Одна из неожиданностей, связанных с Центральным уголовным судом на улице Олд-Бейли, – это полная новизна его интерьера. Резное изображение большого висящего меча над креслом судьи – новое; сооружение из светлого дуба, очень похожее на загородку для уличных кукольных представлений, но являющееся ложей для свидетелей, не истерто нервными руками тысяч дававших показания, а сохраняет ощущение, будто оно недавно покинуло столярную мастерскую.

Эта новизна, возможно, могла бы частично уничтожить неоспоримое величие суда, если бы не одно существенное различие между изменившимся залом судебных заседаний и другими помещениями того же времени.

Здесь старинные вещи заменены не копиями, вульгарно сработанными под старину, и не новинками, внешний вид и назначение которых отличаются от прежнего убранства и которые появились в угоду меняющимся нравам и обычаям, сильно изменившимся за прошедшие пятьсот лет. Здешнее новое убранство попросту сменило старое – обветшалое и пришедшее в негодность. Но дух зала суда остался прежним, как и судебные нравы, и обычаи, поскольку судебные процессы имели и имеют дело не с внешними проявлениями, а с глубоко укорененной и неизменной особенностью человеческой цивилизации, именуемой преступностью.

Мисс Керли сидела рядом с Джиной в задней части зала, на местах, отведенных для свидетелей. Она украдкой поглядывала на вдову Пола, одновременно думая о том, хорошо ли Майка кормят в Пентонвилле.

Они выбрали себе места в самом углу, и от центра зала их отделяли еще три ряда. Джина восприняла прозрачный намек кузена Александра. Ее облик был лишен всякой элегантности. Сегодня она выглядела совсем молодой и очень трагичной. Высокий воротник черного пальто оттенял ее бледное выразительное лицо.

Впереди, в той части зала, что называлась процессуальной зоной, находилась громадная зона для подсудимых, размерами и внешним видом весьма напоминавшая превосходный овечий загон на сельском рынке.

Посередине этого пространства сиротливо стояли три стула, обращенные в сторону судейского стола, причем находящийся в центре был чуть выдвинут вперед.

Далее располагался стол для адвокатов, уже заваленный бумагами и заставленный стаканами с водой. Слева от него находились места присяжных, свидетельские ложи и стол для журналистов, а справа – стол для солиситоров и места для свидетелей, приглашаемых в качестве экспертов.

Столы секретарей стояли почти под самым судейским подиумом, обращенные в сторону адвокатского стола.

На судейском подиуме через равные промежутки стояли семь практически одинаковых кресел. Одно предназначалось для судьи, остальные – для лорд-мэра и лондонских олдерменов, если они пожелают присутствовать на заседании. Все кресла имели высокие кожаные спинки, украшенные городскими гербами. Даже будучи незанятыми, кресла производили внушительное впечатление. Особенно четвертое, стоящее посередине.

Оно буквально заворожило мисс Керли. Кресло располагалось между резными колоннами, а над ним висело изображение государственного меча эфесом вниз. На широком столе перед креслом щуплый секретарь раскладывал стопки бумаг.

Зал был полон. На скамьях для свидетелей не было ни одного свободного места, а галерея для публики, находившаяся над столом для солиситоров, казалось, не выдержит такого наплыва и рухнет прямо на скамью подсудимых. Все места на скамьях для солиситоров и газетчиков тоже были заняты. Вокруг сновали секретари и младшие адвокаты. Воздух гудел от непрекращающихся разговоров. Юристы в судейских мантиях носились взад-вперед с бумагами. Служитель в форме, напоминавшей полицейскую, с наброшенной поверх мантией судебного посыльного, по-отечески встречал припозднившихся свидетелей, выискивая для них места.

Присяжные – десять мужчин и две женщины – взирали на приготовления словно горстка зрителей на любительском спектакле, который выплеснулся со сцены в зрительный зал. Вид у них был встревоженный, и чувствовали они себя явно не в своей тарелке. Старшина присяжных – пожилой лысый мужчина в пенсне – постоянно вытирал платком лицо, хотя в зале было прохладно, если не сказать холодно.

Джон почему-то восседал за столом солиситоров, склонив свою круглую голову набок и вытянув тощую шею из элегантного серого воротника.

Ричи сидел позади Джины, с испуганным отвращением замечая каждое проявление человеческих страстей. Кому-то выражение его лица могло показаться печальным, а кому-то – комичным. Все зависело от фантазии наблюдателя. Ричи не выказывал признаков усталости, однако в его кротких глазах читалось беспокойство, а громадные костлявые пальцы, сплетенные на коленях, постоянно шевелились.

Среди юридической братии, разгуливавшей по залу суда и чувствовавшей себя как рыба в воде, царило радостное предвкушение. Громкое дело в Олд-Бейли всегда развлекало их неожиданными поворотами. Лорд Ламли – главный судья, которому его почитатели среди юристов, полицейских и… уголовников дали восторженное прозвище Лор Ламми[22]. Будучи всемогущим, он еще сохранял немало человеческих черт и при случае мог выйти из себя. Кроме того, ходили упорные, хотя и ничем не подкрепленные слухи, будто он питает личную неприязнь к сэру Александру Барнабасу.

Согласно традиции, на процессах в Олд-Бейли, связанных с отравлением, лично присутствовал генеральный прокурор сэр Монтегю Бруч. Его старшим помощником был сэр Эндрю Фелпс, а младшими – Джером Файш и Эрик Баттерсби.

Распространялись слухи о каких-то неожиданно возникших сложностях с важными свидетелями. Словом, для тех, кто пришел сюда ради эффектного зрелища, перспективы были весьма обнадеживающими.

Джину трясло.

– Я его увижу… Я его увижу… Я его увижу… – повторяла она.

Эти слова, похожие на бессмысленный припев, застряли у нее в мозгу. Они ничего не выражали, но зато отупляли, позволяя ни о чем не думать.

Мисс Керли подалась вперед. Она напрягала зрение, пытаясь разглядеть происходящее за адвокатским столом. Там явно что-то творилось, и она видела это по проблескам изумления, мелькавшим на темных лицах под бело-голубыми париками.

Появился клерк, нагруженный разными предметами, которые тут же принялся раскладывать по нужным местам. Вначале на сиденье стула легла темная мягкая подушка. Следом клерк почтительно водрузил на стол портфель, а рядом разместил все остальное. Мисс Керли разглядела стопку первосортных батистовых носовых платков, две бутылочки с нюхательной солью, коробочку с пастилками для освежения дыхания и стакан воды.

Воцарилась долгая пауза. Клерк отошел и выжидающе уставился на дверь за столом. Вполне естественно, что его интерес передался окружающим и быстро распространился по залу. Все знали: вот-вот должна появиться важная персона. Маленькая дверь наконец распахнулась, послышался шелест старой шелковой мантии, мелькнул серо-голубой парик. Затем, словно Аполлон средних лет в диковинном одеянии, к столу стремительно подошел кузен Александр и опустился на стул.

Мисс Керли, ожидавшая появления генерального прокурора, испытала досаду. Она снова взглянула на кузена Александра, затем отвела взгляд и вдруг увидела сэра Бруча, сидящего за тем же столом. Может, он уже давно там сидел, а она лишь сейчас заметила?

Большая стрелка на циферблате часов судебного зала достигла цифры шесть. Наступила полная тишина, затем дверь с правой стороны подиума открылась, и оттуда вышел престарелый джентльмен в красной мантии.

Обладатели париков дружно склонили головы. Выглядело это зрелище несколько комично, так как из-под париков мелькнули черные, каштановые, рыжие и даже розовые затылки.

Главный судья тоже поклонился и сел, но не в центральное кресло под меч, а в соседнее. Взлохмаченный секретарь принялся срочно перемещать бумаги. Место, занятое главным судьей, находилось ближе к присяжным и свидетелям и дальше от адвокатов. Возможно, такая перемена была чистой воды блажью и желанием нарушить устоявшуюся симметрию.

Лорд Ламли был крупным стариком с обвисшими щеками. Отсутствие бровей над выпуклыми глазами делало его похожим на гончую. Пространство над верхней губой было выбрито, а под нижней, в самой середине подбородка, оставался маленький квадратик седых волосков, что придавало судье слегка спортивный вид. Ему было за семьдесят, и при чтении он пользовался очками, висевшими на широкой черной ленточке.

Когда он уселся в высокое кожаное кресло, ярко-красная мантия собралась в складки вокруг его грузной фигуры. У складок был красивый бордовый оттенок. Голову судьи украшал парик каштанового цвета. Казалось, его делали из того же волоса, из какого делают швабры для уборки ковров. Тень от парика падала на лицо судьи.

В руке лорд Ламли держал букетик цветов. Традиция восходила к тем временам, когда не знали средств современной гигиены и воздух в зале суда не отличался чистотой. Тогда букетик цветов и пучок трав служили хоть каким-то барьером между утонченным джентльменом и чумой.

Через какое-то время он вдруг вспомнил о букетике, наклонился и заботливо поставил цветы в стакан с водой, где они простояли весь день, похожие на узор шпалеры эпохи Тюдоров или на концовку после одной из глав «Алисы в Стране чудес».

В зале послышались перешептывания. На первом этаже громко хлопнула дверь, возвещая о прибытии подсудимого.

Джина ничего не знала о том, что и где здесь находится. Внезапное появление Майка в правом углу зоны для обвиняемых, куда он поднялся по специальной лесенке, почти лишило ее присутствия духа. Он медленно поднимался, сопровождаемый двумя надзирателями, которые обращались с ним очень заботливо, словно больничные санитары. Оба были коренастыми и коротконогими и по возрасту годились Майку в отцы. Они похлопывали арестанта по спине и, должно быть, шептали ему ободряющие слова. Ростом он превосходил их на целую голову. С появлением этой троицы сверкающее пространство, по традиции именуемое скамьей подсудимых, стало походить на загон для овец.

Мисс Керли затаила дыхание. Майка она не видела со дня ареста и оказалась неподготовленной к переменам в его облике. Не сказать, чтобы он выглядел больным. Правда, черты лица заострились, а из-за бледности глаза выглядели темнее. Но его короткие жесткие волосы за это время поседели. Войдя, он повернулся лицом к судье. Даже под одеждой было видно, как ссутулились его широкие плечи.

Мисс Керли мельком взглянула на Джину. Та плакала. На краях ресниц блестели сердитые, негодующие слезы. Мисс Керли, склонная к неожиданным вспышкам женской интуиции, догадалась: при всех прочих мыслях и эмоциях, слезы Джины были вызваны именно сединой Майка.

Мисс Керли поспешно отвернулась. А в действие вступил совершенно новый персонаж – секретарь суда. До сих пор он был для нее одним из угрюмых людей в серых париках и тихо сидел за столом, примыкавшим к стенке судейского подиума. Теперь он встал. Неожиданно для мисс Керли секретарь суда оказался мужчиной приятной наружности, с глубоким, хорошо поставленным голосом и непринужденной манерой речи, которая лишала произносимые слова официальности, при этом не принижая их значимости.

– Майкл Веджвуд, вы обвиняетесь в том, что двадцать восьмого января тысяча девятьсот тридцать первого года в Лондоне совершили убийство Пола Редферна Бранда. Аналогичное обвинение уже было предъявлено вам коронерским судом. Что вы на это скажете, Майкл Веджвуд? Признаёте вы себя виновным или нет?

Произнеся последнее слово, секретарь вновь сел и шумно зашелестел бумагами. Майк молчал, пока один из надзирателей не толкнул его легонько в бок.

– Не признаю. – Голос Майка прозвучал неожиданно громко, внеся оттенок напряженности в дружелюбно-деловую атмосферу суда.

Он продолжал стоять. Тем временем секретарь суда привел присяжных к клятве. Видя, что Майк остается на ногах, главный судья Ламли приподнял левую бровь, а точнее, то место, где она должна быть, и приветливо произнес:

– Обвиняемый, можете сесть. Стоять вы должны лишь во время оглашения приговора и когда к вам обращаюсь я.

У судьи был приятный рокочущий голос с легким поскрипыванием там, где в тексте стояли бы запятые, что ничуть не умаляло ни странного величия его облика, ни непоколебимого достоинства, облекавшего его столь же зримо, как и судейская мантия.

Присяжные приносили клятву. Эта процедура происходила с отлаженностью первоклассного акробатического трюка. Секретарь суда произносил слова, а присяжные – двенадцать граждан, которым хватало своих бед, – ерзали на стульях, повторяя их.

Завершив процедуру, секретарь сел и склонился над бумагами. Пока мисс Керли трепетала, справляясь с эмоциями, генеральный прокурор встал со своего места, чтобы открыть заседание и заслушать сторону обвинения.

Внешне Монтегю Бруч напоминал маленькую ворону. Шелковая мантия окутывала его целиком, а парик придавал голове еще большее сходство с птичьей, что не так бросалось в глаза без парика. Вне зала суда сэр Монтегю обычно выглядел весьма заурядно. Немногие обратили бы внимание даже на его уродливую внешность. Но стоило ему открыть рот, как он превращался в совершенно обаятельную и незабываемую личность.

– С позволения вашей светлости и с вашего позволения, уважаемые члены жюри присяжных… – Его голос был по-мужски сильным и одновременно доверительным, привлекательным, почтительным и исключительно приятным. – Как вы слышали, подсудимый обвиняется в убийстве. Боюсь, мне придется изложить это дело со всеми многочисленными подробностями, и, хотя изложение сопряжено с определенными трудностями, думаю, оно должно показать вам всю серьезность обвинений, выдвинутых против подсудимого.

С момента появления кузена Александра в зале суда мисс Керли впервые стало по-настоящему страшно. До сих пор она безоговорочно соглашалась с мнением Джона, высоко ценящего своего знаменитого родственника. Стоило ей вспомнить этого красивого, жизнерадостного человека с лицом героя и уверенностью доктора с Харли-стрит[23], как все ее тревоги по поводу безопасности Майка развеивались. Но сейчас она увидела серьезного противника знаменитого адвоката. Обаяние кузена Александра было несомненным и от этого еще более уязвимым, поскольку на личность Монтегю Бруча никто не обращал внимания. Более того, существовала неприятная для кузена Александра особенность: присутствующие в зале суда реагировали на четкую и последовательную аргументацию сэра Монтегю и запоминали именно ее, а не человека, из чьих уст она звучала.

Мисс Керли взглянула на Джона. Тот сидел, подавшись вперед и склонив голову набок. Его холодные глаза неотступно следили за «человеком-вороной» с приятным голосом, так убедительно и в то же время с оттенком грусти говорившим о совершенном преступлении. Неизвестно, о чем сейчас думал Джон, но мисс Керли казалось, что он раздосадован.

За ее спиной тяжело дышал Ричи. Скользнув глазами по скамьям свидетелей, она мельком увидела широкую спину и взлохмаченные волосы миссис Остин.

– …Итак, что же происходит воскресным вечером тридцать первого января? Далее вы услышите, как подсудимого, находящегося в компании родственников и друзей, по чистой случайности попросили спуститься в так называемую стальную комнату, где, как он знал, находилось тело убитого. И обвинение докажет, что он это знал…

Для Джины генеральный прокурор был просто голосом, повторявшим давно известные ей факты, которые она слышала столько раз, что они потеряли всякий смысл.

Сейчас ее единственной реальностью был сам Майк, сидевший напротив. Она смотрела на его поседевшую голову и короткие завитки волос на затылке, чувствуя, как сжимается горло. В какой-то момент ей показалось, что она вот-вот задохнется от боли.

Свою речь генеральный прокурор произносил отнюдь не в полной тишине. К удивлению мисс Керли, никто не запрещал присутствующим перешептываться. По залу продолжали сновать клерки с охапками бумаг, громко скрипя подошвами ботинок.

Кузен Александр в своем безупречном парике и воротнике с белыми полосками выглядел невероятно важным и куда более обаятельным, чем позволительно мужчине, которому перевалило за пятьдесят. Он шелестел бумагами, совещался с помощниками и с необычайной церемонностью протирал очки батистовым платком.

– …Позвольте мне перейти к следующей стадии. Появляется доктор Ферди. Он разделяет мнение доктора Роу о причине смерти, после чего они проводят тщательное вскрытие… – Приятный голос сэра Монтегю гладко произносил неприятные слова, делая на них должный упор.

Мисс Керли поймала себя на том, что слушает с отстраненным интересом. На коронерском суде центральной фигурой являлся покойный, но здесь его место занял Майк, и история излагалась заново, под другим углом зрения.

Мисс Керли знала Пола практически с его детства. Он не раз забавлял и изумлял ее своими непредсказуемыми выходками. Однако сейчас, в версии событий, излагаемой сэром Монтегю, он вдруг потерял всякую значимость. Она слышала жуткое заключение о способе его умерщвления, а о его личности вообще не было сказано ни слова. Галерея для публики находилась вне поля ее зрения, но даже если бы она и увидела находящихся там, то все равно не узнала бы Тедди Делл.

– …Инспектор Таннер посетил стальную комнату, где, как вы слышали, лежало тело, и после тщательного осмотра самого помещения и сопредельных мест обнаружил весьма странный предмет, о котором он вам расскажет…

Докторов Ферди и Роу мисс Керли разыскала взглядом на скамьях позади стола для адвокатов. Теперь она высматривала инспектора Таннера. По ее расчетам, тот должен был находиться где-то позади. В этот момент грузный пожилой мужчина, сидящий рядом, видя ее доброжелательное лицо, хрипло прошептал:

– Согласитесь, умеет он подбросить пищи для размышлений. Помню его еще младшим адвокатом.

Мисс Керли ответила обычной вежливой улыбкой и мысленно задалась вопросом, кто этот незнакомец. Очень многих, окружавших ее, она видела впервые. Когда незнакомец снова восхитился генеральным прокурором, сказав: «Как все закручивает!», она не выдержала и шепотом спросила:

– Вы свидетель?

– Нет. Просто пришел посмотреть и послушать.

Незнакомец не сообщил, каким образом получил место на свидетельской скамье. Мисс Керли украдкой поглядывала на его симпатичное лицо с кустистыми бровями. Она ничего о нем не знала, чтобы делать выводы, но при всем при том он вовсе не показался ей человеком, страдающим нездоровым любопытством.

Меж тем сэр Монтегю говорил уже почти целый час и теперь словно извинялся перед судьей и присяжными за отнятое время.

– …Мне больше нечего сказать. Вам еще предстоит услышать подробности каждой части этой трагической и отвратительной истории, которую я лишь обозначил. Однако есть ряд моментов, и мне бы хотелось, чтобы вы их запомнили и не упускали из виду. В любом преступлении обычно принято искать мотив, и, хотя в этом деле мы не найдем мотива, который, надеюсь, и вы, и я сочли бы убедительным, думаю, вы с большой долей вероятности удостоверитесь, что у обвиняемого мог быть мотив, значимый лично для него. Должен признать, что у стороны обвинения нет прямых доказательств, указывающих на аморальные отношения между женой убитого и обвиняемым. Увидев миссис Бранд, вы решите, что она не из тех женщин, чьи принципы допускают подобную распущенность. Но вы не только ее увидите. Вы услышите ее собственное признание в том, что муж совершенно не уделял ей внимания и пренебрежительно к ней относился. В показании обвиняемого, которое я вам зачитывал, он признавался, что у него вошло в привычку проводить с миссис Бранд много времени. Я докажу вам, что в тот самый момент, когда ее муж лежал в подвале соседнего здания, не подавая признаков жизни, обвиняемый повел ее в кино, а по возвращении оттуда проводил в квартиру, где она жила с мужем, после чего сразу отправился к себе домой, поскольку его квартира находится в том же доме, двумя этажами ниже.

…Вам также предстоит заслушать показания миссис Остин – приходящей служанки миссис Бранд – женщины честной. Она расскажет о сцене, свидетельницей которой была, когда обвиняемый пришел к миссис Бранд сообщить о смерти ее мужа.

Войдя в гостиную, миссис Остин застала обоих на ковре у камина «цепляющимися друг за друга», как она образно это описывает. Возможно, вы не сочтете это доказательством аморальных отношений. Я повторяю: сторона обвинения не предполагает наличие аморальных отношений между обвиняемым и миссис Бранд, а только утверждает, что между обвиняемым и миссис Бранд существовала крепкая дружба, насчитывающая не один год, и, по мере того как мистер Бранд все более равнодушно относился к супруге, эта дружба лишь крепла.

Вам решать, в какой момент, если таковой вообще существовал, глубокая привязанность молодого, полного сил мужчины к красивой и добродетельной женщине несколькими годами младше него может перерасти во всепоглощающую страсть, в тисках которой полностью рушатся моральные устои. Сторона обвинения не рассматривает догадки. Сторона обвинения констатирует, что обвиняемый испытывал глубокую привязанность к миссис Бранд.

…Миссис Бранд расскажет вам о том, что за несколько дней до смерти мужа побывала у адвоката и узнала о своих шансах на получение развода. По существующим законам, получить развод она могла только в случае добровольного согласия мужа или при условии его жестокого обращения с ней. Обвиняемый ничего об этом не знал и представить не мог, что у нее может возникнуть идея о разводе. Вам предстоит установить истину. Если вы поверите в существование крепкой дружбы между этими двумя людьми, вам покажется маловероятным, а то и просто невероятным, чтобы женщина утаила столь важный вопрос от своего близкого друга, с которым видится ежедневно. Если между ними нет ничего, кроме дружеских отношений, зачем ей это скрывать? Если же между ними существовало нечто большее, чем дружба, то не сам ли обвиняемый подсказал ей мысль обратиться к адвокату?

Однако, как вы узнаете далее, мистер Бранд и слышать не желал о разводе и решил серьезно поговорить с женой и изложить ей свою твердую позицию. Он пообещал, что этот вопрос они обсудят дома во время семейного ужина. Но смерть помешала ему выполнить обещание…

Мисс Керли беспокойно ерзала на стуле. Джина замерла, словно статуя. Ее щеки побледнели, а губы плотно сжались. Какая-то женщина на галерее для публики вытянула шею, пытаясь хотя бы мельком увидеть молодую вдову.

Было ясно, что речь генерального прокурора подходит к концу. Его голос, звучавший мягко и с беспристрастной рассудительностью, стал еще более умиротворенным и почтительным.

– Мое обращение к вам оказалось вынужденно долгим, поскольку вы должны точно знать факты, относящиеся к делу, а сторона обвинения взвалит на свои плечи попытку их доказать. Если вы почувствуете – а я уверен, вы должны это почувствовать, – что доказательства с безусловной очевидностью, не оставляя ни малейших сомнений, приводят вас к выводу, что вечером двадцать восьмого января текущего года подсудимый убил своего двоюродного брата, дабы затем жениться на его жене, вы обязаны без колебаний исполнить свой долг. Если же вы обнаружите, что прямых доказательств, подтверждающих вашу уверенность, недостаточно и что у вас есть обоснованные сомнения, то и в этом случае вы обязаны без колебаний исполнить свой долг.

Итак, перед нами нелегкое дело. Сторона обвинения может лишь представить факты, на которые вы должны опираться. Рассматривая это дело, вам не придется выбирать из нескольких вариантов приговора, таких как непредумышленное убийство. Совершенное убийство было умышленным, и ваша обязанность – решить, совершил ли его обвиняемый. Если совершил, если обвинение вам докажет – а я уверен, оно докажет, что этот человек совершил то, в чем его обвиняют, – перед нами на редкость мерзкое и непростительное преступление. Двоюродный брат обвиняемого не сделал ему ничего плохого. Все, в чем провинился покойный Пол Бранд, – это в пренебрежительном отношении к собственной жене. И тем не менее обвиняемый коварно обрек двоюродного брата на медленную смерть, проявив бессердечие, с которым не сравнится самый жестокий закон. Если вы посчитаете, что представленных доказательств достаточно для обвинения Майкла Веджвуда в умышленном убийстве своего двоюродного брата, ваш долг привлечь его к ответственности. – Сэр Монтегю умолк, поклонился судье и сел.

В зале еще ощущалось напряжение, порожденное его выступлением, а на свидетельскую трибуну уже поднялся полицейский фотограф и стал давать показания по снимкам, сделанным на месте преступления.

Его сменил топограф, занудно объяснявший особенности первых этажей домов № 21 и № 23, а также садика во дворе между ними. Слова он подкреплял планами, клянясь в их подлинности. В этот момент к мисс Керли повернулся ее сосед.

– Я сегодня уже не появлюсь. Ничего интересного не ожидается. Весь цирк будет завтра, – доверительным шепотом сообщил он. – Сейчас перерыв объявят.

– Перерыв? – переспросила мисс Керли, мысленно уже видевшая Майка на виселице. – На что?

Сосед посмотрел на нее как на сумасшедшую:

– Само собой, на обед.