Старикашка с интересом на меня посмотрел и, по всей видимости, узнал, судя по пронизывающему взгляду похожих на бусинки глаз из-под лохматых, будто у терьера, бровей.

С Лео он почтительно поздоровался, взмахнув соломенной панамой в попытке изобразить изящный старомодный жест, что выглядело смехотворно.

Лео что-то пробормотал, небрежно коснувшись своей зеленой твидовой шляпы.

– Похоже, меня знает куда больше народа, чем знаю я сам, – смущенно буркнул он и продолжил столь поспешно, что я воспринял это как слегка удивившее меня нежелание вдаваться в дальнейшее обсуждение старикашки: – Будь побережнее с Поппи. Очаровательная женщина. Слишком многое на нее свалилось за последние день-два. Не хотелось бы, чтобы ты ее напугал. Действуй помягче, Кэмпион, – словно в лайковых перчатках.

Естественно, его слова меня задели. Грубость была мне несвойственна, и я всегда отличался мягким и добродушным нравом.

– Последний раз я бил женщину десять лет назад, сэр, – сказал я.

Лео искоса взглянул на меня. Ему явно было не до шуток.

– Надеюсь, что ничего подобного не было, – сурово проговорил он. – Твоя мать – прекрасной души женщина – просто не смогла бы воспитать грубого сына. Я беспокоюсь за Поппи, Кэмпион. Бедная малышка.

Я почувствовал, как у меня невольно взлетают брови. Тот, кто способен представить Поппи в образе «бедной малышки», мог и впрямь за нее опасаться. Мне нравится Поппи. Очаровательной ее назвать вполне можно, но малышкой – никак. Лео путал свои идеалы с реальностью, о чем я, возможно, прямо бы ему и сказал, смертельно оскорбив, если бы мы к тому времени не выехали из-за деревьев и не увидели ожидавший нас дом.

Ни одна английская сельская усадьба недостойна называться таковой, если при виде ее в половине седьмого июньским вечером не захватывает дух. Но Холт-Найтс сам по себе – вне конкуренции – длинный и приземистый, с изящными окнами. Сложенный из кирпича цвета давленой земляники фасад в стиле эпохи короля Георга выглядел потрясающе эффектно на фоне возвышающихся позади норманнских руин, окруженных высокими каштанами. Как и во многих домах в Восточной Англии, входная дверь находилась сбоку, так что лужайка примыкала прямо к дому.

Когда мы подъехали, я с радостью увидел, что дверь, как обычно, открыта, хотя нигде не видно ни души, если не считать смущенного полисмена с велосипедными зажимами на брюках, стоявшего на страже у крыльца.

Сперва я не понял причину его замешательства, но позже заметил блеснувшую в траве у его ног оловянную кружку: Поппи с пониманием относится к своим ближним.

Тронув Лео за плечо, я предложил ему свой план. Он моргнул.

– Конечно, мой мальчик. Сперва осмотри тут все. Раз тебе так хочется, почему бы и нет? Вот тут он сидел. – Полковник подвел меня к фасаду дома, где под окнами в беспорядке стояли хлипкие на вид шезлонги, яркие цвета которых отчего-то вызывали ассоциации с Японией. – Ваза, – показал Лео.

Наклонившись, я отодвинул пару мешков, прикрывавших улику. Едва ее увидев, я тут же понял причину подавленного настроения Лео. Большая каменная емкость имела примерно два с половиной фута в высоту и была украшена лепными амариллисами и ананасами. Весила она, вероятно, центнера полтора вместе с землей внутри, и, хотя меня нисколько не удивило, что она прикончила Свина, мне показалось странным, что его не размазало в кашу, о чем я и сказал Лео.

– Наверняка так бы и случилось, мой мальчик, но она ударила его по голове лишь краешком, – объяснил он. – Сквозь шляпу, понимаешь ли. А это шезлонг, но тут ничего интересного не увидишь.

Он ногой отбросил в сторону еще один мешок, и перед нами предстала жалкая груда обломков, в которые превратился каркас, и лохмотья парусины. Лео беспомощно пожал плечами.

Пройдя чуть дальше по лужайке, я повернулся и взглянул на карниз – длинный, гладко оштукатуренный, – таким обычно украшают плоские фасады георгианских домов. Отчего-то он всегда напоминает мне глазурь на превосходном фруктовом торте. Над ним, в смахивающей на сахарную голову крыше виднелись маленькие мансардные окошки.

Вдоль карниза на равных расстояниях стояли еще семь ваз, между которыми зияла заметная брешь. Никакой опасности вазы явно не представляли, – казалось, будто они были тут с незапамятных времен.

Мы направились к дому.

– Одного не могу понять, – произнес я. – Наш приятель-убийца, похоже, пошел на чудовищный риск. Крайне опасная авантюра.

Лео посмотрел на меня так, будто я начал нести некую чушь, и я продолжил, стараясь выражаться яснее:

– В смысле Харрис вряд ли сидел тут в полном одиночестве. Кто-то мог подойти к нему поболтать. Тот, кто столкнул этот цветочный вазон, не мог точно знать, что попадет в того, кого нужно, если только не выбрался сперва на карниз, чтобы взглянуть, что само по себе безумие.

– Харрис был один, – сказал Лео, побагровев. – Он сидел тут, когда мы приехали утром, и ни у кого не было ни малейшего желания к нему присоединиться, знаешь ли. Мы предпочли его не трогать. Он не обращал на нас внимания, и никому не хотелось с ним разговаривать, так что мы все вошли в дом. Я играл в карты в гостиной вот за этим окном, когда на негодяя рухнула эта чертова штуковина. Можешь считать наше поведение ребячеством, – слегка смущенно добавил он, – но ничего не попишешь: сволочь он был еще та.

Я присвистнул. Тучи сгущались.

– Говоря «мы», кого вы имеете в виду?

Лео обреченно посмотрел на меня:

– Нас было около дюжины. Все абсолютно вне подозрений. Давай войдем.

Едва мы ступили на каменные плиты холла, ощутив сладостный прохладный аромат старой древесины и цветов, каковым и должен обладать хороший сельский дом, появилась Поппи – пухленькая, любезная и гостеприимная, как всегда.

– Привет, душа моя! – воскликнула она, беря мои руки в свои. – До чего же рада тебя видеть! Лео, вы прямо агнец Божий, что за ним послали. Чудовищная история, правда? Идемте выпьем.

Не переставая щебетать, она повела нас по широкому каменному коридору в большую, обшитую белыми панелями гостиную с глубокими удобными креслами в цветастых чехлах.

Поппи нелегко описать. Ей на вид чуть больше пятидесяти, у нее густые седые кудри, широкая улыбка и огромные голубые глаза – это самое простое. Остальное несколько сложнее. Она прямо-таки источает дружелюбие, великодушие и нечто вроде наивного упрямства. Одевается Поппи в чудовищные цветастые платья с оборками, которых хватило бы на паруса для фрегата, и тем не менее они вполне под стать ее характеру, если не фигуре. Людям она нравится, и этого достаточно.

Лео она в буквальном смысле сводила с ума.

– До чего же жуткий тип этот Харрис, – сказала Поппи, подавая мне виски. – Лео тебе рассказал про него и про меня? Как он пытался наложить лапу на мое хозяйство? Рассказал? Что ж, ладно, значит, ты знаешь, как все случилось. И все-таки кто-то поступил нехорошо, воистину нехорошо – хотя, дорогой мой, он наверняка желал добра.

– Ну разве она не милейшей души человек? – пробормотал Лео.

– Я ведь не выгляжу глупо, Альберт? – Поппи умоляюще взглянула на меня. – Я им говорила вчера вечером, что это опасно. Сказала вполне ясно: «Может плохо кончиться». И конечно же, так и вышло.

Заметив испуганный взгляд Лео, я заинтересованно приподнялся на стуле. Поппи повернулась к нему.

– Вы что, ему не говорили? – спросила она. – Скажите обязательно. Иначе будет нечестно.

Лео посмотрел в сторону, избегая моего взгляда.

– Я собирался, – ответил он. – Я только полчаса назад привез сюда Кэмпиона.

– Вы пытались их прикрыть, – обвинительным тоном заявила Поппи, – и это плохо. Вот когда мы узнаем правду, тогда и сможем решить, в чем признаваться, а в чем нет, – наивно добавила она.

Лео хотел что-то возмущенно возразить, но Поппи его опередила.

– Все было так… – доверительно начала она, дружески, но слегка отчужденно поглаживая мою руку. – Двое или трое моих старичков, из тех, что покрепче, придумали вчера вечером план. Они собирались напоить Харриса, расположив к себе, а потом поговорить с ним по-мужски, чтобы он в порыве чувств подписал подготовленный ими документ, отказавшись от своих прав… или как это там называется?

Она замолчала и посмотрела на меня с некоторым сомнением – вполне, полагаю, обоснованным. Видя, что выражение моего лица не изменилось, со всей серьезностью продолжила:

– Я не одобрила их план и сказала, что это глупо и в каком-то смысле не вполне честно. Но они ответили, что Харрис тоже поступил с нами нечестно, что, естественно, было правдой, и вчера вечером они сели с ним выпить. Все бы хорошо, но дружелюбия в нем нисколько не прибавилось, зато он все больше злился, как порой бывает с некоторыми, и, пока они пытались его успокоить, он свалился без чувств, и им пришлось уложить его в постель. Наутро он страдал от жуткого похмелья и пошел подремать на лужайке. Все утро с места не двинулся, пока на него не рухнула эта кошмарная штуковина.

– Неприятная история, – пробормотал Лео. – Чертовски неприятная.

Поппи назвала мне имена заговорщиков. Все они были исключительно уважаемыми людьми, которым следовало бы вести себя поумнее. Создавалось впечатление, будто эти почтенные старики решили вернуться во времена своего студенчества, на что я намеревался по-дружески намекнуть, но Поппи меня опередила:

– Инспектор, которого прислал Лео, – такой милый мужчина, он еще говорил, что надеется получить повышение, – досконально допросил всех слуг, но не сумел ничего выяснить, хотя чего ждать от этих бедняжек с их мозгами? Боюсь, будет ужасный скандал. Явно виновен кто-то из гостей, а у меня тут бывают исключительно приличные люди.

Я промолчал, и именно в этот момент явилась горничная с невнятной физиономией, которой, судя по виду, вряд ли могла прийти в голову идея сбросить вазу или что-нибудь еще на голову нежеланного гостя, и сообщила, что если в доме есть некий мистер Кэмпион, то его просят к телефону.

Уверенный, что звонит Джанет, я направился по коридору, полный приятного предвкушения. Но едва я взял трубку, как в ней послышался бодрый голос телефонистки:

– Вас вызывает Лондон.

Учитывая, что я неожиданно уехал из города два часа назад, намереваясь отправиться в Хайуотерс, и никто в мире, кроме Лагга и Лео, не знал, что я поехал в Холт-Найтс, я решил, что это некая ошибка, о чем и сказал.

– Нет, все верно, – терпеливо возразила телефонистка и повторила: – Вас вызывает Лондон. Не вешайте трубку. Соединяю…

Какое-то время я ждал.

– Алло, – наконец сказал я. – Алло. Кэмпион слушает.

Ответа не последовало, лишь легкий вздох, и на другом конце повесили трубку. И все. Странная мелочь, но она несколько меня обеспокоила.

Прежде чем вернуться к остальным, я поднялся наверх, чтобы взглянуть на карниз. Там никого не было, и большинство окон были распахнуты настежь, так что я без особого труда нашел место, где прежде стояла прикончившая Свина ваза.

Она располагалась прямо перед окном кладовки, вероятно мешая поступлению света. Подойдя поближе, я понял, что любую внушающую надежду теорию о неловком голубе или легкомысленной кошке можно считать несостоятельной. Весь карниз был покрыт мхом, за исключением квадратного участка, где раньше стояло подножие вазы, – чистого и коричневого, не считая нескольких мертвых жуков из тех, что забираются под камни, а в центре его виднелось небольшое отверстие – примерно в три дюйма в поперечнике и в два глубиной, предназначенное для каменного штыря, вделанного для устойчивости в дно вазы.

Соответственно, о том, что падение было случайным, не могло быть и речи. Кто-то, кому хватало сил и решительности, должен был сперва приподнять тяжелую штуковину, прежде чем ее столкнуть.

На мой взгляд, в оставшемся после нее пустом месте не было ничего необычного – разве что мох на краю карниза выглядел чуть влажным. Но насколько важным окажется данное обстоятельство, я не мог сейчас даже предположить.

Я снова спустился в гостиную. Будучи неприметным от природы, я к тому же вошел достаточно тихо, поскольку ни Лео, ни Поппи, по всей видимости, меня не заметили, зато я услышал их громкий возбужденный разговор.

– Дорогая моя, поверьте, я вовсе не хочу лезть в ваши личные дела – даже в мыслях не было, – но это вполне естественный вопрос. Черт побери, Поппи, этот тип – тот еще мерзавец, да еще вдруг выходит отсюда так, будто все здесь принадлежит ему. Хотя, если не желаете говорить, кто он такой, – не надо.

Поппи повернулась к Лео. Щеки ее порозовели, в глазах блестели слезы.

– Он пришел из поселка, продавал билеты на игру в вист, – выпалила она на одном дыхании, и я, глядя на нее, подумал, что ей не быть великой актрисой, если не научится врать получше.

И тут я, естественно, понял, о ком они говорили.