– Мистер Кэмпион… – Старший инспектор поставил стакан – он скромно угощался пивом – и доверительно нагнулся над белой скатертью. – Когда вчера вечером вам позвонил Сьютейн, что вы ему сказали?

Время ланча уже прошло, и в душном верхнем зале у Бонини было почти пусто. Йео и Кэмпион сидели в уголке у окна, выходящего на Олд-Комптон-стрит: здесь тихое бормотание старшего инспектора достигало только тех ушей, которым предназначалось.

Кэмпион сегодня выглядел подтянутым и потому казался старшему инспектору, воспринимавшему его как нечто небрежно-изящное, более умным. Он задумчиво поморгал, наконец догадавшись о причине внезапного и настойчивого приглашения на разговор тет-а-тет. Сидевший напротив него инспектор, такой квадратный и нелепый, нравился ему все больше и больше. Знакомы они были уже давно, но знали друг друга в основном со слов общих знакомых, а теперь впервые сотрудничали.

– Он просил меня приехать, – честно ответил Кэмпион.

– А почему вы не поехали? Вы же не против, что я расспрашиваю? – Йео дружески улыбался, но держался настороженно: как ценный специалист, да еще личный друг суперинтенданта, мистер Кэмпион требовал бережного обращения.

– Решил не вмешиваться.

– Ясно-ясно. Вполне вас понимаю.

Инспектор, однако, не совсем успокоился. Он попробовал зайти с другой стороны.

– Дело это первостепенной важности, – заметил он. – Мы должны найти убийцу. Сегодня утром я был у начальника полиции и помощника комиссара. Мне предоставили все полномочия, и я вправе привлекать к расследованию кого сочту нужным. Расследование приоритетное. Человек, которого мы ищем, опасен. Можно сказать, враг общества, верно? Если это частное лицо, способное изготавливать не более и не менее как настоящие боеприпасы, и ему все равно, кто погибнет, такого обязательно нужно остановить. – Йео говорил очень серьезно, глаза у него расширились, нос казался еще меньше, и походил он на актера, исполняющего комическую роль. – Обязательно, – повторил он. – Мы должны его найти. Девушка, у которой ампутировали ногу, может умереть. Тогда будет четверо погибших, одиннадцать раненых, а про ущерб я уж и не говорю.

Кэмпион криво улыбнулся.

– Мой дорогой друг, – сказал он. – Я ни секунды не стал бы спорить. Вся эта история противоестественна, и ни один человек в здравом уме не стал бы вам возражать. Что бы ни толкнуло негодяя на такое преступление, ничем нельзя оправдать или смягчить столь невероятный акт бессмысленной жестокости. Когда злодей будет пойман, его ждет виселица. Я понимаю…

Йео смотрел на собеседника с облегчением, но и слегка озадаченно.

– Мы с Оутсом знаем – вы человек надежный, – простодушно сказал он. – Но допускаем, вы умалчиваете о чем-то, что могло бы навести нас на мотив.

Кэмпион не ответил, и инспектор после небольшой паузы продолжил:

– У вас было время хорошенько узнать эту компанию, а они народ своеобразный. Я все думаю: будь там что-то неладно, вы бы непременно заметили. Нечто такое, что нам помогло бы. Мы в невыгодном положении – подключились постфактум, когда уже всё напечатали в газетах. Потом еще та женщина, актриса, которая погибла… Она упала или спрыгнула? Неизвестно, да и не важно. И все же это странно. Не люблю я такие совпадения. Глупо отрицать, что они бывают, но мне они не нравятся.

Мистер Кэмпион поднял глаза от своей тарелки:

– Так вас интересуют Белые Стены?

– Да, в основном. – Йео понизил голос и сурово глянул на Бонини, который спешил к ним, излучая гостеприимство. Толстенький ресторатор с обиженным видом изменил курс, а инспектор, успокоившись – никто их не подслушает, – продолжил: – Прошло уже четыре дня, мы все время работаем, небезрезультатно, конечно же. Как только вы сообщили важные сведения о велосипеде, что, кстати, сэкономило нам немало времени, я все проверил, и вы оказались правы. Конрад получил велосипед второго числа, почти за две недели до гонок, и я нашел многих – в театре и в других местах, – кто видел, как он включал фару. Постепенно мы сузили временной отрезок до момента, когда Конрад оставил велосипед в доме Сьютейна. В поместье есть свой шофер – приличный и неглупый парень… Вы с ним знакомы? Увлекается всякими техническими штучками и без ума от этой модели. Клянется, что в первое воскресенье, когда мистер Конрад привел велосипед в поместье, он, шофер то есть, тщательно его осмотрел и особенно восхитился фарой, которую охарактеризовал как суперскую. Он описал ее очень подробно, и описание полностью совпадает с характеристиками, полученными от фирмы-изготовителя.

Инспектор сделал паузу, и Кэмпион одобрительно кивнул. Йео закурил сигарету.

– Так вот, – продолжил он. – Мы отследили состояние фары до момента, когда Конрад оставил велосипед в гардеробной. В город он уехал в понедельник на машине. Вернулся в следующее воскресенье на такси и спешил. По словам свидетелей, Конрад забежал в приготовленную для него комнату, быстро переоделся, а одежду побросал – ваш камердинер, мистер Лагг, очень подробно высказался на эту тему, – потом помчался в гардеробную, забрал велосипед, вскочил на него и чудом успел в Берли на поезд. Фару не включал. Мистер Лагг сообщил, что в течение недели постоянно видел велосипед в гардеробной, но внимательно его не разглядывал. Я так думаю, ему очень повезло. Вполне естественное желание – включить-выключить фару, правда?

– Но граната не могла пробыть там долго. – Мистер Кэмпион был потрясен. – Это ведь очень рискованно. В доме есть ребенок. Всякое может случиться.

Йео многозначительно покачал головой:

– Смотря кто ее туда поместил. На мой взгляд, преступник воображением не отличается. Действует изобретательно, но притом слишком в лоб. Однобокое мышление. Он полагал, что Конрад будет ехать на своем велосипеде, пока не стемнеет, а потом включит фару. И поедет дальше, а она взорвется и прикончит его. Если так рассуждать, вроде бы надежный план, да?

Кэмпион неохотно задумался.

– Гранату, видимо, вложили в последнее утро. Думаю, фару сняли полностью и поставили другую. Судя по всему, было именно так.

– Верно. – Йео улыбнулся своему собеседнику, как учитель подающему надежды ученику. – У майора Блума есть и другие новости. Теперь он готов утверждать, что взрывчатка действительно была в фаре, но собранные мелкие фрагменты фары не соответствуют сведениям, указанным в технических характеристиках велосипеда, и описанию, данному шофером. Получается, мы установили, что некто заменил фару после того, как в понедельник мистер Конрад уехал, и до того, как он забрал велосипед в следующее воскресенье. Я согласен, что замена, вероятнее всего, произошла ближе к концу этого промежутка, но доказательств тому нет, верно? Получается, подозревать можно любого, кто посещал дом в течение шести дней, а таких, поверьте, было множество.

Кэмпион колебался.

– А что, если фару заменили после его отъезда? – неуверенно спросил он.

– Невозможно. Я проверил время, когда Конрад выехал на станцию. Он едва успевал доехать. Велосипед закинули в багажный вагон, и один из кондукторов всю дорогу сидел рядом с ним. Когда я ему рассказал про гранату, он чуть в обморок не упал. Я не смог от смеха удержаться.

При этом воспоминании Йео усмехнулся, потом снова помрачнел: проблема никуда не делась.

– Если бы мы нашли мотив, у нас была бы надежная зацепка, – сказал он, многозначительно глядя на Кэмпиона. – Насколько я понимаю тамошнее общество, Конрада никто не любил, но такой смерти ему точно не желали.

Мистер Кэмпион, однако, оставался равнодушным. Он откинулся на спинку стула и смотрел на инспектора участливо, но никаких предположений не выдвигал.

Йео, обладавший безграничным терпением, не унимался.

– И семью, и ближайшее окружение вы знаете, так что мне нет нужды их описывать. Еще у них гостит пожилой джентльмен, Уильям Фарадей. Несколько лет назад он проходил по тому делу, в Кембридже. Вы тогда и познакомились, а теперь вы приятели. Фарадей признался, что Конрада не выносил, но он был автором шоу, в котором выступал Конрад, и впервые в жизни заработал большие деньги. Даже если он сумел бы изготовить гранату и поместить в фару, не вижу, зачем ему нужна смерть Конрада, ведь скандал неминуемо ударит Фарадея по карману. То же самое с мистером Сьютейном, композитором Мерсером, менеджером Пойзером, приезжавшим туда в субботу. Еще есть Петри, секретарь, который отвечает также за рекламу; его работа зависит от успеха Сьютейна, и Петри отнюдь не купается в деньгах. Слуги, думаю, ни при чем, женщин тоже вряд ли стоит подозревать. Жена или сестра Сьютейна теоретически могли бы это сделать, но провалиться мне на этом месте, если я знаю зачем. Любовных интрижек у Конрада не было, а в остальном им обеим так же невыгодна его смерть, как и мужчинам. – Йео покачал головой. – Люди не убивают без надобности, разве что какие-нибудь маньяки. Здесь работал рассудительный, но бессердечный человек с искаженными представлениями. Он желал убить Конрада, но чтоб тот умер где-нибудь в другом месте, а где, ему не важно. Так я это вижу. Но вот зачем ему понадобилось убивать – не представляю.

Некоторое время они молчали. Кэмпион вдруг обнаружил, что изо всех сил старается не думать.

Старший инспектор наклонился и ткнул его в локоть тупым указательным пальцем.

– Фарадей – ваш приятель, но другие-то – нет. Вы впервые приехали в Белые Стены меньше двух недель назад?

Кэмпион усмехнулся:

– А кажется, будто давно.

– Не сомневаюсь. Им там всем нелегко пришлось. – Йео смотрел по-прежнему дружелюбно. – Блест хорошо поработал. Я, конечно, вместе с ним выяснял. Мы эту историю с преследованием разобрали по косточкам. Из-за нее и вы там оказались. Мы все это учли. Однако, как бы ни злился Сьютейн, он вряд ли стал бы убивать Конрада, когда проще его выгнать. Или он мог выйти из себя и отлупить парня, но не стал бы возиться со взрывчаткой, прибегать к методам отложенного действия. Да он бы и не успел. Блест высказал ему свои подозрения насчет Конрада в субботу, когда нашел сообщника, а уже в воскресенье Конрад погиб. А еще гранату нужно было где-то добыть.

Кэмпион с трудом поднялся.

– А откуда граната?

– Пока не знаем. Майор Блум все еще выясняет.

Впервые за беседу Йео проявил свою обычную скрытность.

– Я один говорю и говорю, – заметил он. – Может быть, тоже выскажетесь?

– Я во всем с вами соглашался, – осторожно ответил Кэмпион. – О том, что вы говорили, я и сам думал. Я в тупике. Это преступление меня ошеломило. Не могу представить, что оно как-то связано с Белыми Стенами. Но если и связано, я, уж извините, все равно не желаю там появляться.

Инспектор пожал плечами.

– Здесь у вас преимущество по сравнению с нами, профессионалами, – горько заметил он. – Я-то не могу выбирать. А вас я всегда знал другим, мистер Кэмпион. Вы обычно такой проницательный. Знаете, что я сказал бы? Не знай я, что эти люди вам совершенно чужие, решил бы, что тут задеты ваши личные чувства. Ваш единственный друг среди них – Фарадей, только я в жизни не поверю, что он замешан в деле.

– Послушайте, инспектор, будь я в состоянии помочь вам поймать преступника, я бы этим занялся. – Голос у Кэмпиона вдруг сделался очень напряженным. – Верьте мне. Но я не могу. Не могу представить никого с мотивом, никого, способного совершить такой ужасный и бессмысленный поступок. Говорите, Блест нашел сообщника? И кто он? Могу я узнать? У меня профессиональный интерес.

– Можете даже на него посмотреть. – Йео был сама любезность. Репутацию человека упорного он заработал тяжким трудом. – Я отсюда поеду к нему. Как думаете, кто он? Не кто иной, как Бьют Зигфрид.

– Серьезно? – В последний раз Кэмпион слышал это запоминающееся имя еще в детстве. – Учитель танцев?

– Старая перечница собственной персоной, – без всякого уважения подтвердил инспектор. – Теперь, кстати, обучает балету. Прямо цветок засушенный. Блест выудил у него признание, что приглашения написал он. Не знаю, каким образом. Да и знать не хочу. Применяй я такие методы, как некоторые частные сыщики, меня бы вышибли из полиции. Блест не смог подняться выше дивизионного инспектора. Слишком уж бедовый. Но зато управился со стариной Бьютом. Мистер Зигфрид написал Сьютейну письмо с извинениями за «возможно, неудачную, но всего лишь шутку». Блест говорит, Сьютейн принял извинения. А что ему еще оставалось в подобных обстоятельствах? От столь дурацкой выходки кто угодно разозлится… Хотя не до такой степени, чтобы убивать, – добавил Йео и, склонив голову набок, посмотрел на Кэмпиона, словно терьер на мышиную норку.

После этого разговора мистер Кэмпион сопроводил инспектора в студию на Кавендиш-сквер, поскольку желал поддерживать с полицией хорошие отношения ничуть не меньше, чем полиция с ним. После многих лет тесного и дружеского сотрудничества с государственными органами он очень остро чувствовал шаткость своего положения и все больше злился на обстоятельства, которые его до этого положения довели.

Они прошли через приятный скверик, полный запахов летнего Лондона, и инспектор кашлянул:

– Будет небольшая дружеская беседа. Считайте себя моим внештатным помощником. С этим типом уже столько связано нарушений – одним больше, одним меньше. Если еще раз с ним встретитесь – лучше не связывайтесь. Меня он знает. Приходилось в свое время пару раз беседовать.

Когда они поднимались по пологим ступеням красивого георгианского крыльца, инспектор добавил:

– Тот еще фрукт. Считает себя светским сплетником.

Бьют Зигфрид принял посетителей в красивой студии. Это был худой пожилой человек, щеголявший своими жеманными манерами, словно потрепанной цветочной гирляндой.

Бриджи и шелковые чулки обтягивали костлявые ноги, а плечи под бархатным сюртуком казались согбенными и слабыми. У него были красивые белые руки – он по-детски этим гордился и то и дело совершал ими легкие изящные движения. Лицо его, обрамленное взбитыми каштановыми волосами, все еще густыми и кудрявыми, казалось лицом старой девы – сморщенное, злобное и ехидное, а глаза – слегка выпученные и совершенно бессмысленные.

Бьют стоял в зале в эффектной позе со скрипкой в руках, и на его склоненную голову падал из высокого окна столбик света. Увидев гостей, он со вздохом отложил инструмент и заскользил к ним по гладкому полу.

– Мой дорогой старший инспектор, – сказал он, – очень приятно. Я как раз свободен. Мои милые деточки придут на занятия не раньше шести. Они ко мне все еще ходят, и я с ними занимаюсь, чтобы их прекрасные маленькие фигурки двигались с истинным изяществом. Но занятия начинаются после шести, и потому я смог сразу вас принять. Амонтильядо? По чуть-чуть? Из моих хрустальных бокальчиков.

Йео сел, не дожидаясь приглашения, и сделал Кэмпиону знак последовать его примеру.

Зигфрид замер, красуясь перед ними, и свет играл на его волосах и подчеркивал мягкие складки бархатного сюртука. Мистер Кэмпион обратил внимание, что половица, на которой стоял старик, отличается от других цветом, – видимо, для того, чтобы хозяин знал, куда именно встать для нужного эффекта.

Инспектор смотрел на учителя танцев снисходительно и не без интереса, словно на занятную зверушку.

– Я пришел поговорить о Конраде, – объявил он. – Надеюсь, вы мне поможете.

– О Конраде? – Зигфрид прикрыл глаза белой рукой. – Не могу даже думать о нем. Я послал несколько роз… но это невыносимо. И не просите меня. Какой это был талант, какая душа! Погибнуть таким молодым…

У него был необычный мягкий голос, чуть надтреснутый, и довольно изысканная речь, звучавшая, как ни странно, приятно. Кэмпиону даже стало интересно, каков был этот человек в юности.

В круглых глазах инспектора мелькнуло веселье.

– Вы знаете кого-нибудь, кто его не любил? – прямо спросил он.

– О! – Зигфрид уронил руку, и на остром личике появилось выражение любопытства. – О, почему вы спрашиваете?

– Потому что подумал, что вы знаете, – невозмутимо ответил инспектор. – Ваш самый блестящий ученик, да?

– Ну… – Зигфрид был польщен. – Я научил его всему, что умел сам. Его балансирование, изящество движений, божественное вдохновение – все от меня. Но вот техника танца… нет, на это я не могу претендовать. Иногда я даже бранил мальчика за то, что он отходит от чистой красоты классической школы ради кошмарных современных ритмов.

– В любом случае вы его хорошо знали, – настаивал инспектор. – У него были враги?

Зигфрид помедлил, сжав губы в тонкую полоску и злобно щурясь.

– Некоторые ему завидовали, – чопорно произнес он.

Йео терпеливо дожидался, пока, демонстративно передернув плечами, словно сбрасывая некую тяжесть, Зигфрид наконец продолжит.

– Это могут расценить как клевету… Не знаю, законы у нас такие странные. Но думаю, кому-то я должен сказать. Говорю вам, инспектор, но неофициально, не хочу, чтобы меня потом преследовали. Бедного мальчика травили.

Удивительно, как в этом пожилом иссохшем человечке помещалось столько ненависти.

– Сьютейн, – выдал он. – Все – Сьютейн. Он не танцор. Он просто акробат, а толпа сотворила из него бога. В нем нет души, нет поэзии, нет полета, и, когда он увидел Бенни, стал ему завидовать. Просто измучил мальчика. Затащил его в свое шоу, а сам не выпускал на сцену, потому что боялся.

Учитель танцев забыл про столбик света и придвинулся к собеседникам. Он приблизил лицо к лицу инспектора и от волнения брызгал слюной.

– Бенни ко мне приходил и плакал. Если он придумывал эффектный выход, Сьютейн присваивал идею. Запрещал ему самому выбирать костюм. Когда Бенни получал овации, он его высмеивал. Через месяц или два работы на Сьютейна мальчик превратился в комок нервов. Не знаю, что было потом. Газеты я читать не могу, у меня к ним отвращение. Но что бы там ни случилось, моральная ответственность – на Сьютейне. Ну вот, я вам рассказал. Моя совесть чиста. Только помните: меня не дергать. Я не стану делать заявлений или выступать в суде. Мне нужно думать о своих мальчиках и девочках. Я учу их быть артистами в истинном смысле этого слова и не позволю мне помешать.

– Кроме Сьютейна, Конрад ни на кого не жаловался? – Йео смотрел на перекошенное лицо у себя перед носом совершенно невозмутимо.

– Нет, только на него. – Старик покусывал тонкие губы, его выпуклые глаза сверкали злобой. – Сьютейн его духовно убивал, подавлял, не давал дышать. Но я больше не хочу об этом. Я расстроен. Трагедия уже случилась, бедный мальчик погиб.

Он подошел к большому сундуку итальянской работы, стоявшему в углу комнаты, и взял скрипку.

Йео поднялся.

К выходу их проводила солидная пожилая особа, вполне подходившая под описание женщины, отправившей Сьютейну букет дикого чеснока. У самых дверей они услышали мелодию арии Пуччини, исполняемую с большой яростью.

Некоторое время Йео шел молча, а потом сказал:

– Пусто. Я сразу понял. Понятно теперь, как происходят дурацкие интриги в театральных кругах? Конрад изводился завистью, в голове у него перемкнуло, и они с Зигфридом друг друга подзуживали до тех пор, пока не стало невмоготу, и пришлось перейти к действиям.

Кэмпион согласно кивнул. Ситуация была вполне заурядная: выходки слабохарактерной личности – мелкие, глупые и способные довести до бешенства.

Йео рассмеялся:

– Не пожелал старый черт упоминать про свою баталию с Блестом. Казалось бы, пора ему научиться не болтать лишнего, но нет. Он прямо как старая бабка. Оутс его вообще не выносит, а мне смешно. Он на самом деле вовсе не злой, просто ходячий маскарадный костюм, и всегда был таким. Почему бы, мистер Кэмпион, вам не принять приглашение мистера Сьютейна и не поехать в Белые Стены?

Внезапный вопрос дал желаемый эффект: Кэмпион был застигнут врасплох.

– Потому что я не хочу, – ответил он.

Йео вздохнул:

– Подумайте хорошенько. Нам очень пригодился бы там свой человек. Послушайте, скажу в последний раз. По-вашему, Сьютейн – не тот, кого мы ищем, да и у меня нет причин подозревать его более, чем других. В его интересах, чтобы мы разобрались как можно быстрее, а то ведь расследование может тянуться целую вечность, и тогда конец его карьере. От нас тут мало что зависит. Так будет ли это с вашей стороны злоупотребление гостеприимством? Подумайте.

Мистер Кэмпион бродил по Лондону почти четыре часа. Он наслаждался полным уединением среди нескольких миллионов совершенно незнакомых людей, а движение помогло ему успокоиться. Когда он дошел до тихой чинной улицы, где располагался клуб «Джуниор Грейз», послеполуденное солнце расцветило окна строгих бело-серых домов, а воздух наполнился тихим весельем закончившего работать Лондона. Кэмпион наконец вздохнул свободно. Его мучительная, постыдная увлеченность Линдой, увлеченность, которая его вначале забавляла, потом терзала, а потом буквально ужасала, теперь немного отступила – частично в дальний закоулок души, частично куда-то в район диафрагмы. Он опять стал ответственным человеком и хозяином своего разума.

В клубе портье передал ему сообщение. Оно было коротким и загадочным, но особой тревоги не вызывало: консьерж в доме на Боттл-стрит просил мистера Кэмпиона прийти на квартиру, как только он освободится. Поскольку идти было недалеко – три квартала, – сыщик отправился немедленно и взбежал по знакомой лестнице, нашаривая в кармане ключ.

Завернув к последнему пролету, Кэмпион резко остановился. Его новообретенный покой разбился вдребезги, и осколки разлетелись, и вновь им овладело смятение ума и чувств, мучившее его последние десять дней.

Линда Сьютейн, примостившаяся на верхней ступеньке у его двери, устало поднялась и начала спускаться ему навстречу.