После родов прошло несколько месяцев, ребенок округлился, спал по ночам спокойно, днем о чем-то весело гулил с бабушкой, пока молодая мама была занята по хозяйству. С рождением внука Кеваватими передала очаг снохе. Теперь Кунаватнэ была полноправной хозяйкой чума: она родила наследника.

Нынче семья удачно добралась до Урала. Вслед за Ланвошнэ переправился через большую реку весь аргиш. Успели вовремя, до разлива рек. Счастливые от того, что весновка[70] обошлась благополучно, женщины вновь ставили жилища на равнине. Разжигали огонь, доставали из нарт котлы, чайники, кипятили чай, кормили детей.

Однажды, поднимаясь от речки с ведрами воды, Кунаватнэ увидела, что свекровь с каким-то особым наслаждением разбирает рулоны с берестой. Разглаживает каждый пласт, большую ровную бересту буквально нежно гладит, потом откладывает в сторонку.

– Дневную колыбельку хочет шить, – поняла Кунаватнэ.

Живо прибавила шаг, что вода заплескалась в берестяных ведрах. От волнения она почти бежала: «Сама смастерю гнездышко для сына! Свекровь хоть и рада рождению внука, но какие мысли она вложит в колыбельку, кто знает? Надо, чтобы мой сыночек жил, вырос. А потом, когда-нибудь, его детей – моих внуков – я тоже буду качать, уже будучи старенькой, в этой же колыбели».

Она осторожно тронула за плечо свекровь:

– Сколько хлопот у бабушки моего сына! Пусть отдохнут ее руки. А я быстренько сошью колыбельку, мне это совсем не сложно!

Кеваватими, счастливая оттого, что теперь в их семье растет наследник, посмотрела на сноху долгим взглядом, а потом как-то легко поднялась и протянула бересту Кунаватнэ.

– Руки у тебя молодые да ловкие. Бери, бери бересту! Игла у меня хорошая, стальная. Сколько берестяных покрышек для чума сшила – даже не погнулась! Бери. Жилы хорошие наплела, лосиные, – протянула связку невестке. – Ты уж постарайся! Наш первенец должен радоваться гнездышку, в котором ручки-ножки вырастут.

Видно, и ее мысли совпали с мыслями Кунаватнэ: только колыбель, изготовленная отцом и матерью, вложившими в нее частичку себя, будет оберегать ребеночка, о чем Кеваватими хорошо знала. Потому и уступила своей снохе.

Кунаватнэ принялась мастерить колыбельку с восходом солнца. Поднявшись с постели, женщина подпоясалась – справа на тонком пояске висели женские ножны с рукодельным ножичком. Подняла со своего угла, где рукодельничала, позванивающий от множества украшений тучан. На улице возле очага молодая мама очистилась над дымом-ёл[71], рядом поставила туес с водой. Села на оленью шкурку недалеко от чума, с трепетом раскроила бересту для колыбели. Довольная своей работой, подняла голову – взглянула, как за горой показались первые лучи солнца, улыбнулась. Счастье переполняло душу Кунаватнэ, улыбка не сходила с ее лица, пока она занималась рукоделием.

– Пусть моему сыночку понравится онтап[72]!

Удобнее сев на шкурке, подняла спинку будущей люлечки, и руки ее заплясали по бересте, словно она сама была богиней-Матерью, с которой сейчас мысленно беседовала: просила счастливой жизни своему малышу. Острие скользило по коричневому слою бересты, и вскоре след от ножа превратился в образ птицы глухарки.

«Мать-глухарка, приноси моему сыну из леса крепкий сон, а после сна – много радостных мгновений. Защити моего маленького, оберегай каждый раз, пока я занимаюсь домашними делами. Пусть в этой колыбельке качаются все мои дети, сколько бы ни родилось у меня сыновей и дочерей! Пусть им будет в ней тепло!» – мысленно молилась Кунаватнэ.

Когда орнамент птицы обозначился на спинке люльки, молодая мама отложила заготовку, взяла боковые детали. Рука мастерицы вновь заплясала с ножичком.

– Ешак Турам! Пусть береста твоего светлого посоха оберегает моих детей! Ешак Турам! Оберегай моих детей от всяких болезней, что посылает подземный бог, и пусть больше никогда не забирает моих детей!

Ножичек Кунаватнэ заскользил по ржавчине бересты, вырисовывая сложный орнамент березовых веточек. Она точно знала: все, что касается белого дерева – посоха Великого Турама, приносит ей удачу. Он был ее любимым узором.

Крепкую люльку сшила Кунаватнэ, надолго должно хватить ее – не только для первенца, но и для всех его братьев и сестер. Поставила готовую колыбель на оленью шкурку, окинула взглядом с такой любовью, словно сердце свое внутрь положила. Достала из внутреннего кармашка платья оберег, подаренный ей мужем, – горный хрусталь. Камешек ярко сверкнул в лучах утреннего солнца; приложив его к губам, пристроила в изголовье люльки. Оленеводы иногда специально ищут заветный камень. Этот белый камешек попался Щеману в близлежащем ущелье. Подумав, Кунаватнэ туда же пристроила спички. Рукодельный ножичек не стала вкладывать в ножны: отколупнула им от березового нароста кусочек, а потом вместе с ножом и мехом выдры в колыбельке им тоже нашлось место.

Кеваватими встала поздно, ей очень хотелось подняться пораньше, но ждала, ждала, когда же послышатся шаги невестки. Загремел чайник у уличного очага, потянуло дымком. Свекровь тут же выскользнула из своего полога, почему-то суетясь, вышла из чума. Окинула взглядом территорию вокруг чума – недалеко от очага увидела готовую колыбель. Легко вздохнула. Хотелось тут же подойти, посмотреть, разглядеть, но, соблюдая приличия, успокоилась, уже не торопясь взяла ведро, пошла к речке.

Кунаватнэ, благодарно взглянув вслед свекрови, занялась завтраком: скоро с ночного дежурства придут мужчины, надо напоить их чаем. Кеваватими вернулась с речки освежившаяся, по щекам бежали прозрачные капельки воды. За разговором о чайнике, в котором уже бурлила вода над огнем, словно только увидев работу снохи, подняла колыбельку со шкурки и восхитилась:

– Ешак Тураман нетмен! Турам помогал твоим рукам! За ночь моему внучонку колыбельку смастерила? Птица сна прилетела к его люлечке – будет кому охранять сон нашего малыша. А береза-то, березка – веточка к веточке! Сам Золотой Турам будет касаться посохом моего внука, оберегать сына моей невестки.

Кеваватими, поставив колыбельку обратно на оленью шкурку, подошла к Кунаватнэ и трижды поцеловала ее. Такого на памяти Кунаватнэ еще не было – сердечко молодой женщины заплясало от радости…

Все лето было каким-то светлым, душевным для Кунаватнэ. В колыбельке качался сыночек, радовался солнечным лучам, улыбкам бабушек.

Второго августа весело провели праздник Лун кутап хатл – середины лета. Приехали с соседнего стойбища гости. Хозяева пригнали стадо, которое долго кружили возле чумов. Ловили оленей для жертвоприношения своему покровителю – Лэвкутап ики. Гордились перед соседями приумножившимся стадом. Каждого олененка уберегли Ланвошнэ с окрепшим, повзрослевшим внуком Василием Айсоръёхан похие, да Кунаватнэ прибегала помочь им. Свекровь отпускала ее и даже не ворчала.

Мужчины выбирали трехмесячных оленят для забойки на одежду – женщинам на ягушки. Ланвошнэ зорким взглядом выглядывала нужных животных, муж арканил. Поступил заказ и от Кеваватими, и сам Щеман ики себе теленка выбрал.

Накрыли несколько столов, ели парное мясо, пили чай. Все были счастливы. Пока у костров женщины ставили котлы, готовили шарко[73], мужчины с детьми расшумелись.

– Лови, лови! – только и слышалось возле чумов.

Мальчишки учились бросать тынзян, ловили самых маленьких и даже гостей. Пару раз аркан падал и на Кунаватнэ: баловался, видимо, Щеман ики. Она громко смеялась, не смущаясь гостей и свекрови. К вечеру, после дневной забойки, свекровь подошла к уставшей Кунаватнэ. Взяла сноху за руку и вручила неблюй белого цвета. Хорошо, что лицо Кунаватнэ постоянно прикрыто платком от тестя и дядей Щемана! Потому Кеваватими не увидела слезы, набежавшие на глаза жены ее сына. Это был единственный и самый лучший подарок от свекрови за все время, пока она живет в семье мужа.

Только успокоилась молодая женщина, подошла Ланвошнэ:

– Тумтак там пуш усув! Хорошее лето нынче! Великий Турам нам помогал, и Хозяин оленей присматривал за стадом! Выбрала тут цветного неблюя – сшей себе новую ягушку!

Старшая свекровь делала подарки каждое лето, но сегодня сердце Кунаватнэ буквально разрывалось от счастья.

Уже разъезжались по своим стойбищам гости, когда Щеман смущенно вручил жене еще один неблюй – черного цвета.

– Не знал, что мама с бабушкой подарят тебе светлый неблюй. Я выбрал бы белый!

Кунаватнэ сжала руку мужа и почти шепотом ответила:

– Я сошью нашему сыночку самую красивую малицу, себе – такую ягушку, какой еще никто не видел!

Смущенная оттого, что на них поглядывали старшие, побежала натягивать оленью шкурку на приготовленную мужем растяжку – ровную досочку. Солнечный теплый день заканчивался. Впервые сердечко Кунаватнэ билось, стучало внутри под ребрами, совсем как колокол в Священном доме Кушевата.