Всё.

Наконец-то.

Мы добрались до так называемых брачных покоев.

Я лежала в позе звезды на огромном брачном ложе, раскинув руки, как солдат, доживший до конца войны.

Лизка сидела рядом.

Лечь она не могла: на ней было столько одежды, что любое движение грозило тем, что она завалится и уже не поднимется.

Особенно этот головной убор — я, если честно, до сих пор не понимаю, как она с ним вообще дышит.

Так что она сидела строго вертикально, а я лежала и мечтала, чтобы этот день наконец-то закончился.

Комната, кстати, была продолжением фестиваля красного цвета.

Хотя, если честно, фестивалем это назвать — скромно.

Здесь, похоже, находился сам эпицентр красного апокалипсиса.

Стены — красные.

Потолок — красный.

Казалось, будто кто-то взял ведро красной краски и просто… не остановился.

Создавалось впечатление, что сюда притащили всё красное, что только смогли найти в радиусе пяти километров.

Занавеси, постель, подушки, фонари, свечи — даже чайник и посуда были красные.

Освещение, конечно, тоже под стать — тёплое, приглушённое, будто специально, чтобы всё вокруг выглядело ещё более страстно и загадочно.

Хотя лично я бы назвала это одним словом: душно.

Но, возможно, в местной культуре это действительно символ страсти.

Ну страсть, так страсть.

Только пусть бы она уже случилась — и мы могли бы перейти к титрам.

Снаружи доносилась музыка.

Если это вообще можно было назвать музыкой.

Такие тонкие, визгливые ноты, будто кто-то пытается убить флейтой муху.

Лиза торжественно объяснила, что это — «китайский национальный театр».

Ну да.

У каждого народа своя форма страдания.

…

Я наконец позволила себе немного расслабиться.

День был бесконечным.

И если всё пойдёт по сценарию, то скоро этот кошмар должен подойти к логическому финалу.

Оставалось только дождаться жениха и… сцены брачной ночи.

(Чужой брачной ночи, если что. Я зритель, не участник.)

Хотя, глядя на Лизу с её многочисленными слоями одежды и короной на голове, я задумалась:

интересно, новобрачного вообще обучали раздевать женщин в двадцать слоёв шёлка?

Потому что с этой конструкцией без инструкции не справится даже самый опытный любовник Поднебесной.

Своими опасениями я, разумеется, поделилась с Лизой.

— Слушай, — говорю, — а твой новоиспечённый муж вообще справится?

Ну, я про вот это всё…

Я обвела руками её фигуру, показывая масштаб бедствия.

— Его, думаешь, обучали такому в императорской школе женихов?

Лиза, конечно, ответила с видом эксперта по древнекитайской страсти:

— Я думаю, это специально так задумано. Чтобы, когда жених раздевает невесту, он… ну, как бы… всё больше и больше возбуждался.

Это же интрига. Загадка. Тайна.

Она мечтательно улыбнулась.

А я, глядя на всю эту архитектурную конструкцию из ткани, не удержалась:

— Да-а-а… пока до тела доберётся в складках платья — наебется.

Лиза с возмущённым воплем толкнула меня в плечо:

— Катька!

Но тут же ахнула и схватилась за свою корону, которая угрожающе зашаталась, звякнув подвесками.

— Эй, тихо-тихо-тихо! — я поймала её за руку, пока она не сломала себе шею под тяжестью этой короны.

— Осторожно! Нам ещё до брачной ночи дожить нужно!

— Всё это великолепие, — я кивнула на её шёлковый тюнинг и звенящие подвески, — должно произвести вау-эффект на твоего мужа.

Он должен не просто влюбиться — он должен от страсти умереть, ясно?

Так что не трать энергию на меня, береги для великого финала.

Лиза прыснула.

Я тоже не выдержала.

И всё — понеслось.

Смеялись уже в голос.

До слёз.

Как две сумасшедшие в шёлках и шпильках, которым просто пора в дурдом.

Все эти наряды, жара, ожидание — всё это копилось и теперь просто выливалось в этот смех.

Истеричный.

И такой нужный.

Хотелось хоть немного отпустить.

Хоть на минуту почувствовать, что мы живые, а не героини чьей-то безумной дорамы.