В девять часов вечера Кэмпион и Сьютейн еще не расстались, и каждого страшно тяготило присутствие другого. Вечер получился не слишком приятным. Дядя Уильям с упорством добросовестной овчарки бдел за Кэмпионом и тем, как тот выполняет свой долг, и решился уйти только тогда, когда уже рисковал опоздать на последний поезд до Берли.

Он оставил их в ресторане отеля «Савой» и уковылял прочь, обернувшись в дверях, чтобы бросить предостерегающий взгляд на своего друга. Сьютейн прищурил глаза, которые ни разу за вечер не просветлели, и изобразил кривую улыбку.

– Славный старикан, – заметил он. – Упрямый как осел par excellence[41].

Кэмпион рассеянно кивнул. Тот самый момент, который уже давно неумолимо и неспешно приближался, наконец почти наступил. Сыщик жалел, что проявил такую отвратительную слабость и не унес ноги сразу после похорон. Ему не хотелось слушать признания Сьютейна. Не хотелось давать обещаний хранить тайну: он уже и так решил, что никому не расскажет. Все это его, Кэмпиона, совершенно не касалось. Хлою Пай закопали в землю, и ему совершенно не интересно, как именно она умерла.

Сьютейн посмотрел на часы.

– Если вы не против, я хотел бы поехать в театр, – сказал он. – В день похорон я решил не выступать. Думаю, от меня ждали такого жеста. Теперь есть возможность узнать, что с моей ролью сотворит Конрад. Колесо ему, конечно, крутить не будут: не хочу, чтобы он опозорился или сломал ногу.

Последнего своего замечания, говорившего о вполне понятной человеческой слабости, Сьютейн устыдился и рассмеялся. Его умные несчастные глаза смотрели виновато. Кэмпион вдруг испытал к нему теплое чувство, но тут же решил, что это дьявольски нечестно, и рассердился.

Оба мужчины отправились в театр, и неприятный момент отодвинулся минут на двадцать. Когда они вошли в ложу, Конрад как раз танцевал. Вместе с Туфелькой он исполнял номер первого акта «На это есть я». Публика в общем была довольна и настроена доброжелательно, но разочарована отсутствием Сьютейна, и потому атмосфера в огромном зале царила прохладная, без подъема.

Кэмпион наблюдал за танцем с интересом. Техника у Конрада была на высоте, выглядел он весьма неплохо, но не чувствовалось в его движениях пылкости. Не выплескивалось за рампу обаяние, которое может увлечь молчаливо смотрящую толпу и заставить ее сопереживать. Не было упоения. Отсутствовала неодолимая притягательность. Магия ушла. Свеча в волшебном фонаре погасла.

Туфелька горела, как всегда, ярко, но партнер не усиливал, не раздувал ее маленький огонек. Он, скорее, забирал его частицу, подчеркивая тем самым его слабость.

Сосед Кэмпиона вздохнул. Вздох получился выразительным: смесь разочарования с облегчением.

– Не то, – обронил он. – Я так и знал. Да он и сам понимает, бедолага.

Опустился занавес, и слова Сьютейна заглушил бешеный рев публики. Шел он не из партера или амфитеатра – здесь хлопали охотно, но без энтузиазма, а с галерки, где по крайней мере в некотором количестве толклась исступленно ликующая публика. Шумели они невероятно и очень долго. Туфелька и Конрад выходили кланяться дважды. Конрад держался скромно, удивленно и благодарно улыбаясь, – искренне и застенчиво. За это партер ему еще похлопал.

Сьютейн смотрел на темную галерку, и на лицо ему упал луч света со сцены. Он был обеспокоен, но не сердился.

– Опять чертовы клакеры. До чего глупо с его стороны. Ему ведь это не по карману.

Занавес поднялся. На сцене появились хористки в сапожках и на роликах – они сопровождали выступление Розамунды Брим и Денниса Фуллера в пародии на известный номер «Фокус с бараньей ножкой» по мемуарам дяди Уильяма.

Во время эпизода с подвязкой – зрители веселились не над самой шуткой, а над тем, что старшее поколение, видимо, считало ее смешной, – Сьютейн коснулся локтя Кэмпиона и повел его за кулисы.

В коридоре некоторые встречные удивленно им кивали, но никто великого человека не остановил, и, зайдя в гримерку, Сьютейн пребывал все в том же настроении.

– Знаете, – сказал он, оглядываясь в поисках сигарет, чтобы предложить их гостю, – я должен объясниться.

– Нет, – возразил Кэмпион с твердостью, удивившей его самого. – Нет, не нужно. Я боялся, что вы захотите, но, право же, не стоит. – И он резко умолк.

Собеседник уставился на него.

Общаясь со Сьютейном как с обычным человеком, Кэмпион почти забыл о его сценическом «я», но сейчас поневоле вспомнил. Здесь, в театре, Сьютейн опять стал собой – очаровательным и необыкновенным. Он снова казался колоссальным, и все его черты – преувеличенными, а его дух, мощный и неугомонный, – подобным плотно упакованной взрывчатке.

– Дорогой мой, – усмехнулся он, – вам придется меня выслушать.

Сьютейн смахнул с гримировочного столика какие-то вещицы и уселся. Одну ногу он поставил на стул, а длинные, выразительные, ничем не занятые руки помогали ему говорить.

– Сказав, что познакомился с Хлоей, только когда она пришла в шоу, я солгал, – резко произнес он.

Кэмпиону пришло в голову, что сценические навыки Сьютейна сейчас весьма кстати.

– Я солгал доктору. Я солгал под присягой на коронерском дознании. Лет шестнадцать или семнадцать назад я знал ее очень хорошо.

– Ну да. – Изображать удивление у Кэмпиона не было сил.

Его безразличие, казалось, задело собеседника, причем, что забавно, в профессиональном плане, и Сьютейн поспешил продолжить, так же отрывисто, тоном резким и бесстрастным.

– Вы, конечно, уже и сами поняли. Слышали, как та несчастная со мной разговаривала после похорон. Конрад ее откуда-то выкопал, тешит свои жуткие комплексы. Она стала ужасной. Просто кошмарной! Я мурашками покрылся. Не видел ее лет пятнадцать. Раньше это была прелестная маленькая особа, полная энергии, практичная, умеющая о себе позаботиться. А теперь – вы видели? Словно разлагающийся труп. С Хлоей мы познакомились в Париже в двадцатом или двадцать первом – не помню точно.

Кэмпион встрепенулся и с большим усилием преодолел чары своего слишком уж волевого собеседника.

– Все это не важно, – сказал он, глядя ему в глаза. – Я не хочу знать. Мне неинтересно.

Сьютейн замер. Он был расстроен и уязвлен. Его детское изумление буквально очаровывало.

– Я жил с ней! – вдруг выпалил он. – Мы жили вместе два года. Я был ее партнером в водевиле. Мы гастролировали в Канаде и Штатах.

Кэмпион выдохнул. В его светлых глазах за большими очками появилось выражение настороженности. Произошло не то, чего он ожидал. Случилось чудо: Сьютейн не делал признания. Сьютейн и не думал ему доверяться. На сыщика накатила волна облегчения. Этот человек не считает его своим другом.

– Да? – мягко переспросил он.

Сьютейн успокоился.

– Я знал, что вы выслушаете, я хотел вам рассказать. В конце концов мы расстались. Сами знаете, как это случается. Хлоя была уже не той яркой звездой, при которой я мог болтаться на втором плане. Мне надоело быть в числе «и других» на афишах. Мы разбежались. Она отправилась в восточные штаты одна, а я вернулся и сделал карьеру. После ее возвращения мы не встречались. Я видел на афишах ее имя, а она, конечно, видела мое. Хлоя выступала в водевилях, а я – в ревю, и мы никогда не сталкивались. В моей помощи она не нуждалась, – даже если я и смог бы помочь. У нее был свой способ делать карьеру. До меня доходили слухи о ее романах. Они у нее и раньше случались.

Завладев вниманием слушателя и увлекшись своим рассказом, Сьютейн, казалось, говорил не без удовольствия и выжидающе поглядывал на собеседника. Восседая на столе, он чем-то напоминал худенькую симпатичную обезьянку с печальными и умными глазками, словно во всем разочарованную.

– Четыре недели назад Хлоя явилась ко мне и пожелала устроиться на работу, – медленно продолжал Сьютейн. – Вы сами видели, какая она. Тщеславная, да еще лелеявшая свое тщеславие. Всю жизнь устраивалась благодаря внешности, а теперь начала понимать, что утратила былые чары. Это просто ужасно, Кэмпион. Все так быстро проходит! Сегодня есть, а завтра уже нет. А эти несчастные существа никак не поймут. Когда Хлоя пришла ко мне, она в первую очередь нуждалась в ободрении. Она готова была винить новые времена, новые нравы, новую публику… – во всем искала причину, только не в очевидной правде. Меня она выбрала, потому что когда-то я ее любил, ну и еще – я мог взять ее на работу.

– А вы почему ее взяли?

Сьютейн смотрел на свои туфли.

– Сам не знаю, – ответил он, по всей видимости искренне.

Возникла пауза, но чуть погодя он продолжил, и с такой горячностью, что даже голос у него стал более молодым и звучным.

– Я сказал ей, что у меня счастливый брак, и, думаю, Хлоя поняла: любые попытки со мной заигрывать обречены на провал. Она вела себя вполне разумно. Тогда я не понял, насколько плохи ее дела, думал, у нее просто денежные затруднения. В общем, я ее взял. К тому же и повод был – добавить новый номер в честь трехсотого представления, сборы нам позволяли. Она за это прямо ухватилась, а я почти сразу пожалел о своем решении. Вспомнил то, про что уже давно забыл, – ее напористость, манеру придираться и невероятное самомнение.

Сьютейн вдруг остановился и смущенно посмотрел на Кэмпиона.

– Когда вы все время в напряжении, – продолжил он, – дополнительная нервотрепка может свести с ума. И потом, Хлоя была ужасно банальна. И вообще стала невыносима. Например, я не хотел, чтобы она приезжала в Белые Стены, и так ей и сказал. И все же она приехала. Получается, ты зависишь от милости подобной женщины. И сделать с ней ничего нельзя, разве что пристукнуть. Когда Хлоя погибла, я решил рискнуть и промолчать о нашей давней связи. В Англии мы никогда вместе не появлялись, и, я думаю, никто про нас не знал, за исключением немногих старых знакомых, которые давно исчезли из виду, вроде Евы. Если бы проводилось серьезное расследование смерти, пришлось бы признаться. А так – совершенно ни к чему. В те дни у меня был другой сценический псевдоним – Ла Верн или вроде того, что-то дурацкое. И про свое турне я прессе никогда не сообщал, поскольку не слишком им гордился. А Хлоя не такой уж была знаменитостью, чтобы все знали о ее частной жизни. – Сьютейн развел руками – больше, мол, сказать нечего – и с ожиданием посмотрел на Кэмпиона.

– А почему вам так не хотелось, чтобы она приехала в Белые Стены? – нерешительно спросил Кэмпион, по-прежнему собой недовольный.

Сьютейн вдруг смутился. Он опять перевел взгляд на свои ноги и шевелил внутри туфель пальцами.

– Линда считает меня самым замечательным и прекрасным человеком на свете, – просто сказал он. – Я боялся, что Хлоя пустится перед ней в дурацкие откровения. Она это запросто могла. Был у нее такой заскок. Но к счастью, Линды она побаивалась.

Поскольку Кэмпион молчал и лицо его ничего не выражало, Сьютейн поспешно добавил:

– Линда вовсе не наивная глупышка, не нужно так думать. Я больше за себя переживал. Господи! Вот вы – хотели бы знакомить свою бывшую возлюбленную с теперешней?

Кэмпион собрался с силами, встал и заговорил совершенно непринужденно:

– Послушайте, Сьютейн, я понимаю. Все вполне ясно, и все уже позади. Я, конечно, не злоупотреблю вашим доверием. На мой взгляд, вы страшно рисковали, отрицая свое прошлое знакомство с Хлоей, но теперь это не имеет значения. Я работу закончил. Другой вашей проблемой занимается Блест, и он через день-два ее решит. Совершенно случайно мне удалось дать ему ниточку, но моей заслуги тут нет. Он отыщет доказательства, и дело решится раз и навсегда. Это занятие для профессионала, и Блест справляется очень хорошо. – Кэмпион улыбнулся. – А мне, наверное, пора.

Сьютейн не ответил. Свое выступление он закончил и, выйдя из роли, опять помрачнел, обмяк и походил на брошенную марионетку.

Кэмпион взял шляпу, и тогда танцор поднял на него глаза. Он не улыбался.

– Приятель, вы не понимаете, – начал он. – Я – важная персона, настолько, черт побери, важная, что мне и самому об этом страшно думать. От меня зависят триста сотрудников театра. С Конрадом в главной роли шоу и недели не продержится. Ни одна звезда в Лондоне шоу не потянет. Оно полностью на мне. Потом Белые Стены. Садовники, служанки, Линда, Сара, Ив, Носок, Пойзер, Финни, няня… – все они зависят от моей работы. От моих ног. Каждый раз, когда я смотрю на свои ноги, мне становится нехорошо от всяких там страхов. Всякий раз, когда я смотрю на наш огромный театр, покрываюсь от ужаса мурашками. При мысли о Белых Стенах у меня сердце переворачивается. Я боюсь. Все эти люди напрямую или косвенно кормятся благодаря мне, а я лишь обычный парень, у которого – да поможет ему Господь – нет ничего, кроме ног и репутации. Со мной, Кэмпион, ничего не должно случиться, у меня нет спасательного круга. У бизнесмена есть его компания, а у меня нет ничего. Я все делаю один. Теперь вы поняли? – В этой тираде не было ничего искусственного, в ней звучала обнаженная и мучительная правда. – Денег у меня нет. То, что я зарабатываю, приходится до последнего пенни вкладывать в постановку. А зарабатываю я сказочно. Мечусь словно заведенный, бьюсь как рыба об лед. Переедь меня автобус – я бы не переживал: все сразу бы кончилось. Я не увидел бы аварии. Но если меня доведут до срыва, если я утрачу самообладание… Говорю вам – я в ужасе! Меня попросту запугали.

Сьютейн встал со столика и торжественно исполнил несколько па. Худое тело танцора в темном костюме – он так и не переоделся после похорон – трепетало. Его движения наполняло чувство, наполняла страсть – непостижимая и неподдельная. Зрелище было увлекательным, интересным и доставляло эстетическое наслаждение.

– Вот и все, – сказал Сьютейн, морща длинное лицо. – Только это у меня и есть, и зависит оно от состояния души, которую сейчас кто-то терзает. А ведь лишь на ней держится вся громада. Слон, балансирующий на проволоке. И если в ваших силах хоть чем-то мне помочь, вы должны это сделать. Понимаете? Вам следует быть на моей стороне.

Ответить на такое совершенно неожиданное воззвание Кэмпион не сумел. Он держал шляпу в руке, но не уходил.

Немного погодя они отправились в гримерку Конрада, где какой-то анемичного вида юноша помогал дублеру облачиться в белый фрак. Конрад был в восторге от себя. Лицо его, покрытое гримом, казалось слишком красивым.

– Привет, Джимми! – воскликнул он. – Ну как я? Неплохо справляюсь?

– Судя по публике, да. Сам я пока не видел. – Лживые слова прозвучали совершенно естественно, даже Кэмпион чуть было не поверил.

Сьютейн продолжал:

– Очень мило, что ты потрудился разыскать Еву.

Конрад приблизил лицо к зеркалу, перед которым сидел.

– А, значит, ты ее знаешь? – непринужденно спросил он. – В такие моменты хочется сделать все, что в твоих силах. Хлоина костюмерша мне рассказала, что они дружили, вот я ее и нашел. Жуткое зрелище. Отвращает от джина. Кстати, Джимми, я хотел тебя предупредить. В воскресенье утром я приеду в Белые Стены за своим бесценным велосипедом. Наш клуб собирается на ланч в Борбридже, а это на той же железнодорожной ветке. Я просто не смогу проехать с утра тридцать миль, бесчеловечно такое требовать. Поэтому утром я приеду в Берли, доеду до вас на такси, переоденусь, заберу велосипед, доеду до станции и еще миль пятнадцать проеду на поезде. Ребята будут думать, что я приехал из Лондона, они придут меня встретить. А Носок потом отвезет мой чемодан в Лондон, хорошо? Мы вроде обо всем договорились.

– Похоже на то. – Сьютейн был недоволен.

«Удивительно, – подумал Кэмпион, – но мало что раздражает человека так сильно, как намерения других людей, связанные, пусть в небольшой степени, с его жилищем».

Конрад вспыхнул.

– Мы же договаривались, когда я был у тебя в прошлые выходные, – сказал он.

– Правда? С кем?

– С тобой, наверное. Я кому-то говорил, кажется, тебе. – Конрад повернулся к собеседникам. Лицо его даже под слоем грима стало малиновым. – А если желаешь ребячиться, просто выставь велосипед за ворота, и я переоденусь в кустах. – Он усмехнулся.

Теперь вспыхнул Сьютейн.

– Со мной ты не договаривался, – упрямо мотнул головой он. – Но это совершенно не важно. В воскресенье утром сможешь воспользоваться комнатой.

Конрад поднялся. Благодарить он не спешил.

– В городе мне негде держать велосипед, – сердито пробормотал он. – Живу я, как тебе хорошо известно, в служебной квартире, а держать его в театре мне не позволяют разные идиоты. А в гараже велосипед может потускнеть, он же посеребренный.

Ответную реплику Сьютейна, довольно грубую, прервал посыльный: Конрада звали на сцену. Дублер вернулся в свое восторженное состояние.

– Мне пора бежать. Мило с вашей стороны, что зашли пожелать удачи.

Дверь за ним закрылась, и Сьютейн неприязненно оглядел комнату.

– Провались этот его велосипед! – воскликнул он. – Дурачок. Слышали, как он со мной? В театре есть неписаный закон: актер никогда не смотрит работу своего дублера. Только Конрад позабыл, что я еще и постановщик.

Сьютейн бродил по комнате, с отвращением поглядывая вокруг. Костюмер поспешил отойти на безопасное расстояние и искоса благоговейно наблюдал за звездой.

Судя по убранству комнаты, Конрад был сентиментален, словно старая дева. Среди многочисленных талисманов встречались такие, как статуэтка дискобола или мягкая игрушечная собачка с голубым бантиком на шее. На стенах висели фотографии, по большей части его самого, и еще афиша неудачного шоу, в котором он исполнял главную роль. На книжной полке у окна помещались курильница для благовоний, с полдюжины книг и коробка очень дорогих кипрских сигарет.

Сьютейн взял в полки пыльный томик, раскрыл – Кэмпион издалека увидел, что это стихи, – посмотрел на форзац и вдруг переменился в лице. От гнева у него на скулах проступили белые пятна. Он протянул книгу Кэмпиону, и тот увидел надпись: «В знак дружбы. Б. 1934». Написано было зелеными чернилами и неприятно знакомым почерком.

– А где приглашение? – зловещим тоном спросил Сьютейн.

– У Блеста.

Танцор сунул книгу под мышку. За дверью он посмотрел на Кэмпиона:

– Завтра поговорю с Блестом. Пойдем?

Никаких комментариев по поводу находки он не сделал. Удивительно, а ведь мог бы много чего сказать. Кэмпион сначала удивился, но потом, когда свет настенной лампы упал на лицо Сьютейна, сыщик увидел его глаза – запавшие, усталые. Танцор едва сдерживал переполнявший его гнев.

У служебного входа они простились. Сьютейн, улыбаясь, пожал своему спутнику руку и сказал:

– Если у Блеста ничего не получится, буду рассчитывать на вас, приятель.

Шагая по темному переулку к ярко освещенной улице, накрытой звездным куполом, мистер Кэмпион, к своему смятению, понял, что ему совершенно неинтересно, верны ли подозрения Сьютейна насчет надписи на книге и фальшивых приглашений.

До сих пор, проводя расследования, Кэмпион видел чужие драмы со стороны, и это обстоятельство породило у него необоснованное чувство превосходства. А сегодня он лишился иллюзий и испытывал уже не шок, а отчаяние оттого, что оказался таким уязвимым и таким бесконечно несчастным.