– Сырники.

– Ты же вроде любила?

– Конечно, любила. На домашнем твороге пополам с творожной массой, чего не любить? А это – одна манка.

– Все равно надо покушать.

– Зачем, Петенька?

– Чтобы…

– Скажешь, чтобы жить?

– Так и скажу.

– Не могу больше.

– Не дури. Ты просто не понимаешь, от чего отказываешься.

– Какой ты занудливый, правильный, сил нет. А я живу одними с тобой разговорами. Что, кроме них? Сырники эти?

– Много, много всего, Муся, но, правда, если возьмусь объяснять, ты только обозлишься. Все-таки ты не спеши.

– А ты? Если б могла, я разве не повалилась бы тебе в ноженьки? Не молила бы не спешить, побыть здесь еще хоть немного?

– Ну я же не сам, а, как говорят, по естественным причинам.

– Скажешь, умирать в шестьдесят лет – это естественно?

– Умирать – в принципе естественно. Но я понимаю, не заводись. Я же не сам, это сердце.

– Хорошее дело, сердце! Пожалел бы себя, может, и не…

– Ты же знаешь, дружок, какое тут сослагательное наклонение. И я теперь, разобравшись, вижу, что никак по-другому. Я в работу комиссии по альтернативной службе ввязался по приказу, а остался по внутреннему чувству, от ощущения, что это правильно. И чем дальше, тем сильнее в том убеждался.

– Вспомнил все-таки?

– Да. Как ты сказала про комиссию… Помнишь, тогда еще по средам нам поставили заседания в два часа, и я перестал приходить обедать домой?

– Ага, я термосок тебе собирала. Это в две тысячи втором году?

– В первом. Меня летом еще позвали, нужно было к октябрю, к осеннему призыву, успеть все документы сладить, проследить, как положено. Только никто не знал, как и что следует делать. Все больше по прошлому опыту и по наитию. Это же так и называлось: «создание механизмов прохождения альтернативной гражданской службы», понимаешь? Механизмов. Мы и были как кулибины или левши, все пыхтели, тужились над этими механизмами. И думалось мне тогда, что вот она, как мы и хотели, народная, низовая инициатива. Тут же фонды все эти постарались, миротворцы, матери солдатские и прочее. И сперва все неплохо выходило.

Двадцать одна штука в итоге набралась альтернативщиков. По призыву девять, и дальше по два, по три. Я особенно сошелся с Женькой Мезенским и с Володей Архиповым. Такие они азартные, умом подвижные, обаятельные парни. Оба успели отучиться, Володя – в Лобачевского, Женька – в Сормовском техникуме. Мы с ними иногда подолгу болтали про жизнь, про все. Они сначала меня робко так по имени-отчеству звали, потом – товарищем полковником, а под конец уже просто батей.

Договорились с Первой градской, всех по отделениям расписали, все при деле. Да, работа нелегкая, не всегда чистая. Но ведь то человек. И разве чище, лежа на полу опустевшей многоэтажки, где ни окон, ни, порой, потолка даже нет, выцеливать такого же, как ты, парня в доме напротив?

– Ужасы какие говоришь. Сравниваешь еще. Я диву даюсь, что так мало мальчишек к вам пошло. Двадцать человек – это со всей-то области? Подумаешь, утки. Я безо всякой службы столько простыней перестирала.

– Это ты – взрослая женщина, дружок, ответственная, не зря столько лет при кассе с чужими деньгами простояла. А они – дети. В уходе за больными ни подвига, ни романтики. Это раз, но это не главное. Там вообще все было очень непросто с поступлением на АГС. Куча бумажек, комиссия. Газеты ругались, писали, что такие условия годятся разве что для пацифистов-фанатиков.

– Дурачки глупые.

– Да ладно тебе. Я в чем-то понимаю даже. Молодому же что дороже всего? Время. А срок прохождения АГС больше был. Они и думали: откошу, а не получится, отстреляюсь по-быстрому, будет зато чем во дворе козырять.

Хорошо хоть столько набрали. Я как увидел их на протокольном визите в Первую градскую, поразился. Картинка! Высокие, в халатах и колпаках этих, чистые, улыбаются. Даже когда отставали от нас телевизионщики – а их приходилось терпеть, – наедине мальчики были судьбой своей довольны. Я сначала допытывался у Женьки: мол, давай, как на духу, рассказывай, каково тебе служить. А он смотрит удивленно: «Зачем такие вопросы, товарищ полковник? Как будто хоть раз я вам соврал. Говорю, хорошо, значит – все хорошо».

А что, Мусь? Молодость. Им на ровном месте повод для шутки и почва для оптимизма. Мыть деда на операцию – не повинность, а приключение. Такие ребята в нашу юность строили целые микрорайоны в Горьком и не боялись. И могли бы столько еще сотворить на живой этой энергии. И эти, и те, что в Чечне остались, и те, что из Афгана вернулись без башки.

– Ты так говоришь хорошо, но все как будто о беде.

– А потому что так и есть, дружок. И не в том беда, что не вышло у нас ничего с нашим экспериментом. А в том, что какое-то время все так ладно получалось. Так хорошо все двигалось, что я поверил вовсе в дело, и в успех его, и в абсолютное благо, в то последнее благо, которое сам сотворить могу, как раз под самый конец. И выйдет, что вроде как и не зря землю топтал. Я должен был…

– Чего тебе не хватало, я никак не пойму? Просто жили, да. Но квартира – три комнаты, и дача. Ну не срослось с детками, но и это прошло. Чего не выйти на пенсию, как путные люди? Чего не заняться землей? Да хоть бы даже собаку завел. И ладно бы лодырь-забулдыга, так офицер! Достойная жизнь. Что надо еще?

– Не знаю, дружок. Ты прости меня. И правда, все было у нас. Но я сам для себя никогда не был достаточно хорош, и все мне казалось, что своего большого дела я за всю жизнь так и не сделал.

– Я ж не просила с тебя ничего! А кому еще ты что должен был? Генералам своим?

– Ну нет, конечно. Но так уж нас растили, на примерах великих людей, полководцев и ученых, и в детстве еще думал я, как славно было бы остаться в истории, на страницах учебников и книг. Повзрослел и расхотел в учебники, но все равно так жаждал быть важным, полезным для своей страны.

– Для какой страны? Для Союза? Так его нет давно.

– Союза нет, а страна-то никуда не делась. Я ее за свою жизнь с разных сторон посмотрел, всякую ее видел, но не утратил к ней сыновней привязанности. И думается, что именно отсюда, из этой привязанности, и стремление мое к почве, к труду на земле, маленький наш с тобой, толком не обжитый дом, который мне до сих пор жаль. Отсюда же, как мне кажется, и любовь к чужим детям как к собственным, желание помогать соседям, коллегам и прохожим. Это моя родина, и я за нее отвечаю, так я думал.

– Тебя бы, Петенька, да в генсеки с твоими-то речами. Уж как разошелся. Да только нету тебя больше, Петя. И теперь ты не то что за родину за свою не ответишь, ты даже мусор вынести не сможешь.

– Ну зачем ты так. Я просто хотел быть полезным, что в этом дурного? Я после первого инфаркта в двухтысячном особенно это прочувствовал – и понял, что надо спешить…

– Да уж. Тогда еще надо было задуматься тебе, как бы себя поберечь.

– Может, и так, Муся. Но со мной как вышло, так и вышло. В одном ты права, дружок: себя надо беречь, ешь сырники, сил набирайся, гостей жди.

– Каких гостей?

– К вечеру узнаешь. Поспи пока.

* * *

– Далеко еще? – Черные балетки Аленки покрылись толстенным слоем дорожной пыли, стали серо-бурыми, прилипли к ступням.

– Ты сама не захотела ехать с пересадкой. – Видно было, что Эдик тоже устал. Еще бы: плюс тридцать один, и вода в бутылке из-под колы давно закончилась.

– У меня денег только на обратный автобус. Для себя.

Мимо прогрохотала фура. Теперь уж точно вечером придется эту пыль вымывать не только из обуви, но и из носа, ушей, отовсюду.

– Так и у меня! Но я ж говорю, сейчас порешаем. – Эдик подпрыгнул, отчего рюкзак на его спине металлически звякнул содержимым.

– Это тебе на дорогу. И на сланцы.

– Да, но там получится сильно больше, увидишь. Я хард брал за пятьсот, с рук, но он у меня и года не пробыл. Сотни три дадут. И видюха была полторы. Считай, косарь плюс. Остальное, да, по мелочи, но тоже сотен на пять выйдет.

Дорога пошла направо, и вскоре чуть внизу показался забор базы. Раньше продать и купить запчасти для компьютера можно было недалеко от дома, на Бурнаковском развале, где восточные торговцы беззастенчиво предлагали молодежи среди прочих товаров насвай и «чего еще». Но в прошлом году рынок снесли, и теперь за «железом» приходилось ездить через весь город.

– Ты прям уверен, что не влетит? – Аленка оглядывалась, высматривая колонку или хотя бы бочку с квасом. Почем сейчас маленький стаканчик? Раньше был пять рублей.

– Да я вернусь и куплю видюху в сто раз круче. Отец и не узнает ничего, ему комп без надобности. А все остальное я покупал на свои, на мамины, в смысле.

– Которые ты тогда с карточки снял?

– Да она не в обиде, проехали. Сама напилась, как эта самая, не помнит ничего.

– Ты ей так и не сказал?

Эдик надулся и нарочно стал поднимать ногами пылевые тучи.

– Эд, ты не сказал матери?

– Да нахрена? Нахрена ей деньги, а? Она все равно бы их пропила. А мне в дело. Вот, пригодились, видишь! Мне два дня что-то есть надо, пока не доедем до этого, как его там?

– Сухуми?

– Да, до Сухума. И тапки. Там жара, я че туда, в резиновых сапогах поеду? А я вообще-то ей не чужой дядя. Могла бы и так дать, сама.

– Так она и хочет что-то тебе дать вроде.

– Васькины шорты? Очень смешно. Хахаль ее от водки опух, а я за ним донашивай? Если бы не такие дела, ни за что бы. Дядя Марк сказал, там каждый день зарплата. Так я в первый день новые портки куплю, а эти шорты сожгу. Или в бетоне утоплю.

– В каком бетоне? – В носу щекотало. Аленке хотелось чихнуть, но все никак не выходило.

– Ну чего ты такая тупая иногда? Отличница еще. Там же стройка, значит, и бетон есть.

– Понятно. Ой! – Попутная «Газель» не уступила иномарке, и та испугала Аленку визгом клаксона.

– Ты че, бояка. – Эдик притянул Аленку к себе. Он был прохладный от пота и очень липкий.

Аленка отстранилась, улыбаясь.

– Эд, мы же спросим у твоей мамы?

– О чем? – Эдик вытряхнул из пачки сигарету, оценил остаток и погрустнел.

– Ты же говорил, что мы можем спросить…

– А, это. Спрашивай, чего хочешь. Думаю, там она, тетка твоя.

– Не тетка. Я же говорила, соседка…

– Да неважно. Как зовут ее, знаешь?

– Ну да…

– Скажешь мамке, она там посмотрит.

До базы оставалось всего-то пройти между машин через раскаленный паркинг. Уже было видно железный киоск при входе, а за его окном-витриной – голубые бутылочки. Может, и правда, не жадничать, купить маленькую «Сарову»?

Эдик подумать не дал, схватил за запястье, потянул:

– Потом! Вот, гляди, сворачиваются.

И правда, часы на телефоне едва показали половину второго, а лотки базы уже выглядели опустевшими. Кое-где и вовсе было закрыто. Видимо, торговцы не выдержали жары.

Мимо прилавков на открытом воздухе Эдик проволок Аленку в павильоны, где было немного прохладнее, но пахло хлоркой и мокрым бетоном. Пол и правда выглядел сырым. Причина тому нашлась прямо за развалом с сантехникой: мальчишка лет двенадцати стоял в углу и орошал все вокруг себя из зажатого пальцем шланга. Никто из взрослых ему не мешал.

– Тут он! Вон, видишь. – Эдик ткнул загорелым пальцем в сторону мужика в шортах и черной майке-сеточке. Он, кажется, услышал и обернулся навстречу.

– А, шкет! – Мужик выплюнул окурок себе под ноги. – Надумал на новый процессор?

– Да я, это… Здрасте. – Эдик стащил с плеч рюкзак. Футболка под ним оказалась насквозь мокрой. – Я пока нет, вот вернусь из командировки. А сейчас, это, продать просто.

– Командировка? Вот те раз. Это какая?

Эдик вытаскивал и выкладывал свои железяки на прилавок прямо поверх покрытых полиэтиленом товаров – таких же плат, пропеллеров и коробок с DVD-дисками.

– На стройку поеду, в Абхазию. У бати друг позвал. Типа как разнорабочим.

– Ну, это дело хорошее. – Мужик по очереди разглядывал детали, щурясь на солнце: – Все мои, что ли? Да, помню эту. За сотку возьму.

– Так пятьсот же было.

– Было, да сплыло. Рынок!

– А эту? – Эдик протянул торговцу видеокарту.

– Триста – и по рукам.

– Да вы че! Полторы тыщи же! Давайте хоть половину!

– Иди поищи, кто тебе за это старье столько даст.

– Ну хоть пятьсот!

– Триста пятьдесят. Девчонке своей мороженое купишь. А это что? – Мужик кивнул на непрозрачный пакет, так и оставшийся в руках Эдика.

– Тут эти, кулеры, две планки оперативы, дисковод, не пишущий, и хард со старой машины еще. Возьмете кучей?

Мужик принял пакет, пошвырялся, сморщился:

– Не, неликвид. Это хлам, шкет, никому это не надо, выкинь. Итого выходит триста пятьдесят с меня, все так?

Эдик молчал, будто не слышал вопроса. Торговец отвернулся, достал из поясной сумки купюры, отсчитал:

– На! После командировки заходи. Как раз новые процы жду из Москвы.

– Ага. Это. Спасибо. – Эдик смял купюры и сунул в задний карман джинсов. – До свидания.

Размахивая пакетом, Эдик пролетел мимо рядов с такими же компьютерными деталями, дисками, закрытого киоска с музыкой, мучительно пахнущего жареным мясом лотка с шаурмой.

– Урод жадный! – Он раскручивал пакет, держа за ручки. – Он же карточку сейчас поставит за косарь. И купят!

– И чего теперь? На сланцы этого, может, и хватит…

– Заткнись ты! Думаешь, я тупой? – Эдик остановился и замахнулся пакетом.

Аленка отскочила в сторону, едва не врезавшись в колонну из автомобильных покрышек:

– Ты чего!

Эдик подошел к ней и на этот раз уже прицельно резким движением ударил по спине. От неожиданности Аленка потеряла равновесие и упала в пыль, коленки отозвались забытым ощущением горячего асфальта под свежими ссадинами.

– А нечего умную из себя строить. – Эдик как-то сразу успокоился и теперь почти улыбался, протягивая ей свободную руку.

Аленка смотрела на него с ужасом. Ее раньше никто не бил, если не считать странной истории, когда в детстве за ними с Верочкой увязались незнакомые мальчишки, решившие, что кидаться камнями – это весело. В тот раз было не столько больно, сколько обидно и страшно от невозможности скрыться от преследователей даже в собственном дворе. Но те дети были чужими, их было легко ненавидеть, на них можно было без зазрения совести пожаловаться маме или даже набраться смелости и пойти в милицию. Но Эдик был свой, немного неловкий, но ласковый, особенно в те дни, когда удавалось утащить его подальше от компьютера. Он очень смешно шутил и знал много анекдотов, а однажды в конце апреля соврал Аленке, что заболел, а сам тайком дежурил на платной автостоянке, чтобы заработать ей на подарок ко дню рождения. Играя на стареньком фортепиано с западающей «ре» второй октавы, он вытягивал шею так, будто на нем не футболка, а концертная рубашка с жестким воротником, отчего хотелось немедленно обнять его и долго гладить по мышиным волосам, как маленького. Аленка не могла всерьез желать ему зла, не говоря о том, чтобы ударить в ответ. Она и не знала, как нужно бить.

Когда ей было пять, отец отвел ее в дом культуры, чтобы записать в секцию ушу, но ему отказали, велели возвращаться не раньше чем через два года. Тогда, недолго думая, папа определил ее в танцевальный кружок, где девочкам безжалостно тянули ноги в разные стороны и заставляли изображать пингвинов под песню ВИА «Аккорд». Но знания, полученные на танцах, едва ли могли помочь теперь, когда Аленка смотрела снизу вверх на Эдика, на руку его с обкусанными ногтями, на пыль, оседающую вокруг. Аленка протянула ладонь и позволила поднять себя. Она отряхнулась и молча поплелась за Эдиком.

База оставалась позади, дальше – обратная дорога по обочине под открытым солнцем.

– Ладно. – Эдик раскрутил пакет с отвергнутыми продавцом компьютерными деталями так сильно, что тот, отпущенный в свободный полет, поднялся выше крыш павильонов, выше деревьев и грохотнул об асфальт, разбрызгивая осколки пластика. – Будешь мороженое?

– А как же?..

– Не ссы в трусы, что-нибудь придумаем.