал сам хозяин дома.

После посещения родственников, набрав в лавках всяческих товаров, кто-то уезжал на кладбище – поминать усопших, кто-то торопился в болота – поклониться своим богам. Именно там была их душа, именно там они принадлежали сами себе.

Род Соръёхан ёх после общей службы у церкви тоже отъезжал за болота – принести жертву родовым богам. Там, далеко от священного христианского дома, шаман наконец-то разогревал у костра бубен и просил у родового духа Лэвкутап ики прощения за все их прегрешения. Мужчины варили для угощения богов полные котлы оленьего мяса и рыбы. Старейшина с благоговением доставал из священного лабаза древний подарок жены старосты Ивана, передавал блюдо с загадочным рисунком молодым котловым. Больше ста лет прошло, а хозяйку блюда помнят. Люди угощали богов парным мясом, осетриной и лакомствами из кушеватских лавок и вспоминали мудрую Хирынянэ.

Никто не просил счастья, удачи для себя, лишь бы у богов все было хорошо – молились за благополучие всех богов. Если им будет хорошо, род Соръёхан ёх не будет бедствовать.

Люди общались друг с другом, пели песни о будущем, забывали обиды, таяли их застывшие души. Рассказывали духам о каждом: о тех, кто мыл полы в местных лавках, о тех, кто продолжал кочевать с оленями, о тех, кто шел по лыжной тропе за зверем, у кого нынче богатый или малый улов рыбы. Говорили о своих женах, которые ждут их дома, о детях, мечтали об их будущем. Дарили богам белые монеты: привязав в уголок ткани, клали их вместе с мехами в священный лабаз. Все лучшее и вкусное, что сегодня было приобретено в лавках купцов, предназначалось хранителям рода и, конечно, богу Тураму. А уж каким лицом повернутся к ним боги, от них это уже не зависело.

Какие дары принесли, с какими мыслями готовили пищу богам, как прожил человек, кого обидел или достойно шагал по своей тропе – все учитывается на небесах. Благодарить же за блага, посланные богами, можно потом и дома, в кругу семьи, с дарами и молитвами.

Сегодня оленей для жертвы родовым богам выбрала жена Вулыкуртан ики – Ланвошнэ. Она научилась от покойной свекрови Хирынянэ домовитости и жесткости в ведении хозяйства.

Вчера, прежде чем собраться на жертвоприношение, братья ее мужа пригнали все стадо в Вулыкурт: бери оленя какого хочешь. Хозяйка чума загодя готовилась к такому событию, выбирая не просто упитанных животных, нужна была особая масть. Учитывалось и то, кто пас этого быка или телочку. В день, когда ее сыновья пригоняли стадо, она подсказала своим мужчинам, каких оленей надо заарканить.

Веками выработанное сознание жителей глухих лесов не так просто было перестроить. От истинной веры в Великого Турама, что глядел на них с небес, зависела судьба каждой души на земле. У людей, поколениями выживавших среди белых снегов, деревянные идолы оставались частью их жизни. Казалось бы, кровавая жертва принесена идолам в болотах, а сам бог – Великий, Золотой Турам – восседал на небесах. «Русские же молятся в церкви, – рассуждали идолопоклонники, – но самого бога не видно в Священном доме».

Миссионеры, уничтожив жутких для себя идолов, не потрудились узнать истинную веру дикого народа, иначе бы они удивились, что Бог и Турам в вере ханты – почти одно и то же.

Их вера – в то, что спрятано в лесных болотах, в деревянных идолов в образе Великих духов, одетых в соболиные шкуры, – давала продолжение жизни роду Соръёхан ёх. Мужчины, как и сто лет назад, торопились на встречу со своими покровителями. Из века в век проводили древние ритуалы, надеясь на счастливую судьбу для своих детей.