В залитых солнцем травах неуемно трещали кузнечики, лениво и жалобно тявкали у нор тарбаганы. Дул жаркий порывистый ветер. По желтой степной дороге шел на рысях сводный взвод Второго Аргунского полка. Ветер трепал запыленные гривы, сворачивая на сторону хвосты лошадей. Мелкий горячий песок набивался казакам в уши, слепил глаза. Подставляя ветру спины, казаки упорно продолжали свой путь. Они спешили на станцию Шарасун для несения службы связи при штабе фронта. Взвод состоял из расторопных и смышленых казаков, отобранных лично командиром полка. Из четвертой сотни в него попали Роман, Федот Муратов и Семен Забережный.

Приехав на станцию, казаки увидели там необычайное оживление. Несколько сот красногвардейцев толпились на раскаленном от солнца перроне и с любопытством наблюдали за тем, что делалось на путях. Там стоял под парами низенький паровоз. Спереди к паровозу была прикреплена большая платформа. Весело настроенные матросы в одних тельняшках грузили на платформу балласт и ящики с динамитом. Матросы перебрасывались шутками и между делом задирали красногвардейцев.

Казаки привязали лошадей к станционному палисаднику и, следуя за Федотом, вышли через калитку на перрон. Федот при виде матросов крикнул:

– Здорово, моряки!

Распоряжавшийся матросами толстый, усатый боцман ответил:

– Здорово, соловей-разбойник!

– Что это вы тут затеяли?

– Гостинцы для Семенова готовим, – сказал боцман и принялся ругать матроса, который вздумал слишком неосторожно обращаться с ящиком динамита.

Минут через десять на перроне появились Лазо и Василий Андреевич. Федот, опередив своего взводного Семена Забережного, кинулся к ним и доложил о прибытии взвода. Они поздоровались с ним за руку, поговорили, и он, довольный, вернулся к казакам. Заметно важничая, сказал:

– Велено ждать приказаний.

Когда платформу нагрузили, боцман подбежал к Лазо и весело отрапортовал:

– Все готово, товарищ командующий! Не поздоровится Семенову от нашего подарка. Разогнать паровоз берется один из моряков. Разрешите представить?

– Давайте.

– Усков! – закричал боцман. – Давай к командующему.

Статный, с лихо закрученными желтыми усиками, матрос отозвался с платформы:

– Есть! – и, спрыгнув на землю, через минуту стоял перед Лазо.

– Здравствуйте, товарищ Усков, – крепко пожал ему руку Лазо. – Значит, вы беретесь разогнать паровоз?

– Так точно! – отрубил Усков.

– Ну, что же, – улыбнулся Лазо, – судя по вашему прыжку с платформы, можно надеяться, что вы спрыгнете и с паровоза. Только прыгайте вовремя, если не хотите остаться без ног. – И, помолчав, спросил: – А помощника вы себе не возьмете?

– Можно взять, если найдется.

При этих словах Ускова сразу три человека бросились к Лазо. Один из них был Федот. Все они в один голос выразили желание ехать с Усковым. Лазо, посмеиваясь, предоставил Ускову выбрать любого из них. Увидев Федота, Усков дружески подмигнул ему и остановил свой выбор на нем. Были они старыми знакомыми. Благодаря Ускову и попал когда-то Федот в отряд моряков.

Лазо пожелал им успеха и обратился к боцману:

– А провода нас не подведут?

– По-моему, нет.

– Взрыватели тоже проверили?

– Все сделано. Можете ехать, товарищ командующий, на наблюдательный пункт.

Пока Лазо отдавал последние распоряжения, Василий Андреевич подошел к аргунцам, поздоровался и спросил:

– Ну, земляки, кони у вас в порядке?

– В порядке, – ответил за всех Роман.

– Сейчас товарищ Лазо поедет на сопку, откуда будет командовать боем. Вы должны неотлучно находиться при нем… Во многом успех боя будет зависеть от того, насколько быстро и бесперебойно вы будете поддерживать связь командующего с частями. Я надеюсь, жаловаться ему на аргунцев не придется. Можно на вас положиться?

– Можно! – дружно ответили казаки и пошли садиться на коней. Василий Андреевич поглядел им вслед и поспешил к Лазо, которому уже подвели коня.

С круглой высокой сопки недалеко от Шарасуна соседняя станция Мациевская была видна как на ладони. Вся она была забита составами с боеприпасами и снаряжением. Два семеновских бронепоезда постоянно находились на ней.

Мысль взорвать эшелоны противника с помощью платформы, груженной динамитом, возникла у Лазо при личной рекогносцировке семеновских позиций. От Шарасуна к Мациевской большой уклон: стоит только разогнать платформу, как она с огромной, все нарастающей скоростью полетит вниз к Мациевской и, если не свалится раньше времени под откос, неминуемо врежется в составы.

В тот же день Лазо советовался с железнодорожниками и моряками-минерами. Дерзкий замысел его пришелся по душе и тем и другим. Через день из Оловянной пригнали старенький паровоз, появившийся на дороге еще во времена русско-японской войны. Паровоз должен был не только разогнать платформу, но и погибнуть вместе с ней. Пустить на эшелоны врага платформы с взрывчаткой решено было в день общего наступления, чтобы помочь атаке пехотных частей на Мациевскую – одну из последних двух русских станций, остававшихся еще в руках Семенова.

Лазо поднялся на сопку и приказал сигналить об отправке паровоза с платформой. Усков и Федот нетерпеливо ждали этого сигнала. Заметив его, они поднялись на паровоз, и груженная динамитом платформа медленно двинулась вперед.

С каждой секундой паровоз увеличивал скорость. Федот поглядел на быстро мелькавшие столбы и спросил Ускова:

– Прыгать скоро будем?

– Что, уже сперло? – усмехнулся Усков с явным намерением подзадорить Федота, который нервно жевал в зубах давно потухший окурок.

Федот выплюнул окурок и хлопнул Ускова по плечу.

– Раз так, то ты вперед меня, Вася, прыгнешь. Понятно?

Усков лениво зажмурился и прокричал ему в ухо:

– Не дождешься! Я прыгать совсем не буду. Наш гостинец Семенову из рук в руки передам.

– Да ты что – сдурел? – оглушил его своим басом Федот.

– Нет, котелок у меня варит, – усмехнулся Усков.

Он вздохнул полной грудью и, сверкнув глазами, выпрямился и запел:

Федот бросил из рук брезентовое ведерко, из которого только что допил остатки нерасплескавшейся воды, и с суровой решимостью стал подпевать Ускову. Мациевская неслась им навстречу. От мельканий телеграфных столбов у них рябило в глазах. На станции заметили бешено мчавшийся загадочный поезд и сразу заподозрили недоброе. Из эшелонов стали выскакивать и разбегаться во все стороны солдаты, тревожно завыли на путях паровозы. На всех артиллерийских позициях и бронепоездах повернули семеновцы орудия в сторону грозной опасности и открыли ураганный огонь.

– Видал, какая встреча? А ты прыгать торопишься, – уязвил Федота Усков.

Федот покачнулся от сильного толчка, ударился плечом о рычаг и с веселым бешенством проревел:

– Жми давай, братишка! Пропадать, так с музыкой, – и он высунул голову в прикрытую хлопающим брезентом дверь, чтобы взглянуть на взрывы снарядов. Снаряды рвались недалеко от пути. Бурые столбы земли взлетали высоко к знойному небу. При мысли о том, что случится, если один из снарядов попадет в дорожное полотно впереди паровоза, у Федота волосы зашевелились на голове. Он жадно глотнул свежего воздуха, обернулся и схватил Ускова за руку:

– Прыгать будем?

– Будем, – поспешил успокоить его Усков. – Мне ведь пропадать тоже неохота. Только давай выглянем, все ли на платформе в порядке, – и они поднялись на тендер паровоза.

Усков первым добрался до стенки тендера, ухватился за нее руками и взглянул вниз, на платформу. Вдруг он выругался и повернул к Федоту искаженное злостью лицо.

– Провода перебило! – услыхал Федот его приглушенный ветром крик.

В два прыжка очутился он около Ускова и собственными глазами увидел, что все пошло прахом. Умная затея превратилась в пустую забаву. Провода, которыми ящики с динамитом соединялись с взрывателями, прикрепленными к передним буферам платформы, были перебиты, и концы их болтались среди ящиков. Перебило провода камнями, нагруженными в качестве балласта. Дико вращая глазами, Федот закричал:

– Останавливай паровоз!

– Хватился. Его сам черт теперь не остановит, – с горечью сказал Усков, готовясь к прыжку на платформу. Действовал он спокойно и уверенно. С ловкостью кошки совершив головокружительный прыжок, стал соединять концы проводов.

– Скорее, Васька, скорее! – надрывался Федот.

Он с ужасом видел, что до Мациевской оставалось совсем недалеко. Через каких-нибудь пять-шесть минут платформа врежется в составы. Усков торопился, но камни, подпрыгивая, мешали ему.

Наконец, соединив провода, он поднялся и выхватил из кармана бутылочную гранату. Ему заливало потом глаза. Он утерся рукавом матроски и с лихорадочной поспешностью вставил в гранату запал. Потом медленно занес ее над головой.

– Что же ты это делаешь? Спасаться давай! – напомнил ему Федот.

– Спасайся, а мне нельзя. Провода подвести могут. А ты не торчи, убирайся к черту!

– Васька! Друг!.. Да что же ты делаешь? Без тебя и я не прыгну, слышишь?

Федот сорвал с головы фуражку, бросил ее себе под ноги и стал перебираться на платформу. Но только перекинул он ногу через стенку тендера, как рядом из насыпи взметнулся сноп огня. Громыхнул разрыв. Федота подкинуло вверх, завертело кубарем и швырнуло в сторону, под откос.

У самой станции железнодорожная линия разрезает надвое высокий бугор. На бугре стояли и смотрели на бешено мчавшийся поезд японские солдаты. Заметив на платформе Ускова, они обстреляли его.

– Врешь, не остановишь! – погрозил он скуластому низенькому офицеру, почти в упор стрелявшему по нему из пистолета.

А в следующее мгновение офицер и солдаты были уже далеко позади, мимо со свистом пролетел семафор. Колеса платформы загрохотали на стрелках, и с обеих сторон замелькали вагоны, теплушки, цистерны. Потом ослепительные стрелы огня вонзились в небо, тяжело громыхнуло раз и другой, и черно-серая туча дыма повисла над станицей.

Тяжелый, подобный землетрясению гул докатился до сопки, на которой стоял и напряженно следил за паровозом в бинокль Сергей Лазо. До самой последней минуты он видел человека на платформе и медленно опустил бинокль. Подавив гнетущее чувство, молча взмахнул рукой и замер, зорко глядя вперед. И тотчас же на сопке вспыхнул сигнальный костер, а там, где в желтых маревах томилась степь, глухо ударили пушки, поднялись из окопов красногвардейцы Читы и Черновских копей.

Лихой атакой красногвардейцы ворвались в Мациевскую. На станционных путях валялись разбитые составы, бушевало море огня. Страшный взрыв разметал железо и дерево в разные стороны. Обломки вагонов силой взрыва раскидало по всему прилегающему к станции поселку.

Семеновцы бежали на последний перед Маньчжурией разъезд. Сопротивление оказали только японские солдаты, всего неделю тому назад прибывшие к Семенову по приказу своего командования «добровольцами». Все до одного они были переколоты на южной окраине Мациевской.

А ночью на левом фланге спешенные казаки Коп-Зор-Газа, бригады Вихрова-Петелина и Второго Аргунского полка начали штурм Тавын-Тологоя. На этот раз поддерживал их огонь шести красногвардейских батарей. Пробравшийся в тыл противника отряд Бориса Кларка напал на семеновский штаб. Но бойцы отряда погорячились и слишком рано бросились с криками «ура» к штабным палаткам, когда до них было еще метров четыреста. Это и позволило Семенову и его штабным благополучно удрать в Маньчжурию.

В разгаре боя семеновские части на Тавын-Тологое, услышав стрельбу у себя в тылу, пустились в бегство. До самой границы преследовали их, рубили и кололи на бегу разгоряченные удачей казаки. К утру ни одного живого семеновца не осталось на русской земле.

* * *

Утром команда восстановителей железнодорожного полотна наткнулась в кустиках полыни у насыпи на Федота. Весь окровавленный, лежал он без сознания, изредка мыча и всхлипывая. Лицо у него походило на серую маску от облепившей его мошкары. Очнулся Федот только через сутки в полевом лазарете.

– Ожил? – спросил его лежавший с ним рядом в палатке раненый седой шахтер и восхищенно добавил: – Нагнали вы, парень, семеновцам страху. Из Мациевской они как пробка вылетели. Теперь их всех за границу вытурили.

Слова шахтера донеслись до Федота глухо, как из воды. Он с трудом повернул к нему забинтованную голову, пожевал губами и сказал:

– Оглох я. Говори громче.

Шахтер нагнулся к самому его уху и закричал:

– Натворили, говорю, вы дел-то! Семеновцы пятки мажут, в Харбин удирают… Были бы у советской власти свои Георгиевские кресты, обязательно бы ты крест получил.

Федот сердито заворочался на койке.

– Ты меня в герои не производи, – голос его рвался. – Вот если бы Васька Усков уцелел, того следовало бы наградить. Будь моя воля, я бы ему всю грудь Георгиями увешал.

Федот глотнул из кружки холодного чая и рассказал шахтеру про то, что сделал Усков.

Шахтер, выслушав его со сдержанным восхищением, на которое способны только люди его суровой профессии, сказал:

– Эх, и человек же жил на свете!

…Все еще слабый, Федот крепко спал, когда зашли навестить его Лазо и Василий Андреевич. Седой шахтер первым делом передал им рассказ Федота. Оживленное лицо Лазо стало грустным и строгим. Он взволнованно провел рукою по ершику волос и сказал Василию Андреевичу.

– Наш долг с тобой – сделать все, чтобы память о подвиге Ускова сохранилась для будущих поколений. Может, не раз еще придется в этих степях отстаивать советским людям рубежи родной земли. Так пусть же знают они, как сражались и умирали здесь первые красногвардейцы в грозный восемнадцатый год.