Тревожною жизнью зажили пограничные станицы после ухода молодых казаков на Даурский фронт. За Аргунью появились шайки китайских хунхузов. Они разоряли казачьи заимки в Маньчжурской, Трехречье, грабили и убивали китайских купцов. К лету Аргунь сильно обмелела, и хунхузы стали наведываться на русскую сторону. Заезжая далеко в глубь Восточного Забайкалья, они нападали на золотые прииски в тайге. Много старательских артелей вырезали они в тот год.

В первой половине мая среди ясного дня угнали хунхузы общественный косяк из поселка Михайловского и на виду у пахавших в степи казаков переправили его через Аргунь. А через неделю дошла очередь и до Мунгаловского.

Человек сорок вооруженных до зубов грабителей облюбовали на выгоне гулевых кобылиц, ходивших под старым чепаловским Беркутом. По утреннему туману с диким гиканьем прогнали они косяк мимо Бородинской заимки. Хозяин заимки немедленно послал своего работника известить об этом Чепаловых.

В Мунгаловском народ расходился от воскресной обедни, когда работник прискакал туда. Тотчас же казаки, имевшие в косяке своих кобылиц, снарядились в погоню. Другие казаки, и в том числе Северьян Улыбин, поехали помочь им. Повел их Елисей Каргин.

Они настигли хунхузов под вечер на берегу Аргуни и атаковали в конном строю. Хунхузы встретили их огнем ручных пулеметов, убив коня под Епифаном Козулиным. В полной растерянности мунгаловцы повернули назад и скрылись за ближайшим бугром.

Потерпев неудачу, казаки наотрез отказались преследовать хунхузов дальше. Напрасно уговаривал их Каргин идти за границу, соблазняя богатой добычей. Вооруженные в большинстве одними клинками, они не рискнули на это и отправились домой. Каргин, Северьян Улыбин и Епифан обругали их трусами и отстали от них, решив заехать в станицу Чалбутинскую к родственникам Епифана, братьям Волгиным. У них Епифан надеялся выпросить коня для обратной дороги.

Волгиных было три брата: Христофор, Евлампий и Александр. Жили они все вместе и слыли в станице первыми богачами. Христофор за русско-японскую войну имел три Георгиевских креста, младший – Александр – вернулся с германской в чине хорунжего. Евлампий из-за бельма на левом глазу к строевой службе не годился, но славился как замечательный джигит и охотник. В Трехречье Волгины арендовали у китайцев целую падь. Там они сеяли хлеб, косили сено и держали весь свой скот. Появление хунхузов заставило их перегнать свои стада на русскую сторону, на тесный и бедный выгон, в пыль истоптанный станичным скотом. Братья проклинали хунхузов на чем свет стоит.

Мунгаловцев они встретили радушно. Узнав, какой случай привел их в Чалбутинскую, все трое вызвались ехать с ними отбивать косяк. Каргину и Северьяну это предложение сразу пришлось по душе, но Епифан согласился лишь после того, как Волгины пообещали заседлать для него одного из лучших коней. Тотчас же Христофор послал гонцов за соседями, которых решили взять к себе в компанию.

Ночью, перед рассветом, отряд из десяти человек вброд перешел Аргунь и, минуя пограничный китайский кордон, направился в глубь Трехречья. До полдня держали они путь по Хайларскому тракту. Не обнаружив следов косяка, круто повернули на восток и пошли к синеющим предгорьям Хингана. Скоро начались густые заросли орешника. Миновав их, наткнулись в глухом ущелье на поле цветущего мака. На крохотном участке зеленели грядки редиски и лука. Старый китаец в широкополой соломенной шляпе поливал их из жестяной лейки. При виде казаков он затрясся всем телом, выронил из зубов серебряную ганзу и начал отвешивать им поклон за поклоном.

– А, здрасьте, давно не видались, – рассмеялся Евлампий и спросил его по-китайски о хунхузах.

Старик быстро, с присвистом, залопотал что-то на своем языке и все показывал обкуренным пальцем на ближний косогор. Евлампий перевел его слова. Старик говорил, что еще по утренней росе какие-то люди прогнали через косогор много лошадей. Казаки заторопились, погнали коней.

Выехав на возвышенность, они убедились, что старик сказал правду. Трава была примята множеством копыт. Кое-где попадался еще не засохший конский помет.

– Теперь догоним, – уверенно заявил Евлампий, – хунхузня гонит косяк не в Хайлар, а через хребты на Цицикар.

К вечеру перевалили два лесистых хребта, оставили за собою студеный и быстрый Хаул и заночевали в заброшенном балагане углежогов. Назавтра, во второй половине дня, увидели казаки далеко впереди себя темное облачко. Оно тихо двигалось и уходило широкой травянистой падью к далеким сопкам. – Вот они, разбойники! – закричали враз Христофор и Евлампий. – Сами умыкались и косяк умыкали. Скоро ночевать остановятся.

Хорошо зная местность, Волгины безошибочно определили, где остановятся на ночлег хунхузы, и решили, что торопиться незачем. Измученный двухсуточным перегоном без отдыха, косяк шел из последних сил. После короткого привала казаки быстро настигли его и скрытно двигались по его следам.

На ночевку хунхузы остановились на берегу Дербула – средней реки Трехречья. Выбрали они сухую, просторную луговину, над которой возвышалась скалистая сопка с деревом на макушке. С одной стороны луговину огибало узкое длинное озеро, протоком соединявшееся с Дербулом, с другой – обступил болотистый лес. Загнанные на луговину лошади могли всю ночь пастись без присмотра.

На сопке хунхузы поставили часового, а сами развели костры и занялись приготовлением ужина. Казаки спешились и осторожно приблизились по кустам к биваку, от которого чуть ли не на версту пахло поджаренным на бобовом масле луком.

Залегли и начали совещаться. Решили, что ночью Евлампий и Каргин с Епифаном заберутся на сопку и снимут часового. Тем временем все остальные залягут на бугре за лесом и на берегу озера. Когда рассветет, с сопки начнут бить хунхузов на выбор. Они кинутся либо в лесок, либо к Дербулу, и тогда начнется по ним стрельба с трех сторон.

В полночь Евлампий, как кошка, взобрался на сопку и задушил часового без малейшего шума. Следом за ним поднялись туда Каргин с Епифаном. К их приходу Евлампий уже успел обшарить и раздеть догола хунхуза и, сидя под деревом, связал в узел его пожитки.

Летняя ночь прошла скоро. Сизый туман, что с вечера лежал неподвижно над Дербулом, всколыхнулся, поплыл. Скрылись из виду лес, луговина и озеро. Некоторое время сопка стояла, как островок, среди клубящегося тумана. Но туман поднимался все выше, и скоро волны его сомкнулись над ней, опахнув казаков холодной сыростью. Хунхузы проснулись, забормотали гортанными голосами. Один из них полез на сопку сменять часового. Казаки слышали, как сыпались из-под его ног камни, но как ни вглядывались, увидеть его не могли. Наконец он вышел на самый гребень и окликнул часового. Евлампий, не колеблясь, ответил по-китайски. Голос его показался хунхузу подозрительным. Он взял на изготовку карабин и, сделав два-три шага, опять что-то крикнул. В эту минуту туман разорвало, и Каргин увидел часового всего в пяти шагах от себя. Из-за соседнего камня приподнялся Евлампий и метнул в хунхуза свой охотничий нож. Нож угодил ему прямо в грудь. Хунхуз удивленно ахнул, схватился за рукоятку ножа и упал лицом вниз. Не успел Каргин глазом моргнуть, как Евлампий уже сидел верхом на убитом и проворно шарил в его карманах. Из одного кармана вывалился красный шагреневый бумажник. Евлампий, воровато косясь на Каргина и Епифана, схватил его.

– Чур пополам! – азартно прохрипел Епифан.

– А этого не хочешь? – показал ему Евлампий кулак и спрятал бумажник за пазуху.

Туман уходил. В редеющей пелене его казаки увидели толпящихся под сопкой у дымных костров хунхузов. Было до них не больше ста шагов. Евлампий устроился поудобней с ружьем, размашисто перекрестился.

– Ну, помогай Бог, – и выстрелил в рослого хунхуза с маузером на боку.

Хунхуз дернулся в сторону и упал, повалив составленные в козлы карабины.

Раздался второй выстрел. Это Каргин срезал толстого с лунообразным лицом хунхуза, упавшего прямо в костер. Не пропала даром и пуля Епифана. От нее свалился и долго сучил ногами в желтых крагах третий хунхуз.

Остальные в панике бросились врассыпную. Большая часть хунхузов скрылась в леске. Но человек десять побежали к Дербулу. Из них только половина достигла прибрежных кустов и там полегла, перемеченная пулями из-за озера.

В леске долго хлопало болото, трещала чаща. Потом все стихло. Минут через десять загремели выстрелы по залесью. Хунхузы сунулись было там на чистое место, но, потеряв троих, снова забились в чащу.

– Теперь к Дербулу попрут. Назад не вернутся, – заявил Евлампий, подымаясь из-за камней, и спокойно начал спускаться с сопки к биваку хунхузов. Следом за ним пошли и Каргин с Епифаном.

Когда хунхузы кое-как перебрались через Дербул и разбежались по лесу, приехали на бивак и остальные казаки. Они собрали брошенное хунхузами оружие, переловили лошадей, сняли с них треноги и вместе с косяком погнали на север, к Аргуни. Достигли ее берегов они только на третий день. Там лошадей и оружие продали китайским купцам.

На деньги, вырученные от продажи своей добычи, Каргин с Епифаном купили китайской мануфактуры, много байхового чая в фунтиках и по два ведра китайского спирта. Переночевав в Чалбутинской и оставив косяк на станичном выгоне, они выехали в Мунгаловский на взятой у Волгиных телеге. Всю дорогу подвыпивший Епифан покрикивал на коней и говорил Каргину и Северьяну:

– Здорово это у нас получилось! В неделю заработали кучу всякого добра.

– Не в этом дело, – ответил ему Северьян, – главное, что косяк отбили, за народ постояли. Ведь в косяке-то с одной только нашей улицы под Беркутом ходило до сорока кобыл. Сколько бы моих соседей вконец разорилось, кабы не мы?..

Приехали в Мунгаловский они поздно вечером. Расставаясь, Каргин предупредил их:

– Много не хвастайтесь. За самовольную поездку за границу может крепко нам нагореть, если в совдепе дознаются.

* * *

Утром Епифан чуть свет отправился к Чепаловым. Встретившей его в кухне Дашутке приказал:

– Давай буди своего свекра, порадовать его я пришел.

Когда из спальни, заспанный и недовольный, вышел Сергей Ильич в войлочных туфлях на босу ногу, Епифан сказал:

– Хоть и не дорожишь ты своим сватом, а сват, паря, для тебя постарался. Мы ведь с Елисеем да с Северьяном косяк у хунхузов отбили. Ты да братья Волгины человек пятнадцать хунхузов ухлопали.

– Да что ты говоришь? – изумился Сергей Ильич. – Спасибо, Епифан, спасибо! Вот это радость так радость! Давай садись да завтракать будем, на радостях оно и выпить не мешает.

За завтраком Сергей Ильич спросил Епифана:

– Поживились вы, наверно, на этом деле? Много добра-то хапнули?

– Да, добыли разной всячины, – удовлетворенно протянул Епифан.

У Сергей Ильича завистливо сверкнули глаза.

– Везет же вам! Не сеяли, не жали, и на тебе… И золотишка добыли?

– Не без этого…

Сергей Ильич совсем расстроился и принялся жаловаться на своих сыновей, которые тоже могли бы знатно поживиться, если бы не отказались преследовать хунхузов.

– Да трусы они у тебя порядочные, – поудобнее усаживаясь на диване и придвигая к себе поближе графин, сказал Епифан. – И в кого это они у тебя, сват, недотепами такими уродились?

– Ты говори, да только знай, что говоришь! – сердито закричал Сергей Ильич. – Ты недотеп-то в другом месте поищи, – и наполовину недопитый графин убрал из-под носа Епифана.