Я всегда считал, что главное, о чем следует помнить, когда пишешь автобиографию, – не позволять себе излишней скромности, способной испортить к черту любое повествование. Эта история лично моя, Альберта Кэмпиона, и я нисколько не сомневаюсь, что показал себя в ней в наилучшем свете, вопреки тому факту, что мы вместе со стариной Лаггом оказались на волосок от смерти, и каждый раз, стоит мне об этом подумать, я слышу звуки квинтета арф.

История началась с моего завтрака в постели.

Мистер Терк, камердинер лорда Пауна, обучился ораторскому искусству и с тех пор читал «Таймс» его светлости, пока его светлость потреблял свой скудный завтрак, состоящий из молока и орехов.

Лагг, который, несмотря на все свои выдающиеся качества, довольно туповат, познакомился с камердинером его светлости в пабе на Мэйфер-мьюс, где обслуживают джентльменов из числа прислуги джентльменов, и на него тотчас же снизошло вдохновение последовать примеру нового знакомого. Лагг не обучался ораторскому искусству, по крайней мере с тех пор, как покинул исправительную колонию для малолетних правонарушителей в Борстале в годы правления Эдварда Седьмого. Ко мне на службу он поступил, будучи досрочно освобожденным из тюрьмы с внушительным списком проявлений неуместной отваги и изобретательности. Теперь он читает мне «Таймс», пока я ем, нравится мне это или нет.

Поскольку литературная сторона журналистики не в его вкусе, он зачитывает мне лишь те колонки в газете, которые его всерьез привлекают, а именно – некрологи.

– «Питерс»… – прочел он, заслоняя мне свет своей массивной фигурой в рубашке с короткими рукавами. – Знаете кого-нибудь по фамилии Питерс, шеф?

В эту самую минуту я изучал адресованное мне письмо, особо заинтересовавшее меня своей цветистостью и отсутствием подписи, и не слышал его, пока Лагг наконец с легким раздражением не отложил газету.

– Что, ответить не можете? – с обидой спросил он. – Какой мне толк пытаться создать тут хоть какую-то атмосферу, если от вас поддержки не дождешься? Мистер Терк говорит, что его светлость крайне внимателен к тому, что ему читают. Он пережевывает все по сорок раз, прежде чем проглотить, и слушает не отвлекаясь.

– Не сомневаюсь, – рассеянно бросил я, всецело занятый письмом, которое во всех отношениях не было обычной анонимной чушью.

– «ПИТЕРС – Р. И. Питерс, тридцати семи лет, скончался во вторник девятого числа в Тетеринге после недолгой болезни. Похороны – церковь Тетеринга, в два тридцать в воскресенье. Без цветов. Сообщение исключительно для друзей покойного». – Лагг читал ужасно, но с выражением.

Имя меня заинтересовало.

– Питерс? – переспросил я, поднимая взгляд от письма. – Р. И. Питерс… Свин Питерс? Это про него?

– О мой бог! – Лагг с отвращением отшвырнул газету. – Да вы типичный чертов обыватель, вот кто вы такой! После недолгой болезни, я же вам твержу. Знаете его?

– Нет, – осторожно ответил я. – Не совсем. Теперь уже нет.

На похожем на круглую луну лице Лагга промелькнула презрительная гримаса.

– Я вас понял, Берт, – самодовольно бросил он, уткнувшись двойным подбородком в распахнутый ворот рубашки, – он нам не ровня.

Хоть я и понимаю, что моего слугу не изменить, есть вещи, которые я не позволяю никому.

– Ни в коей мере, – с достоинством отрезал я. – И не называй меня Бертом.

– Ладно, – великодушно согласился он. – Раз уж вы просите, шеф, – не буду. Мистер Альберт Кэмпион – для всех, мистер Альберт – для меня. Так что там насчет этого малого, Питерса?

– Мы вместе росли, – пояснил я. – Двое милых голубоглазых мальчуганов в школе Бэттл-Эбби. Свин Питерс ржавым перочинным ножиком содрал с моей груди три квадратных дюйма кожи, чтобы объявить своим клейменым рабом. Я обливался слезами от боли, пока, не выдержав, не пнул его в живот, а потом он держал меня над открытым газовым рожком, пока я не вырубился.

Мои слова потрясли Лагга.

– В нашем заведении такого не было, – целомудренно пробухтел он.

– Это все издержки государственного контроля, – мягко отозвался я, не желая показаться жестоким. – Я не видел Питерса с тех пор, как угодил в больницу с отравлением угарным газом, но пообещал, что приду на его похороны.

Лагг тут же заинтересовался.

– Я достану ваш черный костюм, – услужливо пообещал он. – Мне нравятся похороны, когда хоронят кого-то знакомого.

Я особо его не слушал, вернувшись к письму.

Зачем ему умирать? Он был так молод… Есть тысячи тех, кто куда больше достойны отправиться в последний путь. «Питерс, Питерс, – глаголет ангел. – Питерс, Пьетро, Пьеро, приди», – глаголет ангел. Зачем? Зачем ему следовать за ним? Он был столь силен, столь не готов – зачем ему умирать? Корни красны в земле, и век тянется своим чередом. Зачем кроту пятиться назад? – еще и одиннадцати нет…

Письмо, как и все ему подобные, было напечатано обычным шрифтом quadro, однако без ошибок и с тщательно расставленными знаками препинания, что, как правило, абсолютно нетипично для моих клиентов.

Я показал его Лаггу. Он старательно прочитал и со всей авторитетностью высказал свое окончательное суждение:

– Похоже на кусочек из молитвенника. Помню, учил, когда был пацаном.

– Не болтай глупостей, – мягко пожурил я, но он покраснел, и взгляд его маленьких черных глазок пронзил меня насквозь.

– Скажите, что я вру! – свирепо проворчал он. – Давайте скажите, что я вру, и тогда потолкуем.

Подобное его настроение мне хорошо знакомо, и по своему опыту я знаю, что поколебать его в такого рода мнении невозможно.

– Ладно, – сказал я. – И что это значит?

– Ничего, – столь же убежденно ответил он.

Я попытался зайти с другой стороны:

– Что за машинка?

– Портативная «Ройял», – тотчас же откликнулся он. – Новая или довольно новая без каких-либо особенностей. Даже буква «Е» целехонькая. Бумага – обычная, такую повсюду продают пачками. Так, взглянем на конверт… Лондон WC один, – помедлив, продолжил он. – Штамп старого центрального почтамта. По-моему, все ясно: адрес из телефонной книги. Можете швырнуть письмишко в огонь.

Я продолжал держать листок в руке. Вместе с сообщением в «Таймс» оно показалось мне определенно интересным.

Лагг фыркнул.

– Где известность – там и анонимки, и никуда от этого не денешься, – заметил он, расставляя критические акценты. – Пока вы оставались чисто любителем, никто о вас особо не знал, но теперь вы постоянно повсюду носитесь, суя свой нос везде, где пахнет кровью, и все о вас болтают. Если так пойдет и дальше, скоро на лестнице вас будут поджидать бабы с наволочками, чтобы вы оставили на них свой автограф для вышивки. Почему бы вам просто не снять пару тихих комнат в хорошем районе и не играть в покер, пока не помрет ваш титулованный родственник? Любой джентльмен поступил бы так…

– Если бы ты был женщиной и умел готовить, я бы на тебе женился, – грубо оборвал его я. – Ворчишь, прямо как законная супруга.

Не произнеся ни слова в ответ, он встал и вразвалочку вышел, всем своим видом воплощая благородное негодование.

Поев, я снова перечитал письмо, и на этот раз оно показалось мне не слишком серьезным. Затем я прочел сообщение в «Таймс».

Р. И. Питерс… Да, это был Свин. Возраст совпадал. Я вспомнил, как он измывался над нами, заставляя звать его Рип. Тогда мы были мальчишками – Гаффи Рэндалл, я, Лофти и еще пара-тройка других. Я, выскочка-очкарик с приглаженными светлыми волосами; Гаффи, довольно крепкий для своих десяти с четвертью лет, и Лофти, который теперь с чрезмерно страстной решимостью держится за свое место в палате лордов, а тогда походил на помесь небольшого тапира с обычным хряком.

Свин Питерс был в то время главным злом в нашей жизни. Он стоял в одном ряду с несправедливостью, дьяволом и латинской прозой. Когда в качестве растопки для школьного костра Свин Питерс использовал мой великолепный гербарий, я искренне пожелал пареньку смерти, и теперь, вспомнив ту историю за завтраком, с легким удивлением понял, что желаю ее до сих пор.

Судя по заметке в «Таймс», мое пожелание исполнилось, что меня обрадовало. В двенадцать лет он был до отвращения жирным краснорожим увальнем с песочного цвета ресницами, и я не сомневался, что к тридцати семи годам он нисколько не изменился.

Тем временем из другой комнаты послышалось тяжелое дыхание, и Лагг просунул голову в дверь.

– Шеф, – обратился он ко мне застенчиво-дружелюбным тоном, давая понять, что обиды забыты, – я тут глянул на карту. Знаете, где этот Тетеринг? В двух милях к западу от Кипсейка. Съездим?

Полагаю, именно это и заставило меня решиться. В Хайуотерсе, в округе Кипсейк, живет полковник сэр Лео Персюивант, старший констебль графства и крайне приятный старик. У него есть дочь – Джанет Персюивант, которая до сих пор мне нравится, несмотря ни на что.

– Ладно, – кивнул я. – Заглянем в Хайуотерс на обратном пути.

Лагг полностью со мной согласился. По его словам, когда он был там в последний раз, его угостили неплохой свининой домашнего копчения.

Мы отправились в путь во всей красе. Лагг надел свой самый плоский котелок, в котором походил на переодетого бандита, а я выглядел воистину с иголочки.

Тетеринг вряд ли располагал к особому веселью. Если представить три квадратные мили заросших ивами болот вокруг распаханного холма, на котором, наступая друг другу на пятки, чтобы не свалиться в изменчивое речное русло, теснились пять коттеджей, довольно большой дом и древняя церковь, то это как раз и будет в точности Тетеринг.

Запущенный церковный двор представлял собой жалкое зрелище, а теперь, поздней зимой, он превратился в отсыревшее месиво из мертвых зарослей коровьей петрушки. Трудно было не пожалеть Свина. Помнится, у него всегда имелись грандиозные идеи, но в его похоронах не было ничего помпезного.

Мы прибыли поздно – от Лондона досюда – восемьдесят миль, – и я почувствовал себя несколько неловко, когда, толкнув проржавевшую калитку, побрел, спотыкаясь на клочкастой траве, к небольшой группе собравшихся у свежевырытой могилы. Лагг следовал за мной.

Пожилой священник, судя по запачканным полам его сутаны, приехал на велосипеде, который я заметил у калитки. Церковный сторож был одет в вельветовые брюки, а переносчики гроба – в рабочие комбинезоны из грубой материи. На остальных я обратил внимание лишь после.

Похороны – это впечатляющее мероприятие даже среди мраморных ангелов и разбитых колонн цивилизации. Здесь же, вдали от мира, в промокшей от дождя тишине забытого всеми склона холма, они выглядели мрачно и печально.

Пока мы стояли под легким дождиком, полученное утром письмо вылетело у меня из головы. Полагаю, Питерс был обычным занудой, которого никто не любил, и точно так же его хоронили. И ничего особо любопытного в том не было.

Однако, когда священник выдохнул последние слова молитвы, произошло нечто странное, удивившее меня настолько, что я попятился, едва не налетев на Лагга.

Уже в двенадцать с половиной лет у Свина имелось несколько отвратительных привычек, одной из которых являлся особо мерзкий способ прочищать горло – хриплый скрежет в гортани, за которым следовал сдавленный всхлип и выдох. Точнее я не могу описать, но кашель этот звучал весьма своеобразно, и я никогда не слышал ничего похожего от кого-то еще. Я успел полностью об этом забыть, но в тот самый момент, когда мы отходили от зияющей ямы, в которую опускали гроб, я по прошествии как минимум двадцати лет отчетливо услышал тот же кашель. Перед моими глазами тут же возник образ Свина, столь живо, что мне стало не по себе, и я ошеломленно огляделся вокруг, чувствуя, как встают дыбом волосы у меня на затылке.

Помимо гробовщиков, священника, сторожа, Лагга и меня, здесь были лишь еще четверо, и все они выглядели совершенно невинно.

Слева от меня стоял приятной внешности солидный мужчина, а позади него – девушка в чересчур бросавшемся в глаза черном одеянии. Вид у нее был скорее угрюмый, нежели печальный, и она, по всей видимости, была одна. Поймав мой взгляд, незнакомка улыбнулась, но я уже смотрел мимо нее на старика в цилиндре, который настолько неубедительно изображал скорбь, что выглядело это просто кошмарно. На его седых завитых усиках поблескивали капли дождя. Но я почти сразу же перестал им интересоваться, обнаружив, что четвертый присутствующий на похоронах – Гилберт Уиппет, который уже десять минут стоял вплотную ко мне, а я его не замечал, что для него вполне характерно.

Уиппет был моим младшим товарищем по школе Бэттл-Эбби, а когда я сменил учебное заведение, перешел туда же следом за мной. Я не видел его лет двенадцать или четырнадцать, но он нисколько не изменился, не считая, естественно, того, что повзрослел.

Описать Уиппета не легче, чем описать воду или звук в ночи. Неприметность – не столько его черта, сколько сущность. Я не смог бы сказать, как он выглядит, за исключением того, что у него есть лицо, поскольку отсутствие такового я наверняка бы заметил. Одет он был в темное, неопределенного цвета пальто, сливавшееся с мертвой травой, и, когда на меня посмотрел, взгляд его был пуст, хотя он, скорее всего, меня узнал.

– Уиппет? – уточнил я и добавил: – Что ты тут делаешь?

Он не ответил, и я невольно поднял руку, чтобы его стукнуть. Он никогда не отвечал, пока его не стукнешь, и сила привычки дала о себе знать. К счастью, я вовремя удержался, вспомнив, что прошедшие с нашей последней встречи годы, вероятно, наделили его обычными гражданскими правами. И тем не менее, ощутив безотчетную злость, я резко бросил:

– Уиппет, зачем ты явился на похороны Свина?

Он заморгал, и я увидел его круглые бледно-серые глаза.

– Я… э… меня вроде как пригласили, – пробормотал он хорошо знакомым мне сиплым неуверенным голосом, давая понять, что сомневается в собственных словах. – Я… тут получил утром, знаешь…

Пошарив в пальто, он извлек листок бумаги. Еще не читая, я понял, что это. Такой же лежал у меня в кармане.

– Странно… – протянул Уиппет. – Про крота и все такое. Неформальное приглашение. Ну я… гм… и пришел.

Он замолчал, что нисколько меня не удивило, и пошел прочь – небрежной походкой, будто ничто тут его больше не держало. Я не сомневался, что бумажку он оставил в моей руке просто по ошибке.

Я покинул кладбище в хвосте беспорядочно двигавшейся процессии. Когда мы вышли на улицу, приятного вида солидный мужчина, которого я заметил ранее, вопросительно на меня посмотрел, и я подошел к нему. В голове у меня вертелся непростой вопрос, и, пока я раздумывал, как бы мне побезобиднее его сформулировать, незнакомец сам мне помог.

– Печальная история, – сказал он. – Совсем молодой. Вы хорошо его знали?

Я пожал плечами с видом идиота.

Он уставился на меня, блеснув глазами, – рослый, чуть больше сорока, с честным и умным взглядом.

– В детстве я учился с Р. И. Питерсом в одной школе и, когда увидел сегодня утром заметку в «Таймс», понял, что мне все равно по пути, и решил заглянуть, знаете ли.

Он добродушно улыбнулся, будто считал меня психом, а я продолжал мямлить:

– Когда я сюда пришел, мне показалось, будто я ошибся… В смысле, что это наверняка какой-то другой Питерс…

– Он был высоким и крупным, – задумчиво заметил мой собеседник. – Глубоко посаженные глаза, избыток жира, светлые ресницы, тридцать семь лет, учился в начальной школе в Шипсгейте, а потом в Тотэме.

– Да, – потрясенно проговорил я. – Именно его я и знал.

– Печальная история, – мрачно повторил он. – Питерс приехал ко мне после операции на аппендиксе. Ему не стоило ее делать – могло не выдержать сердце. Заодно подхватил пневмонию, и… – Он пожал плечами. – Я не смог спасти беднягу. Здесь нет никого из его родни.

Я молчал. Да и что я мог сказать?

– Там мой дом, – внезапно сообщил собеседник, кивнув в сторону единственного большого здания. – Беру к себе выздоравливающих. До сих пор у нас никто не умирал. Я здешний врач.

Я мог ему лишь посочувствовать, что и сделал. Меня так и подмывало спросить, не одолжил ли, случаем, Питерс у него денег. Доктор на это не намекал, но мне показалось, что какие-то мысли на этот счет у него имелись. Но я воздержался – в том не было никакого смысла.

Мы еще немного бесцельно поболтали, как обычно бывает в таких обстоятельствах, а потом я вернулся в Лондон, не заезжая в Хайуотерс, к немалому недовольству Лагга. Не то что мне не хотелось бы увидеться с Лео или Джанет, но меня необъяснимым образом потрясли похороны Свина и тот факт, что хоронили именно его. То была одна из тех небольших меланхоличных церемоний, которые оставляют в ушах нечто вроде едва слышимого эха.

Два письма ничем не отличались друг от друга. Я сравнил их, когда пришел домой. Судя по всему, Уиппет тоже видел сообщение в «Таймс», как и я. И все же казалось странным, что он сумел сложить два плюс два. Да еще тот необычный кашель и неприятный старик в цилиндре, не говоря уже о девушке с лукавым взглядом.

Хуже всего, что этот случай вынудил меня вновь вспомнить о Свине. Достав старое фото футбольной команды, я как следует его рассмотрел. У Свина было весьма характерное лицо, и даже тогда уже можно было понять, что из него вырастет.

Я попытался выкинуть его из головы. В конце концов, какая мне разница? Он умер, и я никогда его больше не увижу.

Все это случилось в январе, и к июню я успел забыть о Свине. Я только что вернулся из Скотленд-Ярда после встречи со Станислаусом Оутсом, где мы поздравили друг друга с находкой улики по делу о перестрелке в Кингсфорде, оказавшейся отборным цветком для судейского букета, когда позвонила Джанет.

Я никогда прежде не замечал у нее склонности к истерике, и меня слегка удивил ее срывающийся, похожий на сбивчивый щебет множества воробьев голос в телефонной трубке.

– Очень мерзкая история, – сообщила она. – Лео говорит, чтобы ты немедленно приехал. Нет, дорогой, по телефону сказать не могу, но Лео боится, что речь идет об… В общем, слушай, Альберт: У – как укроп, Б – как банка, И – как игла…

– Ладно, – отозвался я. – Приеду.

Когда мы с Лаггом подъехали к Хайуотерсу, Лео стоял на крыльце. Позади него высились большие белые колонны здания, построенного архитектором, который явно побывал в Британском музее и не смог этого забыть. Лео великолепно смотрелся в старомодном охотничьем костюме и похожей на цветочный горшок зеленой твидовой шляпе – прекрасный образчик для любого семейного альбома.

Быстро спустившись по ступенькам, он схватил меня за руку.

– Ни слова, мальчик мой. Ни слова. – Сев в машину рядом со мной, он махнул рукой в сторону поселка. – Первым делом – в полицейский участок.

Я знаю Лео достаточно давно, и мне хорошо известна его целеустремленность – свернуть с намеченного пути его может заставить разве что толпа безумных мусульманских проповедников. Лео думал только об одном. Он планировал свою кампанию с того момента, когда услышал, что я еду, а поскольку я был частью этой кампании, мне оставалось лишь подчиняться.

Всю дорогу он молчал, не считая коротких указаний, куда ехать, пока мы не оказались на пороге сарая позади полицейского участка. Сперва он отправил восвояси взволнованных бобби, охранявших вход, а затем крепко схватил меня за лацкан.

– А теперь, мальчик мой, – сказал он, – хотелось бы услышать твое мнение, поскольку я тебе доверяю. Итак, я ни на что тебе не намекал, ничего не поведал об обстоятельствах случившегося, никак на тебя не повлиял, верно?

– Да, сэр, – честно ответил я.

Судя по его хмыканью, мой ответ его удовлетворил.

– Хорошо, – кивнул он. – А теперь идем.

Полковник провел меня в помещение, всю обстановку которого составлял стол на козлах, стоящий в центре, и откинул простыню с головы лежавшего на столе трупа.

– Итак, что ты об этом думаешь, Кэмпион? – торжествующе вопросил Лео.

Я молчал. Передо мной было тело Свина Питерса, которого ни с кем невозможно спутать, точно так же как ни с кем невозможно спутать самого Лео. Даже не дотрагиваясь до безвольной пухлой руки, я понял, что вряд ли Свин умер раньше двенадцати часов назад.

Но в январе… а сейчас был июнь.